Жанр: Триллер
Патрик кензи святыня
... упругая кожа, густые темные волосы, так и энергичная
быстрая походка, но он оказался просто моложавым стариком лет шестидесяти, если не
больше.
- Да, вы определенно не туда попали.
- Почему вы так считаете?
- Потому что я знаю всех клиентов фирмы, а вас я не знаю.
- Я новый клиент, - сказал я.
- Сомневаюсь, - сказал он.
- Да нет, правда.
- Вранье собачье, - сказал он, одарив меня снисходительной улыбкой,
обнажившей его прекрасно запломбированные белоснежные зубы.
Когда он сказал "фирма", я догадался, что речь идет не о финансовом учреждении.
- Я вот травму получил, - сказал я, приподнимая руку на перевязи. - А я
барабанщик группы "Ружья и розы", роковой группы. Слыхали про такую?
Он кивнул.
- У нас вчера вечером концерт был во Флите, и кто-то запустил петарду в
неположенном месте, и вот теперь мне требуется адвокат.
- Серьезно?
- Да.
- Барабанщика группы "Ружья и розы" зовут Мэтт Сорем, и вы на него вовсе не
похожи.
Шестидесятилетний фанат группы "Ружья и розы"? Как такое возможно? Везет
мне, нечего сказать!
- Был Мэтт Сорем, - сказал я. - Был. Но у них с Экслом размолвка вышла, и
тогда привлекли меня.
- Играть в Флит-центре? - сказал он, когда мы уже достигли 38-го этажа.
- Да, приятель.
Двери открылись, но он заблокировал их, просунув руку между створок.
- Вчера вечером во Флит-центре "Кельты" сражались с "Быками". Я знаю. У меня
там абонемент. - И он опять широко улыбнулся мне. - Кто бы ты там ни был, молись
господу богу, чтобы лифт спустился в вестибюль раньше, чем там окажутся
охранники!
Он вышел и не сводил с меня глаз, пока двери не начали закрываться. За его
спиной я успел прочитать выведенные золотом фамилии на табличке: "Гриффин,
Майлс, Кеннили и Бергман".
Я улыбнулся и прошептал: "Дезире!"
Он рванулся вперед, опять просунул руку в дверь лифта, и створки снова
раскрылись.
- Что ты только что сказал?
- Вы меня слышали, мистер Гриффин. А может, называть вас просто Дэнни?
36
Его кабинет имел все, в чем нуждается преуспевающий делец, кроме, может быть,
ангара для личного реактивного самолета. Однако если бы он захотел, то кабинет
вместил бы и самолет.
Приемные перед кабинетом были пусты, если не считать одинокой фигуры
секретаря мужского пола, заполнявшего кофейными фильтрами многочисленные
кофейные автоматы, расставленные по приемным. Где-то вдали гудел пылесос.
Дэниел Гриффин повесил в шкаф пальто и пиджак, после чего обошел стол, такой
огромный, что мне показалось, будто размеры его исчислялись в ярдах. Он уселся и
сделал мне знак сесть напротив.
Я продолжал стоять.
- Кто вы? - спросил он.
- Патрик Кензи, частный детектив. Если вы интересуетесь моей биографией,
можете осведомиться о ней у Чезвика Хартмана.
- Вы знакомы с Чезвиком?
Я кивнул.
- Уж не вы ли помогли его сестре выпутаться из неприятной ситуации в
Коннектикуте несколько лет назад?
Я взял в руки со стола стоявшую с краю тяжелую бронзовую фигурку и принялся
рассматривать ее. Это было изображение какого-то восточного божка или же
мифологического персонажа - женщина с короной на голове, но с лицом,
обезображенным свисавшим с него вместо носа слоновьим хоботом. Женщина сидела
скрестив ноги, глядя на рыбу, выпрыгнувшую из моря прямо к ее ногам. Четыре руки
женщины держали соответственно боевой топорик, бриллиант, бутылочку с
притиранием и свернувшуюся кольцом змею.
- Шри-ланкийское? - спросил я.
Подняв брови, он кивнул:
- В то время это, конечно, называлось Цейлоном.
- Угу, - сказал я.
- Что вам от меня надо? - спросил он.
