Жанр: Триллер
Удар шаровой молнии
...еще с
премиальными, меня вполне бы устроило, если бы... я не могу уехать, не отомстив за Веру и
еще за одного хорошего парня. Убийство произошло на даче нотариуса, а значит, не без его
ведома.
- Но если ты не согласишься на его предложение и не возьмешь денег, то на тебя снова
начнется охота.
- А кто тебе сказал, что я не соглашусь на его предложение и не возьму денег? Я
отправлюсь скорее всего в Москву, а Нечаев - на тот свет.
Майринг до сих пор не нашел ответа на вопрос, почему он ей помогает?
Почему становится соучастником преступлений, которые совершает эта юная особа?
Почему не пытается ее остановить или как-то образумить? Вопреки своей жизненной
философии, которая выработалась с годами, он искал оправдания и себе, и ей. И легко
находил их, следуя старой мудрой поговорке: "С волками жить - по-волчьи выть".
Родион, исхудавший от страданий, вновь отпустил фараонскую бородку. В один
прекрасный день он протрезвел и сказал себе: "Хватит!" Надел свой лучший костюм,
который ему подарила на день рождения Аида, завязал галстук и отправился в свою
больницу. Оказывается, его никто и не думал увольнять, а, учитывая несчастье, случившееся
с доктором, задним числом оформили отпуск за свой счет.
"Слава Аллаху, опять похож на человека!" - твердила каждый вечер Патимат, когда
сын возвращался с работы.
Он снова стал веселым и общительным, а на получку за май месяц, выданную только
сейчас, купил "Ледяной дом" Лажечникова, изданный в прошлом веке. И две ночи провел за
чтением, с трепетом перелистывая пожелтевшие страницы.
Аида не могла нарадоваться на дело своих рук, она вновь обрела брата, прежнего
Родьку. И на радостях сообщила ему, что они в скором времени переедут в Москву и там он
сможет заниматься частной практикой. Она сама профинансирует аренду и ремонт
помещения и купит брату лицензию.
Родион холодно поблагодарил сестру, но она не обиделась, ведь Родька любил Питер
не меньше, чем она, и его прежде всего огорчил грядущий переезд.
Они сидели в ее комнате под массивным распятием с позолотой, сделанным в
Германии в восемнадцатом столетии, и у Христа было суровое арийское выражение лица.
- На днях мне приснился сон, и он никак не выходит из головы, - поделилась она с
братом. - Дело было зимой. Мы шли по Невскому с Иваном.
Вьюжило. Довольно сильная метель, а проспект абсолютно пустой. Я сказала, что хочу
помолиться, а мы как раз дошли до храма Святой Екатерины. Иван ответил, что подождет
меня на улице. Мне нужно было войти в храм во что бы то ни стало, и я совсем не подумала
о том, что ему придется ждать меня на холоде. В костеле оказалось несколько прихожан,
хотя месса не служилась. По всей видимости, они просто грелись. И тут я заметила на себе
их взгляды. Люди смотрели на меня с осуждением и даже с ненавистью. Я не могла понять, в
чем дело, пока не обратила внимание на свои ноги. Я была в белых валенках ив огромных
галошах. Они были настолько велики, что в них я передвигалась, как на лыжах. Мне стало
невыносимо стыдно. Не знаю, испытывала ли я когда-нибудь что-то подобное... Стыд
причинял физическую боль. Священник указал мне пальцем на дверь. Он тоже меня
презирал и ненавидел. А вот статуя Мадонны за его спиной... Лицо Девы Марии вдруг
ожило.
Она улыбнулась мне и даже подмигнула. Ведь я пришла не к нему, а к Ней. Пришла
помолиться... - В этом месте Аида умолкла. Она опустила одну несущественную деталь. Во
сне у Девы Марии было лицо погибшей барменши.
- Это все? - поинтересовался Родион.
- Пожалуй.
- Тогда нет ничего проще. Галоши - это ключ к разгадке сна. Как известно, галоши
делаются из резины, и их надевают на валенки. В твоем сне галоши - это только символ.
