Жанр: Триллер
Трэвис Мак-Ги
...и сюда.
Она подвела меня к окну. Заставила почти прижаться лбом к стеклу.
Отсюда, с высоты всех этих этажей была видна гавань с лесом мачт на
стоянках. Гуля показала мне, откуда отсчитывать. Седьмая с краю. Там
тихонько покачивалась на волнах "Лань", чуть меньше, чем в полумиле и
двенадцатью этажами ниже.
- А где Говард? - спросил я.
- Живет на яхте.
- А ты - живешь здесь?
- Уже месяц. Это студия моей лучшей подруги. Она уехала на континент,
ее мама умирает от рака.
- Так. Дай-ка я сам. А я здесь, видимо, для того, чтобы спасти брак?
Она отошла от окна и опустилась на тахту, покрытую
апесьлиново-оранжевым пледом. Поднесла руки к горлу, переглотнула.
- Не совсем так, Трэв.
- Что тогда?
- Возможны только две вещи. Только две. Первая: я сошда с ума. Или
Говард хочет убить меня.
Мысль была и в самом деле безумная.
- Говард? Дж. Говард Бриндль, господи боже мой!
Она глянула на меня с мрачной торжественностью и я увидел две
маленькие слезинки, дрожащие в ее глазах.
- Я пыталась убедить себя, что вернее первое. Я предпочитаю думать,
что я сумашедшая. Но я не могу! Впрочем, говорят, что сумашедшие все не
могут поверить в свое безумие, так что я не исключение. Но я просто не
могу...
Она ткнулась лицом в ладони и разрыдалась по-настоящему, сгибаясь все
сильнее, вздрагивая всем телом. Каштановые волосы рассыпались по спине.
О'кэй, Мак-Ги, мастер спасения-на-водах, спасай теперь жизнь дамы.
Выбор у нее небогат. Безумие или смерть.
Говард Бриндль? Говард?
Давай, Гуля. Выкладывай. Все, как есть.
2
Я направился прямо в гавайский яхт-клуб, который размещался в самом
конце длинного пирса. Служащий внимательно изучил мой членский билет
Бискайского Королевского клуба и почтительно вытянулся. Да, сэр,
разумеется, любой член Бискайского Королевского имеет право на все
привилегии членов местного клуба, сэр.
Я сказал, что хочу лишь посмотреть, нет ли в порту моих флоридских
друзей. Он отослал меня к смотрителю порта, а тот развернул передо мной
огромную подробную схему подвластной ему территории стоянок и предложил
посмотреть. К занятым местам стоянок были прикреплены кнопками ярлыки
находившихся там яхт с описанием, имени владельца, сроком и тому подобным.
Нельзя сказать, чтобы я никого не знал. Но три большие яхты я знал не
слишком хорошо, а четвертую не знал вовсе. Чем больше стоит яхта, тем
большей команды она требует. Как у старого Маккимбера, ныне покойного. Он
держал на яхте команду до шести человек. Сто пятьдесят футов. Семьсот
тысяч сверкающих долларов на ходу и минимум сотня тысяч в год на зарплату
и текущие расходы. Но зато он побывал всюду, где хотел: Португалия,
Ривьера, Греция со всеми островами, Папеэте, Акапулько. Он мог жить на
яхте, в гостинице на побережье, где угодно. Он мог снятся с якоря в любой
час дня и ночи. И всегда в сопровождении одной из своих дам: высокой,
ослепительной блондинки. Но он никогда не пускался в круизы. Это его
нервировало, говорил он. Ему не нравилось просыпаться среди ночи от
непрерывного покачивания, скрипа и скрещета.
Издав возглас удовлетворения и радости, найдя место стоянки "Лани", я
осведомился у хозяина, на яхте ли Бриндли, и он ответил, что, насколько
ему известно, на яхте живет только мистер Бриндль. Я поблагодарил его и
отправился приветствовать Доброго Старого Говарда.
