Жанр: Триллер
Зверёныш
...сейф, отсчитал
пятьдесят тысяч. После освобождения устроил Захарьяна сторожем на оптовую базу.
После этого он стал моим рабом, готовым выполнить любое поручение. И вообще,
чем примитивнее человек, тем легче им управлять.
Так, что еще? Есть ещё прокуратура и милиция. Позавчера поздно вечером
мне позвонил один из моих верных оруженосцев осветитель Павел Дроздов (все его
зовут Дрозд) и сообщил, что в кафе был следователь Говоров со своим приятелем и
что этот Говоров беседовал с директрисой.
— Что ему было нужно? — спросил я.
— Распрошивал про девочек и в частности — про Наташу.
— Откуда это тебе известно?
— Эта старая сучка рассказала.
— Послушай, Дрозд, выбирай выражения! — недовольно проговорил я. — Ты
ведь знаешь, что я этого не люблю.
— Извини шеф, с языка сорвалось.
— О чем ещё они говорили?
— Он записал адрес Наташи, в смысле, её родителей, и подруги Наташи.
— Людмилы?
— Кажется. Подожи, у меня тут записано… Да, Людмила Нарусева.
Это сообщение меня озадачило. Я никак не мог понять: каким образом они
вышли на кафе и на Наташу? О наших отношениях знают лишь мои парни да лучшая
подруга Наташи Людмила Нарусева. Через Людмилу они выйдут и на меня. Этого ни в
коем случае допустить нельзя. Я позвонил Захарьяну, назвал адрес Нарусевой и
сказал, чтобы он срочно отправил Людмилу куда подальше.
— Может быть её того? Так надежнее, — предложил он.
— Нет, в этом нет необходимости. Просто, дай денег и отправь. Скажи, чтоб
с полмесяца не появлялась в городе и никому ничего не сообщала. Деньги есть?
— Есть.
— Я потом возмещу с процентами.
— Хорошо, Вадим Вадимович. Сделаю в лучшем виде.
И все же я никак не мог понять: каким образом следователь вышел на кафе и
Наташу? А то, что я не мог понять, меня беспокоило. Как видно, в прокуратуре и
милиции не одни бездари работают. При воспоминании этого слова меня всего даже
передернуло. До этого прокуратура и милиция меня мало беспокоили. Я столько
понаставил им всевозможных ловушек, что не без основания читал — они наверняка
в них запутаются. И вот они едва на меня не вышли. Хорошо, что в кафе оказались
мои парни и я успел предпринять меры, а то бы наверняка вышли. А там недалеко и
до всего остального. Наташу они не найдут. Она прописана у родителей, с
которыми уже два года не поддерживает никакой связи. В их распоряжении есть ещё
телевидение. Но им они обычно пользуются, когда исчерпаны другие меры. И все
равно надо торопиться.
Вечером я съездил на оптовую базу и дал задание Захарьяну.
— Не волнуйтесь, Вадим Вадимович, все сделаю. Когда нужен будет малец.
— Дня через два.
— Хорошо. А я пока подсмотрю, где его можно того.
Итак, через неделю все должно кончится. Будет Зверю достойное
жертвоприношение. За это он освободит меня от мук, изглодавших душу.
Глава вторая: Колесов. Операция Мордобой
.
На следующее утро я был на улице Селезневой у дома 32. На скамейке у
третьего подъезда сидели три старушки и вели неспешную беседу.
— Здравствуйте! — поздоровался я
— Здравствуйте! — недружно ответили они, с любопытством меня
рассматривая.
— Скажите, вы не видели Клавдию Павловну из сорок пятой квартиры? —
спросил я.
— Ну, я Клавдия Павловна, — настороженно отозвалась маленькая, сухонькая
старушка. — А в чем дело?
— Мне необходимо с вами поговорить. Не могли бы мы куда-нибудь отойти.
— А что со мной говорить? Я ничего не знаю, — ответила она, боязливо
оглядываясь на подруг.
— А кто вы такой будете, мил-человек?! — воинственно приосанилась высокая
статная старушка.
Я достал служебное удостоверение, протянул им. Они долго сообща его
рассматривали, даже несколько раз сверили фото с оригиналом. Высокая вернула
удостоверение, спросила:
— Что же вас интересует, молодой человек?
— Об этом я хотел бы поговорить с Клавдией Павловной.
— Клава, пригласи товарища в квартиру, — сказала высокая. По всему, она у
них была старшей. — Неудобно держать человека на улице.