Наш мозг любит подбрасывать нам символы, заменители подлинных предметов,
вызывающих у нас тревогу. В данном случае галоши - это презервативы. Они тоже
резиновые и тоже надеваются. По всей видимости вы с Иваном пользовались
презервативами, а католическая церковь осуждает подобные вещи. Поэтому прихожане и
священник в костеле смотрели на тебя с осуждением, а ты испытывала стыд именно из-за
галош. Сон вызван страхом. Страх не иметь детей. И вот ты уже пожалела об Иване,
оставшемся на холоде. И не случайно ты идешь молиться Мадонне. У кого еще просить о
ребенке? Дева Мария часто изображается с младенцем на руках.
- В моем сне она была без младенца...
- Не важно. Вот, собственно, и все. Наверно, пора уже подумать о потомстве... - Он
вдруг сделался грустным и очень уставшим.
- Родька, ты прямо как Фрейд! Тебе действительно надо кончать бороться с
наркоманами и браться за психоанализ. Это твое призвание. Конечно, бабушка растолковала
бы все по-своему, но ты, как никогда, оказался близок к истине.
- Наверное, ты делала аборт, - произнес он в задумчивости, но тут же спохватился:
- Извини! Просто психоанализ очень похож на детектив, ужасно увлекателен и требует
дальнейшего расследования. Я пойду к себе, ладно?
Она пожелала брату счастливых сновидений и поцеловала его в лоб.
В своей комнате Родион первым делом поставил кассету с "Нирваной". Сел за круглый
письменный стол из дуба, купленный Аидой на Рождество для любимого брата. Попробовал
начеркать на листе бумаги несколько слов по-немецки, но оказалось, что язык, который он
учил в школе ив институте, напрочь забыт. Полез в шкаф за русско-немецким словарем.
Когда он учился в Алма-Ате, то не любил писать писем, а каждый месяц посылал
родителям открытки, исписанные мелким, неразборчивым почерком. Открытки получались
преглупейшего содержания: сдал такой-то зачет, купил себе кроссовки, записался на
такую-то лекцию и так далее. Патимат гордилась сыном, а папаша неплохо "доился",
посылал студенту деньги, и Родион обычно проматывал их с друзьями в кабаке за один день.
Однажды он написал, что у него не ладится с языком и он никак не может сдать зачет
строгому, придирчивому преподавателю. Аида училась в третьем классе обычной школы. В
классе у них было двенадцать немцев, и когда у всех заканчивались занятия, они оставались
еще на один урок, под названием "Родная речь". - Я тоже хочу остаться, - заявила она как-то
классной руководительнице.
- Тебе не положено.
- Почему?
- Потому что они - немцы, а ты - русская.
- Я останусь, - твердо решила девочка, и та почему-то не посмела ей возразить, только
пожала плечами.
Немцы смотрели на нее как на заблудшую овечку, примкнувшую к стаду благородных
антилоп. Учительница немецкого спросила:
- Ты новенькая?
- Нет, я учусь в этом классе. Меня зовут Аида Петрова.
- У тебя мама-немка?
- Нет, я просто хочу послушать.
- Что послушать?
- Вашу родную речь. Класс взорвался смехом, но учительница подняла руку, и снова
стало тихо.
- В пятом классе у вас будет предмет "иностранный язык", и ты сможешь выбрать
немецкий, - здраво рассудила она.
- Я просто хочу послушать.
Строгие, холодные глаза учительницы встретились с горящим взглядом девочки, и
учительница, славившаяся своей несгибаемостью и бескомпромиссностью, усмехнувшись,
произнесла:
- Что ж, послушай...
Она "послушала" два урока. Откопала в кладовке старые учебники немецкого, по
которым учился Родион. И на третьем уроке подняла руку Больше над ней никто не смеялся.
Приехавшему на зимние каникулы Родиону она заявила, что будет с ним общаться
исключительно по-немецки и пусть он только попробует не сдать зачет.
Каждый день девятилетняя Аида усаживала за уроки своего девятнадцатилетнего
братца. Они читали вслух книги, которыми с ней делились сверстники из немецкой группы.
Обалдевший Родя без конца повторял:
- Во время войны ты была бы разведчицей. Наверное, готовишься в шпионки, а?