"Лань" тихонько покачивалась в U-образном маленьком доке, тщательно
принайтованная, с намертво закрепленным рулем. На яхту вели маленькие
сходни. Я подошел вплотную и крикнул:
- Говард! Говард, ты дома?
Он вынырнул из носовой кабины, где у него в тенечке помещался
шезлонг. Секунду или две он таращился на меня, ничего не соображая, но в
следующий миг его широкое лицо озарилось широкой белозубой ухмылкой, а
карие глаза зажглись искренней радостью.
- Мак-Ги! Ах ты, сукин сын! Как ты здесь оказался? Заходи.
Я уже наметил себе некий план действий, не слишком детальный, но и не
слишком смутный. И совершенно правдоподобный. Личная доставка неких
безобидных документов и выдача заверенного чека прежде, чем истратишь все
деньги. Обычная услуга старого друга старому другу.
Достав из ледника превосходное пиво, мы уселись в тенечке, вдыхая
запах яхты и прислушиваясь к шуму порта. На Говарде не было надето ничего,
кроме красных плавок. За то время, что мы не виделись, я уж и забыл о его
размерах. Из него можно было бы выкроить двоих Мак-Ги. Кажется, ему теперь
было около двадцати семи. Чистое, сильное тело почти лишенное
растительности. Загорелая гладкая кожа. Ленивый взгляд. Слой жирка. Но это
впечатление обманчиво. Говард относился к тому физическому типу людей,
который под жиром прячут железные мускулы. Несмотря на медвежьи размеры,
такие люди очень быстры, ловки и сильны. Типичный легкоатлет, вышедший в
тираж. Я как-то играл с Говардом в волейбол на Лодердейлском пляже. Что
может быть лучше: натянуть сеть, очертить поле на мягком теплом песке и
разыграть пару мячей погожим днем. Я дурачусь подобным образом только
тогда, когда чувствую себя в отличной форме, а это, похоже, бывало все
реже и реже в последние годы. Завсегдотаи площадки обрадовались новичку,
как кошка мыши, и вознамерились всласть погонять его. Не тут-то было!
Старина Говард метался за мячами, гасил свечи, перехватывал подачи с
ловкостью и неутомимостью профессионала, смеясь во все горло, выкрикивал
что-то при броске, словом получал истинное удовольствие. Он даже не
запыхался.
Однажды вечером, за неделю примерно до свадьбы с Гулей, он рассказал
мне о своей футбольной карьере. Из-за каких-то дисциплинарных трений он
играл в свой звездный год в Гайнесвилле только три игры из девяти. Играл
защитником. Нельзя сказать, чтобы это был разумный запланированный выбор.
Просто его пригласили в "Дельфин" и он не смог отказаться.
Тогда, на верхней палубе "Молнии", наслаждаясь ночью и звездным
небом, он сказал мне: "Тренера просто держали меня за щекой, Трэв. Как
запас. Они прожужжали все уши о моих природных данных и таланте. И не
пускали в игру. Мне не дали ни одного шанса показать себя: какая тут, к
черту, карьера? Но теперь уж все равно."
А теперь он жадностью расспрашивал меня о Майере и Алабамском Тигре,
о Джонни Доу и Чуки, и Артуре, и обо всех знакомых в Бахья Мар. Улучив
минутку, я поинтересовался как можно невиннее:
- А где Гуля? Бегает по магазинам?
Мы с Гулей условились, что лучше будет, если Говард не будет знать о
нашем с ней разговоре и вообще о встрече.
Он скосил глаз на одну из своих огромных ручищ, рассматривая ногти на
пальцах.
- Она не живет на яхте, - ответил он наконец.
- Проблемы? - спросил я.
Быстрый взгляд в мою сторону, новая пауза.
- Уйма.
- Бывает. Вздор и пустяки. Вы оба славные ребята, легко разберетесь.