— Да-да, это конечно, — проговорила та, проворно вскакивая. — Пойдемте,
пожалуйста!
Однокомнатная квартира Клавдии Павловны была обставлена старой, давно
вышедшей из моды мебелью, но являла собой образец чистоты и уюта.
— Простите, читала, но совсем запамятовала ваше имя и отчество. Совсем
стара стала — память, как решето.
— Сергей Петрович.
— Пройдемте, Сергей Петрович, на кухню. Там вам будет удобно. Я вас чаем
угощу с черничным варением.
— Нет, спасибо, мне некогда.
— Никаких возражений, — категорично проговорила Клавдия Павловна. — Вы
такого варенья никогда не ели.
Мы прошли на кухню. Я сел за стол. Хозяйка налила воды в большой
эмалированный чайник, ключила электропечь, поставила чайник на конфорку и лишь
после этого села за стол, сказала:
— Слушаю вас, Сергей Петрович.
— Клавдия Пвловна, вы видели недавних постояльцев сорок четвертой
квартиры?
— Это кинщиков-то?
— Да.
— А как же мне их не видеть. Они тут такой трам-тарам устроили.
— Что вы имеете в виду?
— Шумели очень. Особенно этот инвалид.
Бездари! Кретины!
Я до сих пор
по ночам вздрагиваю. Слава Богу, что быстро съехали.
— Как они выглядели?
— Молодые — кудлатые, бородатые и в черных очках, будто слепые. Ночь на
дворе, а они все в очках. Очень они мне не понравились.
— А режиссер?
— Инвалид этот?
— Да.
— Этот ничего, обходительный. Меня все по имени, отчеству.
Извините,
Клавдия Павловна, что доставляем вам беспокойство
. Но тоже странный? Ой,
чайник скипел! Я щас. — Она проворно вскочила, подошла к кухонному столу,
достала пачку чая, насыпала в заварной чайник, залила кипятком, накрыла чайник
вафельным полотенцем, похвасталась: — Индийский. Я его для дорогих гостей
берегу, Сама-то пью всякую всячину. На мою пенсию больно-то не разбежишься.
Верно?
— Да. Сегодня пенсионерам трудно приходится, — согласился я.
Клавдия Павловна села на прежнее место, спросила:
— Так о чем это я говорила?
— О том, что режиссер вам показался странным.
— Вот-вот, я и говорю — странный он какой-то.
— В каком смысле?
— Сам седой, как лунь, лицо сморщенное, а руки молодые.
— Как молодые?
— В так. Как вот у вас, к примеру. Только… Как бы поточней выразиться…
Холеные, вот. Красивые такие, холеные.
— О чем он ещё с вами говорил?
— Да о чем он будет говорить со старухой. Извинялся, как я уже говорила,
за беспокойство, говорил, что этот…, как вот вы сейчас сказывали.
— Режиссер?
— Вот-вот. Говорил, что снимают фильм. Вот и все.
— А мальчика и девочку лет двенадцати-тринадцати здесь не видели?
— Как же не видела. Видела. Очень красивые. Режиссер этот сказал, что это
их основные артисты. Страшный какой-то больно фильм снимали. Бедные дети!
— Почему вы так решили?
— Ночью… Как раз перед тем как старик отдал мне ключи. Ночью мальчик
сильно кричал.
— А девочка?
— Девочки слышно не было, врать не буду. А мальчик кричал, точно.
— Слова какие-то слышали?
— Нет, только крик, протяжный такой, страшный.
— Что ещё вы слышали?
— Остальное, как обычно. Шум, гам, тарарам.
Я достал фоторобот старика-режиссера, показал его Клавдии Павловне.
— Клавдия Павловна, посмотрите повнимательнее. Это тот самый режиссер?
Она долго подслеповато рассматривала портрет, затем прогворила с полной
уверенностью:
— Он самый. Точно.
А потом мы пили чай с черничным вареньем. Оно действительно было
замечательным. Честно признаться, я вообще ел его впервые в жизни.
Не успел я появиться в кабинете, как в него ввалился Дима Беркутов.
— Ты где, Сережа, болтаешься?! — спросил он с возмущением.
— Что значит — болтаюсь?
— А то и значит. Здесь шеф на уши всех поставил, тебя разыскивая.
— Да я вроде говорил, — неуверенно сказал, так как действительно
запамятовал — сообщал ли Рокотову о своих планах на сегодня.