Зачет он благополучно сдал и прислал ей в подарок из Алма-Аты "Фауста" на
немецком, роскошно изданного в конце прошлого столетия. Книгу Родион купил на папины
деньги.
И сейчас, с помощью словаря, он пытался написать Аиде письмо своим мелким,
неразборчивым почерком.
"Я жил иллюзиями, а наше время этого не прощает. Я родился в другой стране и в
другую эпоху и до сих пор не приспособился к переменам... Я долго учился в институте, а
потом долго переучивался, и все это было бесполезно. Как врач я не многим помог, а
последний год работы в наркологической клинике показал всю мою некомпетентность и
даже беспомощность. Поэтому моя частная практика, да еще в Москве, - это всего лишь
новая иллюзия. Я чувствую себя лишним, ненужным... Иногда мне удавалось спрятаться от
действительности за чтением книг. Это были самые счастливые, самые полноценные минуты
моей жизни.
Боже мой, сколько удовольствия мне доставили Гоголь и Достоевский, Диккенс и
Пруст, Цао Сюэцинь и Шолом-Алейхем! Но и книги - это тоже иллюзия, и в них не найти
ответа на вопрос, который гложет тебя изо дня в день: зачем ты живешь?..
Я не успел оставить потомства, но это, наверное, к лучшему. Что я передал бы своим
детям? Беспомощность, бесполезность или, может быть, иллюзии?.. Ты всегда презирала
слабых людей, но почему-то много и долго возилась со мной.
Однажды я предал тебя и, возможно, способен на и новое предательство... Таким, как
я, не стоит..." Родион не дописал фразы, поставив многоточие.
Внизу: "Извини за плохую немецкую орфографию, я ведь все-таки не вундеркинд. Твой
любящий брат".
Еще ниже по-русски: "Мама, если можешь прости".
Он достал из шкафа цветастый галстук, тоже подаренный сестрой, но так ни разу и
неодеванный. Никогда не следил за своим гардеробом, но кое-что все же пригодилось.
Включил старинную люстру, ее первую покупку в новую квартиру, приобретенную наспех в
ближайшем антикварном. Ведь брату нужен был источник света!
Некоторое время он стоял в оцепенении, смотрел, как мерцают хрустальные подвески
на люстре, отливая всеми цветами радуги, как отбрасывают радужные блики на бархатные
обои и книжный шкаф.
На стол, где лежало его последнее письмо, он поставил стул в стиле ампир.
Это случилось в самом конце лета девяносто девятого года. Родиона похоронили рядом
с бабушкой. Отец приехал как раз к похоронам. Он поселился в комнате Роди, несмотря на
то что ему предлагали другие комнаты. Он приехал не один, а со своей шестилетней дочкой
Дуняшей. Девочка впервые оказалась в таком большом городе и впервые видела покойника,
поэтому не отходила ни на шаг от отца и всех сторонилась.
В эти дни Аида не оставляла Патимат одну. Та всерьез поговаривала о самосожжении.
Когда мачеха, устав от слез и бессонницы, переставала ощущать действительность, Аида
трясла ее за плечи и умоляла: "Ты мне нужна! Ты мне необходима! Я тебе не позволю уйти,
мама!" И Патимат, очнувшись, успокаивала ее: "Конечно, я тебя не брошу, дочка".
Они несколько раз ходили в мечеть. И там в специально отведенном для женщин месте
стояли на коленях и молились по-арабски. Аида помогла ей вспомнить давно забытую
молитву.
В сентябре зарядили дожди. Они часами просиживали с Марком в какой-нибудь
забегаловке и пили много, как никогда. Он совсем забросил работу, передав жене бразды
правления. Он теперь редко видел Ирину и детей. Каждую ночь проводил на квартире
Виктора. Иногда с Софьей, а чаще в одиночестве.
С Майрингом Аиде всегда было уютно, а в эти безрадостные, скорбные дни сентября
его присутствие стало для нее необходимым. "Ты совсем не похож на Родиона, - сказала она
как-то, - но я хотела бы иметь такого брата". - "Ты его имеешь".
Теперь их любимым местом стал пивной бар на Первой линии Васильевского острова.