- Не знаю, не уверен. Тут вещи иного сорта... Я хочу... Я хочу
сказать, что в самом деле не знаю, что можно предпринять, Трэв. Не знаю,
как с этим управиться. Давай не будем об этом, о'кей?
- О'кей, только что ты, все же, имеешь в виду? Если ты хочешь
поговорить, то я перед тобой. Если ты хочешь, чтобы я говорил с ней, то я
опять здесь. Она где, в Оахо?
Поморщившись, он протянул руку и показал.
- Она на двенадцатом этаже вон той громадины. Кайлани Тауэрс. Студия
одиннадцать-двенадцать. Какая-то ее школьная подруга, Алиса Дорк. Это ее
студия, сама она в отъезде.
- Что ты хочешь, чтобы я сказал ей?
- Я не говорил, что хочу, чтобы ты...
Он прервал сам себя, сосредоточенно отколупывая краску с доски.
- В чем дело, Говард? Я готов не лезть в ваши дела, если ты против.
Твои мышцы все еще годятся на то, чтобы вышвырнуть меня с яхты?
- Ладно, Трэв, - сказал он наконец деланно-бодро. Поднявшись с
кресла, он заметил: - Это займет минут пятнадцать-двадцать. Ты никуда не
торопишься?
- Вроде бы нет.
Он усмехнулся и принялся вышагивать по каюте взад и вперед. Его
светло-коричневые волосы были зачесаны назад и почти закрывали шею. Я
заметил, что со лба он начал лысеть, что придавало его лицу некую
значительность. Я вдруг подумал, что здесь он тоже наверняка слывет
славным и услужливым парнем, каким был и в Бахья Мар. Мышцы, если они
есть, годятся на очень и очень многое.
Он говорил, а я тем временем неспешно и радостно оглядывал "Лань".
Досадно, что больше таких яхт не строят. Не из-за того, что не могут, а
просто мало у кого найдутся деньги, чтобы оплатить постройку. Но радость в
моем взгляде постепенно угасала, пока не исчезла совсем. Все дело в том,
что мне никогда не удавалось довести до ума старушку "Молнию" - всегда
оставалось что-то, что нужно было отремонтировать еще вчера, а иногда и
позавчера. А "Лань" была великолепна всегда, всегда выглядела невероятно
респектабельно.
Ее линии были почти такими же, как у сорокашестифутового Родез
Фиберглас Моторсейлора выпуска 1972, но "Лань" имела на десять футов
больше в длину и на шесть - по основной оси. Не говоря уже о том, что
тоннаж у нее был в два раза больше, чем у Родез. Это была устойчивая яхта,
она могла быть использована как рабочая, а если вам приходило в голову
тащить груз на дизелях, она могла спокойно пройти три тысячи миль, делая
восемь или девять узлов.
То, что я видел сейчас, было все той же яхтой, но в таком состоянии,
будто ее трепало всеми волнами не один год. Деревянная обшивка рассохлась,
металл был сильно трачен ржавчиной; краска пошла трещинами, а кое-где
облупилась; лак потускнел, палубу пятнали маслянные разводы, а на парусах
проступали кольца бледно-зеленой плесени. Словом, чтобы привести яхту в
порядок, потребовалась бы не одна сотня часов работы, причем работы долгой
и нудной. Море беспощадно, а для него не существует понятия "не-ремона".
Всякое занятие, связанное с водой, обязывает к ежедневному и планомерному
"наведдению лоска". Если я живу на "Молнии" безвылазно, я занимаюсь
чисткой, надраиванием, смазкой и проверкой самое меньшее два часа в день -
не считая обычной домашней уборки.
"Лань" была похожа на дородную, обычно ухоженную матрону, которая
волею обстоятельств около двух недель провела без мыла, расчески и
макияжа, да еще и спала все ночи в одежде. Она все еще поражала
воображение, но была весьма взъерошена.
Ничего подобного не было, пока эта дама принадлежала Теду Левеллену.