Я взглянул на фотографию красивой улыбающейся женщины, на другую, где были
взрослые дети и целый выводок безупречных в своей прелести внучат.
- За республиканцев голосуете? - осведомился я.
- Что?
- Фамильные ценности, - сказал я.
- Я не понимаю.
- Что надо было Дезире? - спросил я.
- Боюсь, что вас это совершенно не касается.
Он приходил в себя после полученного возле лифта шока - голос его окреп, а в
глазах опять засверкало праведное негодование. Скоро он вновь начнет мне угрожать
охранниками, так что придется нанести ему удар под дых.
Я обошел стол и, сдвинув настольную лампу, сел на столешницу, так что нога моя
свешивалась в дюйме от его ноги.
- Дэнни, - сказал я, - если б у вас с ней было простое свидание, вы ни за что бы
не выпустили меня из лифта. Вам надо скрыть какую-то ужасную тайну. Нечто
огромное, постыдное и противозаконное, за что вас можно упрятать в тюрьму на веки
вечные. Пока что я не знаю, что именно вы скрываете, но мне известно, как действует
Дезире, и известно, что она и пяти минут не потратила бы на ваши дряблые гениталии,
если б не получила взамен нечто существенное. - Наклонившись к нему, я ослабил
узел его галстука и расстегнул ему воротничок. - Так что признавайтесь.
Над его верхней губой показались капельки пота, а сжатые челюсти слегка
обмякли.
Он сказал:
- Вы слишком много себе позволяете.
Я поднял бровь:
- И это все, что вы можете мне сказать? Ну, тогда держись, Дэнни.
Я спрыгнул со стола.
Он отпрянул в своем кресле, откатив его от меня, но я повернулся к нему спиной и
направился к двери. Там я оглянулся:
- Когда я через пять минут позвоню Тревору Стоуну и расскажу ему, что вы
трахаете его дочь, может, передать ему что-нибудь от вас лично?
- Вы не посмеете.
- Не посмею? Да у меня есть снимки, Дэнни.
Все-таки приятно наносить сокрушительные удары.
Рука Дэниела Гриффина поползла вверх, и он несколько раз глотнул. Он вскочил с
такой стремительностью, что кресло его крутанулось, а он простоял секунду, опершись
о стол и глотая кислород.
- Вы работаете на Тревора? - выговорил он.
- Раньше работал, - сказал я. - Теперь - нет. Но телефон его у меня записан.
- И вы, - сказал он звенящим голосом, - остались ему верны?
- Вы вот не верны! - сказал я, издав короткий смешок.
- Я про вас спрашиваю.
Я покачал головой:
- Я не люблю его и дочь его не люблю, и, насколько я знаю, оба они могут
пожелать моей смерти сегодня в шесть часов вечера.
Он кивнул:
- Это опасные люди.
- Знаете что, Дэнни? Расскажите мне что-нибудь, чего я еще не знаю. Что вам
полагается сделать для Дезире?
- Я... - Он покачал головой и отошел к маленькому холодильнику в углу. Он
наклонился к холодильнику, и я вытащил пистолет и снял его с предохранителя.
Но он вытащил из холодильника лишь бутылку "Эвиана". Выглотав с полбутылки,
он вытер рот тыльной стороной руки. Когда он увидел пистолет, глаза его
расширились. Но я лишь пожал плечами.
- Он очень дурной, мерзкий человек, и он умирает, - сказал Гриффин. - Мне
приходится думать о будущем. Приходится думать о том, в чьи руки перейдут его
деньги, когда он умрет. Кто станет держателем кошелька, если угодно.
- И немалого кошелька, - заметил я.
- Да. В один миллиард сто семьдесят пять миллионов долларов по последним
подсчетам.
От этой цифры я несколько оторопел. Такая сумма, наверное, одна может
заполнить грузовик или банковский сейф. А возможно, в грузовик или в сейф она и не
уместится.
- Так это уж не кошелек, - сказал я. - Это прямо национальный валютный
запас!
Он кивнул:
- И деньги эти надо куда-то направить, когда он умрет.
- Бог мой, - сказал я. - Вы собираетесь изменить его завещание.