Это было не очень удобно, потому что Марк, в связи с беспробудным пьянством, перестал
пользоваться своим автомобилем. До разведения мостов они успевали перебраться через
Неву, и он провожал Аиду на Фурштадтскую, а потом топал пешком на Сенную площадь.
Тихими вечерами в полумраке бара они рассказывали друг другу истории своей жизни,
пытались привести все к какому-то общему знаменателю, и, конечно, ничего у них не
получалось. А на трезвую голову издевались над своими нелепыми,
полуфилософскими-полумистическими излияниями. Марку прожитые годы представлялись
в виде набора зубочисток. Выковыривание мяса из чужих гнилых зубов, а дальше - забвение,
помойка. Аида позволяла себе расслабиться и признавалась, что в ее молодое, красивое тело
переселилась душа прабабушки.
Старая Аида немного не дотянула до ста лет, а она, кажется, уже дотянула.
В эти дни они на удивление много смеялись. Их смешила всякая глупость.
В основном, собственная. Марк тянул ее в Русский музей. "Я люблю Нестерова,
Борисова-Мусатова, Врубеля, Кустодиева", - говорил он. Аида качала головой: "Мы пойдем
в Эрмитаж. Я люблю Брейгеля, Кранаха, Рембрандта и малых голландцев". В конце концов
они никуда не шли, а снова и снова заказывали пиво и водку В некоторые ее рассказы он
верил с трудом.
- Ты бродяжничала с двенадцати лет, а как получала паспорт? Вернулась в свой город,
в паспортный стол? И тут тебя сцапали?
- Все куда проще, Марик. У меня был фальшивый паспорт. Причем уже с
четырнадцати лет, а настоящий, российский я сделала совсем недавно. Нет ничего
невозможного, надо только очень захотеть. Так говорили в какой-то детской телевизионной
передаче, и я поверила.
Как-то к ним подсела молоденькая девушка, светлоглазая блондинка с мягкими
чертами лица, и заговорила с Аидой по-литовски. "Вам привет из Каунаса", - сказала она.
"У меня нет там родственников", - возразила Аида.
"Зато есть друзья, которые помнят о вас". - "Как вы меня нашли?" - "Я узнала вас по
фотографиям". И она протянула ей пачку фотоснимков: Аида с Донатасом, Аида с Борзым,
Аида встает из-за стола, Аида ведет Донатаса к машине, Аида у парапета набережной с
пистолетом в руке. Странно, ей казалось, что Гедиминас в "Амбассадоре" был в стельку
пьян. Но кто-то по его команде фотографировал ее скрытой камерой. "Сколько вы хотите за
эти снимки?" - спросила она девушку.
"Ну, что вы! - притворилась смущенной та. - Это подарок от Гедиминаса. Он хочет с
вами встретиться". - "Где и когда?" - "На днях он приедет в Петербург и остановится в
гостинице "Прибалтийская". В какое время вам лучше позвонить?" - "Во втором часу ночи".
Девушка отказалась выпить с ними водки и исчезла так же внезапно, как и появилась.
Наутро Аида сомневалась, была ли она вообще или приснилась, но Марк утверждал, что
помнит литовскую девушку и что та передала ей какие-то фотографии. Снимки
действительно лежали в сумочке.
- Пора нам трезветь, - здраво рассудил Майринг, когда они снова встретились в
пивнушке на Васильевском. - Нечаев тебе не звонил?
- Может, и звонил, да только я дома почти не бываю. Отец скоро уедет, а мы с ним
толком и не поговорили ни разу Да и о чем нам говорить?
- Значит, не звонил. Что-то уж больно деликатничает.
- Мне наперед известны все его разговоры. Папа прежде всего обвинит меня в смерти
мамы. У нее было слабое сердце, ей иногда вызывали "неотложку", а я, несмотря на это,
взяла и сбежала из дому. А почему у нее было слабое сердце?
Кто сделал ее жизнь такой невыносимой? Конечно, проще всего на кого-то свалить!
- Как Патимат с твоим отцом?