— Вроде, да как бы, — смешно передразнил меня Дима. — Что-то с памятью
твоей стало. Это очень нехороший симптом, Сережа. Определенно.
— Да ладно тебе. Что случилось?
— Ты почему ему ничего об операции не сказал?
— Говорил я, точно помню.
— Вот я и говорю — во избежание более серьезных последствий, тебе надо
срочно к врачу обратиться. Иначе, ты скоро имя любимой жены станешь забывать.
— Да что случилось? Можешь ты толком рассказать?
— Что ж, попробую, — тяжко вздохнул Беркутов. — Утром только сел я за
стол, как вошел шеф. Строго посмотрел на меня.
Чем занимаетесь, Дмитрий
Константинович?
Ну, я, как положено, вскочил, вытянулся во фрунт.
Готовлюсь к
операции, товарищ полковник!
— отвечаю.
Какой ещё операции?
— спрашивает он,
а на лице недоумение, какого я отродясь не выдывал.
Под кодовым названием
Мордобой
, — бодро отвечаю. Как услышал он это слово, сильно рассвирепел, аж
позеленел весь. Что за дурацкие шутки! — кричит. — Где Колесов?!
Должен быть
здесь
, — отвечаю. Он и пошел шмалять по кабинетам. Шум и треск на все
управление стоял, такого, наверное, и при Ватерлоу не было. Потом заглянул в
наш кабинет. Как Колесов появится, сразу ко мне!
О чем я тебе, Сережа, с
великим прискорбием и сообщаю. Иди, клади голову в пасть этого дракона.
— Да пошел, юморист хренов! — сказал я в сердцах, направляясь к двери.
Рокотов сидел за столом и что-то читал. Увидев меня добродушно сказал:
— А, Сергей Петрович, проходи, садись.
Я сел за приставной столик, спросил осторожно:
— Говорят, вы меня искали, товарищ полковник?
— Я?! — очень он удивился. — Кто тебе это сказал?
И я понял, что вновь попался на очередной прикол моего забубенного друга.
— Беркутов, — хмуро ответил.
Рокотов усмехнулся, покачал головой, как бы говоря: Ну вы, ребята,
даете!
.
— Ты его побольше слушай. Что-нибудь интересное сказала соседка из сорок
пятой квартиры? — спросил шеф.
Оказывается, и об этом я ему говорил. Ну и трепло же это Беркутов.
Когда-нибудь он точно дождется. Всякому терпению есть предел.
— Даже очень интересное, — ответил я и рассказал шефу о показаниях
Клавдии Павловны Томилиной. Когда дошел до того места, как свидетельница
обратила внимание на руки режиссера, Рокотов не выдержал, воскликнул с
восхищением, даже гордостью:
— Ай, да Иванов! Каков?! Гений следствия! Не знаю, как там с блондинкой,
а с этим инвалидом он попал в самую точку. Кто-то явно актерствует, пытаясь
сбить нас с толку.
— Я с вами совершенно согласен, — сказал я.
Полковник схватил телефонную трубку, набрал номер, долго слушал, затем
сказал с явным сожалением:
— Нет где-то Иванова. Жаль! Хотел поздравить. Как у вас с операцией?
— Беркутов должен был все подготовить, проинструктировать омоновцев. Все
должно получиться, товарищ полковник.
— Дай-то Бог! Значит, сегодня?
— Да. Захарьян сегодня заступает на дежурство.
— Прикрытие обеспечили?
— Да. В прикрытии будем мы с Беркутовым.
— Ни пуха вам не пера! Да, вот ещё что. Когда будешь писать рапорт об
операции, не указывай название, а то мне перед генералом будет неудобно.
— Я понимаю, Владимир Дмитриевич.
Заглянул в кабинет Беркутова. Он поспешно схватил ручку и сделал вид, что
сосредоточенно пишет.
— Дурак ты, Дима, и не лечишься, — сказал я.
Он оторвался от бумаг, уставился на меня невинными глазками, будто
впервые увидел после долгой разлуки, воскликнул:
— А, это ты, Сережа?! Привет! Что такой смурной? Съел что-нибудь?
— Да пошел ты!
— Как, Сережа, настроение нашего уважаемого шефа? Он все также бодр и
оптимистичен? Все также верит в незыблемость моральных принципов и торжество
закона? Ты ему сказал, что мы с тобой с некоторых пор в этом очень сомневаемся?