Совсем не к такому обхождению привыкла она, когда, бывало, мы снимались с
якоря и бороздили воды всего побережья залива Ла Паз в Калифорнии. Кроме
Теда, меня с нами были Джо Делладио, инженер-электронщик из Мексики, и
Фрэнк Хейс, конструктор и подводник.
Может быть, Левеллен и не собирался брать меня в то свое путешествие,
но, судя по всему, я был единственный из его знакомых, который
действительно не боялся акул. Два его младших партнера уверяли, что нет,
только до первой встречи с этими хищниками. К тому же, близился сезон
штормов. Я рекомендовал взять также и Майера, мне в пару, и пятым в
команду вошел Майер.
Первым же вечером в уютном салоне "Лани" Тед рассказывал нам о своих
исследованиях и старых документах, которые он раскопал в судовых журналах,
письмах и архивах.
В архивах Мадрида и Амстердама он нашел отчет о том, как века назад
голландские пираты потопили несколько испанских галеонов, захватив столько
добычи, что едва не утонули сами. Их атаковал Кромвель, тоже в ту пору
промышлявший пиратством, на двух английских судах. Они застали голландцев
как раз на северо-северо-востоке залива Ла Паз, недалеко от берега.
Голландское судно, отяжелевшее от золота, было неповоротливо и
тихоходно, к тому же оно почти сразу получило пробоину на самой
ватерлинии. Кромвель вытался удержать судно на плаву абордажем, но не
успел, и оно утонуло вместе со всем золотом. Несколько матросов-голландцев
сумели доплыть до берега, и по меньшей мере двое вернулись домой.
Профессор Левеллен полагал, что пираты затопили около двенадцати миллионов
в золоте и серебре. Левеллен собрал воедино разноречивые свидетельства
трех архивов, наложил английскую карту на нидерландскую и получил
приблизительный район поисков.
По его словам нас вовсе не поджидали живописные останки древнего
судна с россыпями сокровищ, мирно лежавшие на дне моря. Шторма и течения
давно разбили дерево в щепки и разметали обломки. Но тяжелый металл не
могло уволочь далеко, и где-то в намеченном районе он должен в конце
концов обнаружить себя. Нас ожидали сложные и долгие поиски на глубине от
семидесяти до ста триднати футов.
- Я уверен, весь металл остался единой группой на дне вне зависимости
от того, что случилось с самим кораблем, - заявил Левеллен. - Корабельные
пушки и золото пошли на дно одновременно и лежат рядом. Они - наш
ориентир. Но я должен предупредить, что это сложный, а иногда безнадежный
труд. Мы можем вовсе не найти ничего. Если вы против, я оплачиваю ваши
обратные билеты, без вопросов, жалоб и сожалений; если - за, мы будем
работать вместе. Если нам улыбнется удача, пятьдесят процентов всех
ценностей следует мне, по шестнадцать - Джо и Фрэнку и по девять вам с
Майером. Если нам удастся вытянуть на всех два миллиона, вы получите по
180 тысяч каждый. Если - ничего, то мы просто хорошо проведем время, и это
не будет стоить вам ни гроша.
Я взглянул на Майера. Майер поджал губы, наморщил лоб и спросил:
- Какими это судьбами, Тед, ты заполучил такую ширарную яхту?
- Да вот посчастливилось, - ухмыльнулся он.
- Вопрос по существу, а Левеллен? - подмигнул я.
Он в упор посмотрел на меня, и этот взгляд я запомнил надолго. Он
выглядел, как выглядят все профессора: мягкий, педантичный, вежливый и
суетливый. Он смотрел на меня из-под выгоревших на солнце бровей, сквозь
светлые длинные ресницы. Однажды я спасал большую голубую цаплю. Какие-то
кретины прострелили ей крыло мелкой дробью. После того, как мне удалось
наконей поймать и спеленать ее своим плащем, засунуть под мышку, а
свободной рукой сжать ее огромный смертоносный клюв, она затихла и только
смотрела на меня не мигая. В этом взгляде была вся гамма испуга и надежды.