- Нормально. Моя мачеха - удивительный человек. До сих пор любит отца и всех его
детей считает своими. Сказала на днях, что Дуняша плохо одета и я могла бы позаботиться о
сестренке. Да какая она мне сестренка?! Я и папашу-то никогда не считала родным!
- А Родион? Родиона ты любила. Не будешь ведь отрицать? А как он гордился тобой!
Нам, студентам, все уши прожужжал, мы над ним даже посмеивались.
- Ладно, не береди, - попросила она, - а возьми лучше водки и пива...
Они снова напились и снова пустились в рассуждения о смысле жизни, не находя
никакого смысла ни в жизни, ни в рассуждениях о ней. И это бы длилось бесконечно, если
бы Майринг ни с того ни с сего не вспомнил:
- А знаешь, я ведь предсказал и Родькину гибель, и встречу с тобой в одном из своих
юношеских стихотворений.
- Ты сочинял стихи? Забавно! А ну-ка, прочти!
Марк постарался сделать лицо серьезным и значительным, но мимические упражнения
ни к чему не привели, и он принялся за декламацию как есть, с лицом трактирного выпивохи.
В небе трупы маранов
Кровь стекает с карнизов.
Ветер дует с пруда. Вечереет.
Среди лязга трамваев арии канареек,
Я едва различаю твою тень, Элоиза.
Мы бежим коридорами опустевшего здания.
В каждой комнате - свечи да мертвые головы.
<Мараны - в средневековой Испании евреи-христиане, впоследствии уничтоженные
инквизицией>
Ты хохочешь, ты бредишь:
"Посмотри же, как здорово!
Эти стены еще берегут вековые предания!"
Элоиза, ты - ведьма, как и сестры твои францисканские!
Я устал поощрять ваши мерзкие прихоти!
Я прошу, больше в келью мою ты не приходи,
Чтоб на утро меня из петли не вытаскивали...
Дочитывая, он закрыл лицо ладонями, пытаясь остудить пылавшие огнем щеки.
Она молчала всего полминуты, постукивая ногтем о пивную кружку, продолжая
отбивать ритм услышанных строф.
- Неплохо для юношеских стихов, - с натянутой улыбкой похвалила она. - Только
проблемы с ударениями. "Арий канареек" и "в келью мою ты не приходи".
Так нельзя. Зато много страсти и насыщенный готический колорит. В общем, мне
понравилось.
Марк сидел понурив голову. Ему было абсолютно наплевать на ударения.
Домой она вернулась раньше обычного. И Патимат, и отец еще сидели на кухне.
Мачеха по-восточному суетилась вокруг мужчины, не смея утомлять его бабской болтовней.
- Они на днях уедут, - сообщила она Аиде и добавила шепотом:
- Поговори с отцом. Он ведь к тебе приехал.
Игорь Дмитриевич, разменяв шестой десяток, начал сутулиться, а раньше гордился
своей офицерской выправкой. В армию его забрали с факультета журналистики, и он долгое
время был военным корреспондентом. Потом стал редактором военной газеты в Дагестане.
Там-то и встретил Патимат. И там же родился Родька.
Семь лет продолжалась безоблачная кавказская жизнь, пока он не получил сообщения о
смерти мамы. Пришлось оставить военную службу и возвращаться в Казахстан, где осталась
престарелая бабушка.
И опять все сначала. От рядового журналиста до редактора местной газеты.
Мать Аиды была обыкновенным корректором, тихой, скромной, малоприметной
девушкой, каким-то образом сумевшей завладеть сердцем и мыслями своего начальника.
Игорь Дмитриевич сильно сдал, черты лица заострились, волосы, как всегда
подстриженные ежиком, стали серебряными.
- Проголодалась, дочка? - сделал он шаг навстречу Разговор у них никак не
получался. - Поздно ты с работы возвращаешься.
Он интересовался у Патимат, чем занимается Аида, но той удавалось уйти от ответа на
столь щекотливый вопрос.
- Бывало я тоже так задержусь в редакции, а твоя мама меня потом ругает. Очень она
нервничала, когда я задерживался. Думала, изменяю. А тебя пока ругать некому.
- Ты сильно переживаешь на этот счет? - Аида сидела к отцу в профиль и смотрела,
как суетится мачеха, подогревая пирог и заваривая чай..