Он отвел глаза и стал смотреть в окно.
- Или же вы уже его изменили, - сказал я. - Ведь и он изменил завещание после
покушения на него, не правда ли?
Не сводя глаз со Стейт-стрит и задней стороны "Сити-Холл-Плаза", он кивнул.
- Он вычеркнул Дезире из завещания?
Опять кивок.
- К кому же теперь переходят деньги?
Никакого ответа.
- Дэниел, - повторил я, - к кому же теперь переходят деньги?
Он махнул рукой.
- На разнообразные нужды пойдут - университетские стипендии, библиотеки, на
медицинские разработки - всякое такое.
- Чепуха. Бескорыстием он не отличается.
- Девяносто два процента всего капитала пойдет в частную трастовую компанию
его имени. Как адвокату мне поручено каждый год снимать оттуда известный процент
и направлять его в вышеуказанные медицинские учреждения. Прочее остается в
трастовой компании и приумножается.
- Какие же это медицинские учреждения?
Он оторвал взгляд от окна.
- Специализирующиеся на криогенных разработках.
Я чуть было не расхохотался.
- Так этот полоумный хочет, чтобы его заморозили?
Он кивнул:
- До тех пор, пока не найдут средство от рака. А проснувшись, он все равно будет
входить в число богатейших людей планеты, потому что одних только процентов с его
капитала хватит на то, чтобы покрывать инфляцию вплоть до трехтысячного года.
- Погодите-ка, - сказал я. - После смерти, или там замороженный, или еще
какой-нибудь, разве сможет он следить за тем, как расходуются деньги?
- То есть разве сможет он уберечь их от хищения, если на них позарюсь я или тот,
к кому перейдут дела после меня?
- Да.
- Следить за этим станет частная аудиторская фирма.
Я на секунду прислонился к стене, пытаясь осмыслить услышанное.
- Но эта аудиторская фирма приступает к делу лишь после его смерти или
замораживания. Так?
Он прикрыл глаза и кивнул.
- И когда же состоится морозильная процедура?
- Завтра.
Я засмеялся, настолько дико и обидно это мне показалось.
- Не смейтесь. Он сумасшедший, но смеяться над ним или сбрасывать его из-за
этого со счетов не стоит. Лично я не верю в криогенные разработки. Но что, если я
ошибаюсь, а он, напротив, прав? Знаете, мистер Кензи, он еще попляшет на наших
похоронах.
- Только если вы не измените завещание, - сказал я. - В его плане есть одна
прореха, не правда ли? Даже если он и проверит завещание перед тем, как лезть в этот
свой холодильник, или как там эта штука называется, вы все равно сможете его
изменить или заменить его другим завещанием, не правда ли?
Он сделал несколько глотков из бутылки "Эвиана".
- Дело щекотливое и трудное, но возможное.
- Чудесно. Где же теперь находится Дезире?
- Понятия не имею.
- Ладно. Берите пальто.
- Что?
- Вы едете со мной, Дэниел.
- И не подумаю! У меня назначены встречи.
- В моем пистолете несколько пуль, у них там тоже назначена встреча. Ясно?
На Стейт-стрит мы взяли такси и двинулись против потока машин утреннего часа
пик в направлении Дорчестера.
- Вы давно работаете на Тревора? - спросил я.
- С семидесятого года.
- Больше, чем четверть века, - подсчитал я.
Он кивнул.
- И прошлой ночью вы все это кинули псу под хвост ради того, чтобы
прикоснуться к телу его дочери.
Рука его поползла вниз - он теребил складку брюк, пока отворот их не лег на
начищенный до блеска ботинок так, как надо.
- Тревор Стоун, - сказал он и откашлялся, - это чудовище. Люди для него -
это вещи ему на потребу. Хуже, чем вещи. Он их покупает, продает, торгует ими, а
потом, когда они больше не нужны, он выбрасывает их в мусорный бак. Дочь его,
признаюсь, я долго считал полной его противоположностью. В первый раз, когда мы с
ней занялись любовью...
- Когда это было?
Он поправил галстук.
- Семь лет назад.
- Когда ей было шестнадцать.
Он глядел на разделенные сеткой полосы движения на автостраде.