Сказал? Ты почему, Сережа, молчишь?
— Мели, Емеля, твоя неделя! — махнул я на него рукой. — Ты
проиструктировал омоновцев?
— А как же. Все в полном порядке. Вон, в бутылке, даже немного осталось.
Будешь?
— Да ты что?! — возмутился я. — Хочешь операцию завалить?!
— Совсем наоборот. Все должно быть придельно приближено к боевой
обстановке. Если два хмыря пришли за водкой, то за версту от них всем должно
быть ясно кто они такие и что им надо. А водка с пивом дают потрясающий
результат.
— Так вы ещё и пиво пили?!
— Я не пил. Они сейчас пьют.
— А где они?
— Отсыхают в комнате отдыха генерала.
— Шутишь?! — не поверил я собственным ушам.
— Сережа, почему такое недоверие лучшему другу?! — вновь погнал картину
Беркутов. — Это даже где-то по большому счету обидно, честное слово! Генерал в
командировке. Я договорился с его Татьяной, заверил её, что парни ничего там не
поломают и побьют, даже не будут пытаться её клеить. Так-что, все на законном
основании.
— Ну, ты даешь?! — только и нашелся я что сказать. — Да, Дима, все хочу
сказать и забываю. Брось ты это шутовство к такой матери. В твоем возрасте это
выглядит слишком несолидно. Ведь будь ты посерьезнее, с твоей головой и твоими
способностями ты бы далеко пошел.
— А зачем, Сережа? Мне и здесь хорошо. И потом, судя по тому, что
происходит в стране, там, куда ты меня хочешь отправить, все сплошные дебилы.
На этот счет есть хорошая русская пословица:
С кем поведешься, от того и
наберешься
. Хорошенького же ты мне желаешь. Не ожидал я от тебя, Сережа,
этого. Никак не ожидал.
Вот и поговори с ним после этого.
В моем производстве есть одно приостановленное уголовное дело. Дело
громкое, наделавшее в свое время шума на всю Россию. Четыре года назад
известный кинорежиссер Владимир Туманов в купе поезда убил из ревности свою
неверную невесту и её случайного любовника, а сам сошел с ума. Сам Туманов по
решению суда был принудительно направлен для лечения в психиатрическую
больницу, а дело приостановлено производством, так как неясны были многие
обстоятельства произошедшего. А их мог рассказать только Туманов. Я несколько
раз звонил в больницу, но получал неизменный ответ:
Пока без улучшений
.
Попросил главврача, как только с Тумановым можно будет общаться, чтобы сразу же
сообщил мне. И вот, наконец, раздался этот долгожданный звонок.
— Николай Сергеевич, у Владимира Ильича Туманова неожиданно наступила
значительная ремиссия и он сам пожелал вас видеть, — радостно сообщил главный
врач.
— Хорошо. Сегодня же буду. Большое спасибо за звонок!
Туманов содержался в специальной больнице для, как принято говорить,
опасных для общества больных. Большиство из них совершили серьезные
преступления. Не откладывая в долгий ящик, я решил туда отправиться.
Двухметрового роста санитар провел меня по длинному коридору, открыл
дверь с табличкой
Комната для свиданий
, проговорил:
— Сжда, пожалуйста!
Это была довольно большая комната, разделенная метровой перегородкой. По
другую её сторону сидел молодой мужчина. Поначалу я его даже не узнал. Четыре
года назад, несмотря на болезнь, это был совсем другой человек, красивый,
цветущий, с пышной шевелюрой. Сейчас на меня смотрел худой болезненного вида,
уже начинающий лысеть мужчина с бледным анемичным лицом. Взгляд его тусклых
глаз не выразил при моем появлении никаких эмоций. Да, транквилизаторы сделали
свое дело. Теперь на его профессии можно будет поставить крест.
— А нельзя ли мне к нему? — спросил я санитара.
— Вообще-то не положено, — нерешительно ответил он.
— Но поймите, не могу же я с подследственным разговаривать через
перегородку.
Санитар какое-то время переминался с ноги на ногу, затем проговорил:
— Тогда вам надо в другую дверь.
— Спасибо!
Я прошел в указанную дверь, подошел к Туманову, сел на соседний с ним,
привинченный к полу табурет.
— Здравствуйте, Владимир Ильич!
— Здравствуйте! — равнодушно ответил он.
— Я старший следователь транспортной прокуратуры Ачимов Николай
Сергеевич. Буду заниматься вашим делом.