- Наверное, опасно для девушки возвращаться так поздно? Я слышал, в Ленинграде
большая преступность.
- Да, папа, большая.
- Вот видишь. Я буду переживать за тебя когда уеду. Может, стоит сменить работу?
- Я подумаю.
- А кем ты работаешь, если не секрет?
- Секрет.
Игорь Дмитриевич опустил голову. Родная дочь давала ему понять, что он зря приехал,
что он никому здесь не нужен и что нельзя склеить то, чего нет и никогда не было.
- Когда ты уезжаешь? - спросила дочь.
- Завтра - суббота? Думаю на понедельник взять билет на поезд. Дуняша просится
домой, к маме.
- Зачем ты дал ей такое имя?
- Я ведь тебя хотел назвать Дуняшей, чтобы как у Достоевского - Родион и Дуняша. Да
бабушка не позволила. Она тебя с колыбели приветила. Моя кровушка, сказала, цыганская.
Значит, Аида. И когда ты убежала из дому, бабушка радовалась. Нечего ей тут плесневеть,
говорила, ей другая жизнь предначертана.
А матушка твоя не выдержала, померла, царство ей небесное. - Отец перекрестился. -
Я ведь в церковь на старости лет ходить стал. Пост соблюдаю, в грехах каюсь. Родька-то
некрещеный был, вот и полез в петлю!..
- Шел бы ты спать! - резко оборвала его Аида. - Уже поздно.
Патимат от боли присела на стул и закрыла руками лицо.
- Родя мне написал в письме, что соскучился. А вот поспешил, не дождался нас с
Дуйней - Игорь Дмитриевич зарыдал истерично, без слез.
Аида с отвращением посмотрела на отца, но промолчала.
- На тебе я давно крест поставил! Выкормил цыганское отродье, что ж теперь
поделаешь? А Родьку я любил! Родька всегда был в моем сердце!
- Как ты смеешь? - зашипела на него Патима - Как у тебя язык поворачивается? Родя с
детства был тобой запуган. Дрожал, услышав твой голос.
Так ты его любил? А ее зачем обзываешь? Ты не у меня в гостях, а у Аиды. Это ее дом.
А не нравится - убирайся в гостиницу! Как тебе не стыдно, Игорь, ведь уже пожилой
человек!
- Ты еще будешь меня учить уму-разуму!
- Иди спать! - вновь оборвала его Аида и посмотрела так, что у Игоря Дмитриевича
начал дергаться глаз.
- Иду, Аидушка, иду, - покорно согласился он, - а то развоевался на ночь глядя...
Утром она любила понежиться. Обычно дожидалась, когда отец с Дуняшей уедут на
экскурсию или пойдут в музей, и только тогда вставала.
Сегодня она услышала, как Патимат с болью в голосе высказывает бывшему мужу:
"Где у тебя голова? Привез ребенка в одних сандалиях! Куда? В Петербург, осенью! В
шерстяной кофточке по дождю! Она за ночь не успевает высохнуть! А девочка уже
кашляет!"
Аида вскочила с постели и отправилась умываться.
- Отец, отдыхай! бросила она на ходу, взглянув в его сторону. - Сегодня я гуляю с
сестренкой.
- У тебя выходной, дочка? - обрадовался Игорь Дмитриевич и, не получив ответа,
обратился к девочке:
- Слышала, сегодня ты будешь гулять с сестрой!
Дуняша что-то испуганно пролепетала, но сквозь шум воды Аида не расслышала ее
слов.
У сестренки были густые каштановые волосы и большие светло-серые глаза.
А вот одежка, действительно, никуда не годилась. Шерстяная кофточка, изъеденная
молью, была раза в три старше девочки.
- Признавайся, от кого получила в наследство? - выпытывала Аида.
- От Ромы.
- Рома-это кто?
- Мой старший брат.
- У тебя есть брат?
- Не родной. У него другой папа. , "История повторяется", - подумала Аида.