- ...я решил тогда, что она ангел небесный. Безупречно красивая, добрая,
участливая - словом, как раз те качества, которых не хватало отцу. Но с течением
времени я понял, что это все игра. Что она просто хороший лицедей, лучше, чем ее
отец. А по существу ничем от него не отличается. Но, будучи пожилым, давно
утратившим наивность человеком, я пересмотрел свой взгляд на ситуацию и,
насколько это было возможно, использовал ее в своих интересах. Дезире использует
меня, я же - ее, и оба мы молим Господа о скорейшей кончине Тревора Стоуна. - Он
улыбнулся. - Может быть, она и не лучше своего отца, зато красивее и в постели с ней
куда забавнее.
Нельсон Ферраре взглянул на меня мутным взглядом и почесался через ткань
халата. В открытую дверь на меня пахнуло застарелыми запахами пота и плохой еды,
пропитавшими его квартиру.
- Так ты хочешь, чтобы я присмотрел за этим парнем?
Дэниел Гриффин выглядел жутко испуганным, сам Нельсон еще не успел его
напугать, хотя и должен был бы. Напугала его квартира Нельсона.
- Ага. До полуночи. Три сотни баксов.
Он протянул руку, и я вложил в нее банкноты.
Он отступил от двери со словами:
- Заходи, старичок.
Я толкнул Дэниела Гриффина через порог, и тот неверными шагами направился в
гостиную.
- Прикрутишь его наручниками к чему-нибудь там при необходимости, Нельсон.
А бить не надо. Совсем не надо, ни капельки.
Нельсон зевнул:
- За три-то сотни я ему и завтрак сделаю. Жаль, повар я никудышный.
- Это возмутительно! - воскликнул Гриффин.
- А в полночь пусть отправляется на все четыре стороны, - сказал я Нельсону. -
Ну, бывай.
Нельсон повернулся и захлопнул дверь.
Идя по коридору, я сквозь тонкие стены его жилища расслышал слова:
- Здесь ведь у нас разговор короткий, дружок. Тронешь дистанционный пульт - я
тебе руку ржавой пилой оттяпаю.
Обратно в центр я поехал на метро - из гаража на Кембридж-стрит, места ее
постоянной дислокации, мне надо было забрать мою машину "порше 1963",
отреставрированную тем же образом, что и "фалькон" Джея, - потихоньку, деталь за
деталью, и так в течение многих лет, пока машина не приобрела пристойный вид.
Через какое-то время я понял, что меня занимает не столько результат, сколько сам
процесс реставрации. Как сказал однажды мой отец, указывая на здание, в
строительстве которого он принимал участие еще до того, как стал пожарным: - На
все это здание целиком я плевать хотел, но вот видишь этот кирпичик, Патрик? А вот
здесь их целый ряд на третьем этаже, видишь? Это я их клал. Я их первый в руки брал.
И они меня переживут.
Так и случилось. Труд и его результат всегда переживают того, кто трудился. Это
тебе подтвердит любая тень древнеегипетского раба. И вероятно, думал я, опуская
крышу своей машины, именно с этим Тревор и не может смириться. Потому что,
насколько я разбираюсь в его делах (а разбираюсь я в них очень слабо - ведь они так
многочисленны и разнообразны), шансы его получить бессмертие весьма невелики. Не
похоже, чтобы он был строителем. Он был покупателем, продавцом, пользователем, но
кофейные зерна в Эль-Сальвадоре и доходы, ими приносимые, теряют вещественность,
едва этот кофе выпивается, а деньги тратятся.
Какие кирпичи хранят тепло твоих пальцев, Тревор?
Какие возлюбленные хранят в памяти твои черты, вспоминая тебя с радостью и
нежностью?
Где твой след на этой планете?
И кто скорбит о твоем уходе?
Никто.
Я держал в бардачке сотовый и позвонил по нему Энджи на сотовый в "краун
Виктория". Но она не ответила.
Припарковавшись возле дома и включив сигнализацию, я поднялся наверх, сел и
стал ждать.
В последующие два часа я десятки раз набирал ее номер, даже проверял свой
телефон, дабы удостовериться, что кнопка звонка нажата. Она была нажата.