— Очень приятно, — все так же равнодушно проговорил Туманов, кивнув, и
часто-часто заморгал. Теперь он только так мог проявлять свои эмоции. Спросил,
отчего-то оглянувшись на дверь: — А правда, что сейчас уже двухтысячный год?
— Правда.
— Надо же. А я думал — обманывают.
— Владимир Ильич, вы помните, что было с вами четыре года назад?
— Да. Знаете, будто все это было лишь вчера. Впрочем, для моего сознания
это так и есть. Скажите, вы, вероятно, считаете, что это сделал я?
— Да, это так. Все говорило именно за эту версию.
— Я так и думал. На вашем месте я бы тоже так подумал. Так вот, прежде
всего хочу заявить, что это сделал не я.
— А кто же?
— Это страшный человек. Дьявол во плоти. Это он мне отомстил за сказанное
мной неосторожное слово. Он пробовался ко мне на фильм
Человек не ко времени
и я назвал его бездарем. Погорячился. Может быть он вовсе неплохой актер, но
только совершенно не подходил на эту роль. У нас срывался график съемок, а все
не было актера на главную роль. Вот я в запале и… Извините!
— Так он актер?
— Да. Работал в каком-то московском театре, но даже фамилии его не помню.
Кажется, зовут Дмитрием. Его хорошо знает моя бывшая жена Ирина Шахова. На
момент, когда мы расстались, она работала в театре Ермоловой.
— Они что, знакомы?
— Более чем. Они любили друг друга. В театральном в одной группе учились.
Да, ещё о нем вам может сказать мой второй режиссер Хмельницкая Клара
Иосифовна. Именно она мне его рекомендовала.
— Хорошо. А теперь подробно расскажите: что все-таки произошло?
— С самого начала?
— Да.
И Туманов стал обстоятельно, неспеша стал рассказывать свою удивительную
историю. Когда же дошел до последней сцены в купе, вновь часто-часто заморгал,
руки пришли в движение, быстро зашарили по коленям, груди, плечам. Смотреть на
это было и больно, и страшно. Я хотел было прекратить допрос во избежание новых
страшных для Туманова последствий. Но постепенно он успокоился. Спросил:
— У вас, Николай Сергеевич, сигареты не найдется?
Я достал пачку
Петр 1
, протянул ему.
— Вот, пожулуйста.
Он долго с интересом рассматривал пачку.
— Какие-то новые. Впрочем, нет, они уже тогда были. Сам-то я курил
гаванские сигары. Да, мог себе позволить. А сейчас видите, что со мной стало? —
Он впервые печально улыбнулся. — Моральный и физический урод.
— Ничего, со временем, думаю, у вас все будет хорошо. Еще не один фильм
снимете.
— Ну, зачем вы так, Николай Сергеевич, — укоризненно проговорил Туманов.
— Что вы меня как ребенка утешаете? Я прекрасно осознаю, что впереди меня ждет
унылая и безрадостная жизнь калеки.
Он закурил, глубоко затянулся.
— А сигареты совсем даже неплохие. Знаете о чем я, порой, думаю?
— О чем?
— Что зря оттуда вернулся.
— Откуда? — не понял я.
— Из небытия, где пребывал целых четыре года. Там по крайней мере нет ни
вопросов, ни проблем. Удивительно, но я совершенно ничего не помню из этих
четырех лет. Абсолютно.
Туманов докурил сигарету, затушил окурок в жестяной формочке для выпечки
кекса, приспособленной здесь для пепельницы, проговорил:
— Что ж, продолжим?
— Если готовы. А то можем перенести на потом.
— Вполне готов… Можете представить мое состояние, когда вернувшись из
ресторана, я обнаружил в купе два трупа? И вдруг услышал за своей спиной
саркастический смех и голос:
Ну как тебе, Володя, мизансцена?! Впечатляет?!
Я
даже не заметил, как он вошел. Обернулся и увидел его лицо. Сколько
мстительного торжества было в нем. Он буквально наслаждался моим горем. Мозг
мой пронзила страшная боль и больше я уже ничего не помню. Вот и все.
Я достал протокол допроса свидетеля и стал записывать показания Туманова.
Через какое-то время в комнату вошел высокий мужчина в белом халате.
— Здравствуйте! Я лечащий врач Владимира Ильича Козинцев Петр Сергеевич.
Извините, но вы скоро закончите беседовать, товарищ следователь?