Что я собираюсь делать? Захочу ли я убить и съесть ее, как другие? Или
помогу? Страх плескался в глубине ее мутно-золотистых, широко раскрытых
глаз.
Левеллен пожал плечами и отвел взгляд. Но за те несколько секунд, что
он смотрел на меня, мне открылся совершенно новый человек.
- В конце концов, вы имеете на это право, - сказал он. - На Багамах
было три намеченных места. Мы с Гулей обследовали их, тогда еще на
"Телепне". Одно оказалось пустышкой. Из другого мы извлекли шестнадцать
фунтов серебра в слитках. А из третьего добыли семьсот золотых монет,
мексиканской чеканки. Потом нам пришлось срочно удирать - новое
правительство Нассау имеет дурное обыкновение забирать себе сто процентов
найденного клада. Я обошел несколько нумизматических раритетов... Теперь
не время, джентельмены, обсуждать, как и когда я оберну находку в обычные
деньги. Достаточно всем знать, что я смогу это сделать... Если, конечно,
будет, что оборачивать. Я думаю, что скорее всего, будет. А на то золото,
вернее, на часть его, я купил "Лань".
Майер вздохнул и кивнул, соглашаясь. Вот так мы начали свою работу.
Делладио устроил нам "крышу" - официальные геодезические исследования
шельфа. "Лань" стала на якорь в намеченной бухте. Мы отметили буйками
район поисков. Работа велась со старого неповоротливого ялика, который
Делладио и Хейс оснастили мощным мотором и генератором, и, разумеется,
воздушным компрессором для наполнения балонов аквалангов.
Мы располагали прочной пластиковой трубкой длиной в двести с лишнем
футов и два дюйма в диаметре, открытой с одного конца и особо устроенной с
другого. Процедура поиска состояла в том, что намеченный конец
закреплялся, а весь шланг спускался вниз, пока над поверхностью воды
оставалось не более фута. Тогда вниз по шлангу спускался электронный зонд,
а наверху у монитора кто-нибудь следил за показаниями по мере того, как
зонд проходил древние наслоения песка, ила и тому подобного.
Мы работали на намеченном участке, на всякий случай проверяя все щели
в пределах тридцати футов от границы. И старались не думать, что простой
математический расчет показывает, что три квадратных мили требует сто
двадцать тысяч погружений. А нас было всего пятеро. Мы с Майером больше
мешали, пока не научились управляться с вертким шлангом. Но уже через
неделю мы знали, когда надо остановиться и как осторожно вытащить наверх
электронный зонд, не повредив содержимого. В итого, после того, как мы
основательно сработались, у нас получалось пять погружений в час. Но мы не
могли работать больше восьми часов в день, так что за день выходило сорок
погружений. Майер заметил, что работая все семь дней в неделю, нам
понадобится не менее восьми лет, чтобы исследовать весь район.
Мы менялись попарно каждый час или каждые пять погружений, в
зависимости от того, что получалось раньше. Погода стояла самая
подходящая. Но труд был настолько тяжел, что мы уже начинали временами
забывать, а для чего мы это, собственно, делаем. С наступлением сумерек мы
помечали буем место последнего погружения, а затем, беря за координатные
оси мыс, далеко вдававшийся в море и "Лань", неподвижно стоявшую на якоре,
отмечали место на сетке на тот случай, если с буем что-нибудь случится.
Предосторожности были не излишни, хоть мы и спорили на этот счет
бесконечно. Сто двадцать тысяч погружений вполне достаточно, нам не
хотелось делать одно и тоже дважды. Затем мы возвращались в бухту, смывали
соль и ил, готовили ужин на десятерых, съедали его с азартом тиранозавров,
и не меньше получаса сидели погруженные в нирвану, отвалясь от стола,
чувствуя себя совершенно разбитыми и несчастными, зато сытыми.