Возможно, у нее села батарейка, уговаривал я себя.
Но тогда она воспользовалась бы адаптером, подключив его к зажигалке.
Да, но если ее нет в машине...
Тогда бы она позвонила мне сюда.
Ну, может быть, ей некогда или рядом нет телефона.
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, я немного посмотрел "Фокусы", но даже
Харпо, охотящийся на женщин на океанском лайнере, ни даже ожидание четырех
братьев Маркс, разыгрывающих из себя Мориса Шевалье, чтобы сойти на берег с
украденным паспортом певца, не помогли мне сосредоточиться на картине.
Я выключил телевизор и видео и опять набрал номер сотового.
Не отвечает.
И так продолжалось весь день. Не отвечает. Полная тишина - лишь звонки на
другом конце, которым вторит звон в моих ушах.
А потом - молчание, громкое, издевательское молчание.
Молчание сопровождало весь мой обратный путь к Уиттьер-Плейс для встречи с
Дезире в шесть часов.
Энджи была мне не просто коллегой и партнером. И не просто лучшим моим
другом. И не просто любовницей. Без сомнения, она была всем вышеназванным - но
она являлась для меня и чем-то неизмеримо большим. С той недавней ночи, когда мы с
ней занимались любовью, я стал догадываться о том, что связывающее нас чувство - а
связывало оно нас давно, возможно, с самых ранних лет, - не только нечто редкое, но
и священное. Почти все во мне начиналось и кончалось Энджи.
Без нее, не зная, где она, как она, я не только съеживался до половинных размеров,
я превращался в ничто.
Дезире. Дезире скрывается за этим молчанием. Я был в этом совершенно уверен. И,
как только я ее увижу, я собирался всадить пулю в ее коленную чашечку и заставить
отвечать на мои вопросы.
Но Дезире, шептал мне внутренний голос, очень умна. Помнишь, как однажды
выразилась Энджи? "Она ничего не делает просто так". Если за исчезновением Энджи
скрывается она, если она где-то задержала, скрутила ее, значит, она хочет использовать
ее в качестве разменной монеты, выторговывая себе что-нибудь. Она не станет просто
убивать ее. Это ей ничего не даст. Невыгодно.
Я съехал с автострады на эстакаду, ведущую к Сторроу-драйв, и повернул вправо,
чтобы, объехав Леверетт-Серкл, очутиться на Уиттьер-Плейс. Но еще до объезда я
подрулил к тротуару, приглушил двигатель и минуту-другую размышлял, подсчитывая
шансы и риски и одновременно заставляя себя немного отдышаться, утихомирить
бурление крови в венах, подумать.
Кельты, шептал голос, вспомни кельтов, Патрик. Они были безумцами. Кровь
кипела в их жилах, и в первом веке до новой эры твои предки терроризировали Европу.
Потому что эти кровожадные безумцы в боевой раскраске пьянели от битвы. Все
боялись кельтов.
И так было до Цезаря. Юлий Цезарь спросил своих воинов: что это болтают о
дикарях, которые повергают всех в страх и трепет в Галлии, Германии, Испании,
Ирландии? Рим никого не боится.
Но и кельты никого не боятся, отвечали воины.
Слепая, безрассудная храбрость всегда уступит уму и расчету, сказал Цезарь.
И он послал пятьдесят пять тысяч солдат против четверти миллиона кельтов в
Алезии.
И те вышли на битву. Глаза их были налиты кровью, они были голы и вопили от
ярости и возбуждения и презирали смерть.
И батальоны Цезаря разбили их в пух и прах.
Применив умную тактику и расчет, совершенно хладнокровно войска Цезаря
победили безумных, стойких и бесстрашных кельтов.
Проезжая с триумфом по улицам Рима, Цезарь обронил, что никогда еще не
встречал военачальника храбрее Верцингеторикса, командующего кельтской армией в
Галлии. И наверное, для того, чтобы похвала его прозвучала возвышеннее, Цезарь во
время триумфального шествия все время помахивал отрубленной головой
Верцингеторикса.