Она никогда не интересовалась магазинами детской одежды и пошла наобум, в первый
попавшийся. Он оказался дорогим и вокруг были одни иностранцы, но цены мало волновали
Аиду. Она одела Дуняшу с ног до головы, прикупив еще пеструю шубку из искусственного
меха, пару платьев и кучу мягких игрушек. И заставила девочку выбросить в урну все старые
вещи, вплоть до трусиков. Процедура, окрещенная Аидой "Смерть обноскам!", доставила
удовольствие обеим.
Замкнутая Дуняша поначалу только пыхтела и удивленно таращила глаза, а под конец
развеселилась. Особенную радость ей доставили игрушки и шубка, такая яркая и приятная на
ощупь. Она вертелась в ней перед зеркалом, пока Аида расплачивалась с кассиром.
Проходившие мимо молодые французы на миг остановились, а один из них сказал другому
примерно следующее: "Вот еще одна кокетка, из-за которой мы погибнем".
"Французы, как всегда, в своем репертуаре", - ухмыльнулась про себя Аида, а Дуняша
захихикала.
- Что тебя насмешило?
- Дядя сказал... - и она прошептала сестре на ухо смешное слово.
Французское слово "пердю" - "погибший" звучит довольно курьезно для русского уха.
- А что он еще сказал? Сможешь повторить?
- Так не по-нашему...
- А ты не по-нашему повтори! Обычно для детей иностранная речь - это смешная
абракадабра. Дуняша на секунду задумалась, а потом с застенчивой улыбкой залепетала. Ее
лепет смутно напоминал французскую фразу - Ну-ка, пицике, повторяй за мной!
- Пицике?!
Для девочки это было что-то вроде новой игры. Аида подыскивала несложные
венгерские слова, а потом целые фразы, и та умудрялась все в точности повторять за сестрой.
- Заработала мусс и мороженое! - подвела итог Аида.
По дороге в "Кошкин дом" она размышляла: "А что здесь, собственно, необычного?
Ведь Дуняша тоже правнучка старой Аиды. Надо сказать отцу, чтобы отдал ее в
специальную школу. - И тут же спохватилась:
- Господи, да какая может быть школа в этой дыре! Да и денег у него нет на обучение
дочери!"
В кафе они продолжили игру, используя другие языки. Дуняша лучше слышала
романские, чем германские. Особенно плохо было с английским.
"Хотя бы подскажу отцу, чтобы отдал ее на французский, а там видно будет".
Размышляя о будущем сестренки, она расслабилась. А ведь девушка в ее положении, то
есть девушка-киллер, за которой идет охота, должна постоянно быть начеку. Между тем на
углу Литейного ее уже поджидал вместительный "шевроле" с затемненными окнами, и трое
молодых людей в одинаковых серых костюмах многозначительно переглядывались друг с
другом у входа в кафе.
- Инга! - окликнули ее.
Она держала в обеих руках огромные пакеты с покупками, да еще Дуняша крепко
вцепилась в ее запястье. Более дурацкой ситуации нельзя было себе представить.
Парни окружили их, встав вплотную, чтобы не мешать прохожим.
- Вас хочет видеть Юрий Анатольевич.
- Прямо сейчас? Дайте мне хотя бы отвести девочку домой. Тут совсем рядом.
- Садитесь в машину!
Это было сказано жестким, не терпящим возражений голосом, и Аида решила
уступить. Она вдруг поняла, что прижавшаяся к ней девочка, которую еще вчера она не
признавала своей сестрой, сегодня ей не безразлична. Теперь она видела в Дуняше частичку
старой Аиды и потому готова была стоять за нее насмерть.
Парни держались с достоинством - молча усадили их в автомобиль и уложили покупки
в багажник. Дуняша тоже вела себя молодцом. Ни о чем не спрашивала, не хныкала, а
смотрела на происходящее глазами взрослого человека.
Первой нарушила молчание Аида, когда на Невском "шевроле" свернул не в сторону
Фонтанки, а к площади Восстания.
- А куда вы нас везете?
- Господин Нечаев ждет вас в загородном доме, - коротко ответили ей.
По спине пробежал холодок. В загородном доме Нечаева ее уже один раз расстреляли.
Приговорили, не выслушав речь защитника. Не дали даже выйти из машины.
...Закладка в соц.сетях