Мы старались не думать, что будет, если мы наконец увидим
долгожданные показания. Само собой подразумевалось, что "Лань" немедленно
встанет рядом с буем, а мы начнем понемногу поднимать металл на борт, но
как долго придется это делать, не хотел думать никто. Была, правда, идея
собрать все под днищем в крепкую металлическию сеть, закрепить у борта и
таком виде вывести из бухты, а там разобраться.
Вокруг нас постоянно сновали акулы. Это был самый распростаненный тип
мелководья. Я бы, пожалуй, чувствовал себя неуютно, если бы мы работали в
стоячей воде. Но через всю территорию поисков проходило сильное течение, и
каждое новое погружение можно было делать выше по течению, таким образом
всегда оставаясь в чистой воде с хорошей видимостью. К тому же все запахи
и колебания тут же уносились прочь. Мне никогда не хотелось
экспериментировать в стоячей воде с тигровыми или леопардовыми акулами. Но
они охотились гораздо дальше от берега, чем находились мы.
Конечно, мы видели их достаточно часто: как и все хищники, акулы
регулярно обходят свои владения. Но они приплывали, описывали большой
круг, изучая нас с нескрываемым любопытством, и уплывали снова. Нет ни
одного дикого созданья, за исключением таракана, которое любило бы
гастрономические новинки. Если еды вдоволь, оно предпочитает есть то, что
ест всегда. Все то, что движется, смотрит и производит шум не так, как
делает это обычная еда, не стоит того, чтобы его пробывать. Кто его знает,
какое оно на вкус. Зачем же рисковать?
Однажды к нам явилась стая барракуд и, застыв без движения в потоке,
созерцала нас около часа скорее с любопытством исследователя, чем хищника.
У всех существ есть немного свободного времени, в которое их не донимает
ни голод, ни враги, ни забота о потомстве. Это время исследований и игры.
Играют дельфины. Играют обезьяны. Играют выдры. Играют все молодые
млеаопитающие. Барракуды стояли вокруг и смотрели, как детвора смотрит на
строительство дома или замену кабеля; но через час, почевствовав первые
признаки голода, они умчались по своим делам.
Жуткие ненасытные хищники глубин имеют незаслуженно дурную славу. Я
слышал, как один человек похвалялся, что он честно занимался любительскими
подводными изысканиями - в списанном с какого-то склада старом костыме. И
вот однажды, в заливе Голливуда на него, мирного исследователя, напал
ужасный, кровожадный осьминог с щупальцами чуть ли не девяти футов длиной.
Чушь! Осьминоги милы и застенчивы. Пойманные врасплох, они подбирают все
свои щупальца поближе к голове, рискуя в них запутаться и умереть от
удушья и медленно-медленно удаляются от вас на безопасное расстояние. Но
если сидеть тихонько и не пугать их, вы можите увидеть тот же фильм,
прокрученный наоборот.
Когда погода испортилась, поднялся ветер и нагнал такие волны, что
при каждом погружении наш ялик грозил перевернуться, а если не
перевернуться, то отдрейфовать к берегу, мы решили устроить себе выходной.
К тому же запасы наши истощились, и непогода была самым удачным поводом
для экскурса на побережье. Тед, Джо и я были рады нежданному перерыву и
решили прогуляться, а Майер с Фрэнком остались на яхте, увлекшись
шахматами. Накануне Майер, к своему изумлению, ивидел, как Фрэнк, играя
черными, разыгрывает вариант югославской защиты, о котором Майер до сих
пор и не подозревал. Они вошли в азарт и на нас не обращали ни малейшего
внимания.
Мы убрали с ялика оборудование и направились к берегу, горя
нетерпением увидеть чьи-нибудь лица и услышать чьи-нибудь голоса кроме
наших собственных, уже поднадоевших.
Джо немного знал эти места. Поэтому, повинуясь ему, мы направились в
заведение, объединяющее в себе кемпинг, спортивную базу и рыбачий клуб.