Так ум в который раз победил грубую силу. Ум подчиняет себе сердце. Оголтело
ринуться подобно кельту, прострелить колено Дезире и ждать от этого каких-то
результатов - глупее глупого. Дезире - тактик. Дезире - это Рим.
Бурление крови во мне прекратилось, кровь подернулась льдом. Я сидел, слушая
звук работавшего вхолостую мотора, а справа от меня катила свои воды Чарльз-Ривер.
Пульс мой стал реже. Руки уже не дрожали.
Это ведь не кулачный бой, говорил я себе. Из кулачного боя ты возвращаешься
окровавленным, твой противник окровавлен несколько больше, но обычно, если ему
так хочется, он готов к новым сражениям.
Но у нас это война. А чтобы победить на войне, надо отрубить противнику голову.
И все будет кончено.
- Как настроение? - спросила меня Дезире, выходя из дома Джея с
десятиминутным опозданием.
- Превосходное! - Я улыбнулся.
Остановившись возле машины, она восхищенно присвистнула:
- Роскошь какая! Хотелось бы мне, чтоб погода была теплее, чтобы можно было
поднять верх!
- Мне тоже бы хотелось.
Прежде чем открыть дверцу, она легонько погладила ее, потом открыла и, влезая,
коротко чмокнула меня в щеку.
- Где мисс Дженнаро?
Перегнувшись через мою руку, она провела пальцами по деревянной отделке руля.
- Мисс Дженнаро решила еще пару деньков погреться на солнышке.
- А что я говорила! Только вот билет пропал. Мы взлетели на эстакаду
автострады, после чего свернули на трассу 1, слыша позади себя автомобильные гудки.
- Мне нравится, как вы водите, Патрик. Очень по-бостонски.
- Я и есть бостонец, - сказал я. - Бобоед до мозга костей.
- Нет, вы только послушайте этот двигатель! - восхитилась она. - Рычит, как
леопард!
- Я и машину купил из-за этого. Обожаю рычанье леопардов.
Она хмыкнула, издав тихий гортанный звук.
- Надо думать!
И, положив нога на ногу, откинулась в кресле.
На ней были голубые узорчатые джинсы, темно-синяя кашемировая кофта
навыпуск и с капюшоном и коричневые мягкие мокасины. Ее духи пахли жасмином, а
от волос шел запах хрустких яблок.
- Ну что, - спросил я, - развлеклись по возвращении?
- Развлеклась? - Она покачала головой. - Все время после приземления
просидела взаперти в этой квартире! Боялась нос высунуть до вашего приезда! - Она
вынула из сумочки пачку "Данхилла". - Не возражаете, если я закурю?
- Нет. Мне нравится сигаретный дым.
- Бывший курильщик? - Она щелкнула зажигалкой на приборной доске.
- Скорее борющийся с пристрастием к никотину.
Мы проскочили Чарльзтаунский туннель, и перед нами выросли огни Тобинбриджа.
- По-моему, не стоит так строго порицать наши слабости и пристрастия.
- Вы в этом уверены?
Она закурила и втянула в себя дым, издав явственно слышимый свистящий звук.
- Абсолютно уверена. Все мы смертны. Не правда ли?
- Насколько мне это известно, да.
- Так зачем же бороться с вредными привычками? Зачем какие-то из них -
пристрастие к алкоголю, героину, никотину, сексу, наконец, назовите что угодно -
особо выделять, делая из них жупел и пугая этим детей, если мы не отказываемся жить
в больших городах, где воздух полон токсинов и дыма, если мы едим
высококалорийную пищу или, черт меня возьми, являемся гражданами самой
индустриальной страны в мире?
- Резонно.
- Если я и умру от этого, - она потрясла в воздухе сигаретой, - то, по крайней
мере, это будет мой собственный выбор. Тут уж ничего не попишешь - сама руку
приложила, сама и отвечай. Все лучше, чем угодить под грузовик во время пробежки
трусцой.
Я невольно улыбнулся:
- Мне не доводилось слышать такой забавной аргументации.
Мы выехали на Тобин-бридж, и пролеты моста напомнили мне Флориду, там тоже
физически ощущаешь под собой водную стихию. И не только Флориду это
напоминает, нет. Ведь именно здесь погибла Инее Стоун, исходя криком, когда пули
впивались ей в тело, раня жизненно важные органы, именно здесь глянула она в глаза
безумию и матереубийству, хотя о последнем она могла так и не узнать.