— Да. А в чем дело?
— Пришли его родители. Ждут. Волнуются. Можете представить их состояние.
— Тогда пусть войдут.
— А можно?
— Можно. Я все равно записываю показания. А Владимир Ильич, в принципе,
свободен.
— Большое спасибо! — поблагодарил врач.
Через пару минут в комнату ворвалась пожилая красивая женщина (Туманов
был в мать).
— Володенька!! — воскликнула она, бросилась к сыну, обняла, прижалась к
груди. — Господи! Какое счастье, что ты вернулся! Я знала, верила, что это
случиться! Милый мой сынок! Родной! Единственный! Как же я счастлива!
— Ну, мама, успокойся! Все хорошо. Все будет хорошо, — говорил Туманов.
Лицо его было по-прежнему неподвижно. Лишь часто моргал, да по щекам текли
слезы.
Следом за женой вошел Туманов старший. Это был седой мужчина крепкого
телосложения с простоватым мужественным лицом. Он подошел к сыну, также обнял
его и хриплым от волнения голосом сказал:
— Ты молодец, сын! Молодец, что выбрался. Спасибо тебе!
Глядя на них, я почувствовал, как к горлу подступил твердый ком, стало
трудно дышать, защипало глаза. Может ли быть прощен тот, кто причинил этим
людям столько горя? Нет, ни в настоящем, ни в будущем ему нет прощения.
Говорят, что даже таким церковь отпускает грехи. Черт знает что такое! Это
какое-то надругательство над сутью жизни.
Вернувшись в прокуратуру, доложил обо всем прокурору.
— Да, дела! — несколько ошарашено проговорил он. — Кто бы мог
предположить? Что думаешь делать?
— Надо срочно лететь в Москву.
— Это ты верно решил, — кивнул прокурор. — Иди, выписывай командировку.
Оформил командировку, позвонил Иванову.
— Сергей Иванович, так складываются обстоятельства, что мне нужно срочно
лететь в Москву, — сообщил я.
— А что такое?
— Возобновил производством одно уголовное дело, приостановленное четыре
года назад. Заговорил бывший подозреваемый, помещенный в свое время в
психиатрическую больницу.
— Что за дело?
— Да ты, наверное, о нем слушал. Известный кинорежиссер Туманов в купе
поезда якобы убил свою невесту и её случайного любовника, а сам сошел с ума.
— Конечно слышал. Так оно у тебя?
— Да. Этот Туманов такое порассказал, что до сих пор голова идет кругом.
— И что же, если не секрет?
Я кратко пересказал показания Туманова.
— Очень интересно, — задумчиво проговорил Иванов. — Когда собираешься
вылетать?
— Завтра утреннем рейсом.
— А когда вернешься?
— Думаю за день обернуться.
— Потом обязательно свяжись со мной.
— Хорошо.
Я купил билет и на следующий день в шесть утра вылетел в Москву.
Ровно в шесть, когда бригадир сказал:
— Шабаш, мужики, кончай это пыльное дело! — я взял заранее приготовленный
пакет, в котором находилась бутылка шампанского, и направился в конец зала.
— Ты куда, Рома?! — удивленно спросил Панкратов.
— Да так. Надо мне, — ответил.
— Он как пить-дать к Люське поперся. — громко проговорил Василий и
дурацки рассмеялся.
— Правда, Рома? — спросил бригадир.
Я приостановился.
— А чего? Я что, кому должен что ли?
— Вот шалава! — воскликнул Панкратов и тоже рассмеялся. — Перед этой
сучкой не один кобель не устоит. Точняк! Казалось такой парень, и того
спонталыку сбила. В таком случае, желаю тебе, Рома, успеха!
— Чего?
— Трахни её, говорю, как следует. Не подкачай! Поддержи честь бригады!
— Да ладно вам.
Сопровождаемый дружным смехом я пошел дальше. Лисьева, к счастью была на
месте. Она уже сняла халат, под которым оказалась нарядное платье с глубоким
вырезом. Да формы у нее, я извиняюсь. Недаром к ней мужики липнут. Я посмотрел
на часы. Десять минут седьмого. По разработанному Беркутовым плану я должен
задержаться здесь ещё полчаса.
— Здравствуй, Люда!
— Да виделись вроде, — ответила она, заинтересованно меня разглядывая.
— Ах, да. Я как-то не того. — Достал из пакета
...Закладка в соц.сетях