Называлось все это почему-то Клуб Пикадоров. Джо там приняли с истинно
мексиканским восторгом, кто-то немедленно одолжил ему свой невообразимо
розовый "джип", и Джо умчался в город за покупками, объяснив нам, что на
побережье нам все обойдется дороже. Мы не возражали. Поэтому мы с Тедом
уселись за столик в маленьком и уютном баре, если только можно так назвать
приютившийся у ресторана павильончик под большим полосатым тентом.
Плетеные столы и стулья создавали ощущуние, что ты попал на старый
дагерротип. Серые рваные тучи неслись в низком небе, ветер был горячий и
влажный.
Я выпил изрядную порцию какой-то штуки из фруктового сока и джина,
которая здесь именовалась Осо Негоро, "черный медведь". Штука оказалась
убойной силы. Когда пьешь подобные коктели, уж точно знаешь, что
действительно, непрележно, именно пьешь. После такой выпивки наутро
просыпаешься с ощущением, что стоит только чуть качнуть головой - и твоя
черепушка скатится с плеч, как спелая дыня с грядки.
После нескольких недель постоянного колыхания, сопровождаемого либо
погружением в воду, либо яростным солнцепеком, простое сидение за столиком
с хорошей выпивкой кажется просто нирваной. Я был в восторге от всего: от
бара, коктейля и даже собутыльника, хотя Тед не из тех людей, у которых от
джина пробуждается красноречие.
Я никак не мог понять, с чего бы это мне так чертовски хорошо, и
высказал эту мысль вслух. Ощущение было совсем иное, чем то, когда я
чувствовал себя просто в хорошей форме. С чего бы это, поинтересовался я.
- Сердце, - кратко объяснил профессор Левеллен. Я потребовал
подробностей, и Тед пояснил, что человеческое сердце работает иначе при
частых погружениях, чем в обычных стандартных условиях. При работе на
глубине серечная мышца укрепляется, и сердце выходит на оптимальный ритм,
при котором сильно повышается процент кислорода, нагнетаемый в кровь. -
Твое сердце бъется теперь размереннее и сильнее, ты дышишь реже и глубже,
Трэв. Поэтому и весь организм работает сейчас лучше, чем когда-либо
прежде.
Резон в этом объяснении, конечно, был. Решив, что Тед наконец
разговорился, я уже было хотел было обсудить с ним наши шансы на успех,
как некий обломок местной команды рыбаков-американцев шумной толпой
ввалился в заведение. Выглядели они как настоящие искатели приключений:
пропахшая морем одежда, темно-коричневый загар, дубленая солью кожа,
куртки, перемазанные моторной смазкой и рыбьей кровью. Поскольку погода не
распологала не то что к лову, но дже просто хотя бы к выходу в море, их
снаряжение показалось мне несколько надуманным.
Столпившись у стойки, они стали громогласно требовать выпивки на
ломанном испанском и одновременно во всеуслышание обсуждать друг с другом,
как старина Чарли гарпанул во-от такенную леопардовую акулы, а этот идиот,
этот молокосос Педро недотравил марлинь, перетянул, и еще его счастье, что
отделался сначала растяжением кисти, а потом парой выбитых зубов. И как
старина Том потерял "три-сто-доллар" на снаряжении и снастях в погоне за
какой-то неведомой гигантской рыбой, которую никто так толком ни разу не
видел, но не сомневается, что онп существует. Они пили, болтали и бранили
погоду, которая портит их дорогостоящие дни любимого отдыха и любимого
спорта.
Конечно же, они заметили нас, скромно сидящих за столиком в углу, и,
ручаюсь, добрая половина их похвальбы была адресована нам. Время от
времени мы ловили на себе косые взгляды: они проверяли, производят ли на
нас должное впечатление и одновременно вытались вычислить, кто мы такие и
откуда взялись. Мы явно не вписыв
...Закладка в соц.сетях