Инее. Была ли ее гибель частью замысла или же не была?
- Так что же, - сказала Дезире, - назовем мою философию нигилизмом?
Я покачал головой:
- Нет. Фанатизмом, насквозь пропитанным скептицизмом.
Она улыбнулась:
- Хорошо.
- Рад, что вам понравилось мое определение.
- Я это о том, что все мы смертны. И умрем, хотим мы этого или нет. Уж такова
жизнь.
И, перегнувшись ко мне, она бросила мне на колени что-то мягкое.
Мне пришлось дожидаться уличного фонаря, и только тогда я понял, что это, -
такой темной была материя.
Это была футболка. На ней белыми буквами были написаны слова "Пожар на
бойне", а правое плечо было спущено, так что еще немного - и футболка соскользнула
бы с ее владелицы.
Дезире уперлась пистолетом мне в ширинку и склонилась ко мне так низко, что
моя ушная раковина ощутила прикосновение ее языка.
- Не во Флориде она, - сказала Дезире, - а в яме. Она еще жива, но умрет, если
вы не выполните в точности то, что я вам прикажу.
- Я убью тебя, - шепнул я, когда подъем на мост, достигнув вершины,
закончился и начался спуск к другому берегу.
- Так все вы, мальчики, говорите.
На объезде Марблхедского перешейка, когда океанские волны ревели и бились о
скалы внизу, я на секунду заставил себя забыть об Энджи. Я прогнал мучившие меня,
одна другой страшнее, картины, я утихомирил черные тучи тревоги, грозившие
поглотить меня, и проговорил:
- Дезире...
- Да, так меня зовут. - Она улыбалась.
- Вы желали смерти вашего отца, - продолжал я. - Прекрасно. В этом есть хоть
какой-то смысл.
- Спасибо.
- Хоть и с оттенком человеконенавистничества и индивидуализма, одним словом
- социопатии.
- Красиво выражаетесь!
- Но ваша мать... Зачем вам нужна была ее гибель?
Ответила она, не задумываясь, и голос ее прозвенел колокольчиком:
- Ну, знаете, как это бывает между матерью и дочерью... Вся эта скрытая
ревность... Пропущенные детские утренники в школе, ссоры насчет места в шкафу...
- Я вас серьезно спрашиваю.
Одну секунду пальцы ее задумчиво барабанили по стволу пистолета.
- Моя мать, - сказала она, - была очень красивой женщиной.
- Знаю. Я видел фотографии.
Она фыркнула:
- Что там фотографии! Фотографии - это отдельные моменты. Мама была не
просто красавицей, ты, сыщик хренов, она была воплощенной элегантностью,
воплощенной грацией и воплощенной любовью без границ. - Дезире втянула в себя
воздух.
- Так зачем вам нужна была ее гибель?
- Когда я была еще маленькой, мама взяла меня в город. "Девичник" - так она
это называла, день только для девочек. Мы устроили пикник на Лугу, ходили по
музеям, пили чай в "Ритце", катались на аттракционах в Паблик-Гарден. Это был
чудесный день. - Она поглядела в окно. - А часа в три мы наткнулись на ребенка. Он
был моего возраста - а было мне тогда лет одиннадцать. Китайчонок, и он плакал
навзрыд, потому что кто-то из проходящего мимо школьного автобуса бросил в него
камень и камень попал ему в глаз. И моя мать - я никогда этого не забуду - прижала
его к груди, плача вместе с ним. Плакала она беззвучно, но слезы текли по ее щекам, а
кровь мальчика пачкала ей блузку. В этом была она вся, Патрик. - Дезире отвернулась
от окна. - Она плакала из-за других.
- И за это вы ее убили?
- Я не убивала ее! - прошипела Дезире.
- Нет?
- У нее машина сломалась, кретин! Понятно тебе? Это не планировалось. Она не
должна была находиться в машине с Тревором. Она не должна была умереть.
Громко закашлявшись в кулак, она сделала резки
...Закладка в соц.сетях
