Жанр: Триллер
Историк
... и сознавала, что это
ребячество: спроси он
меня, что же такое я знаю, мне было бы нечего ответить.
Он подпер ладонями подбородок и, помолчав, отозвался:
- Я знаю, что ты знаешь. И раз уж ты кое-что узнала, мне придется сказать
тебе все.
Я в изумлении глазела на него.
- Так рассказывай же! - яростно вырвалось у меня. Он снова опустил взгляд.
- Расскажу - и расскажу как только смогу. Но не все сразу. - Он вдруг
взорвался: - Всего
сразу мне не выдержать! Имей терпение!
Но взгляд его выражал мольбу, а не обвинение. Я подошла к нему и обняла его
склоненную
голову.
Март в Тоскане бывает холодным и ветреным, однако отец решил, что небольшая
поездка по
округе не помешает после миланских четырехдневных разговоров - для меня его
профессия всегда
была "разговорами". На этот раз его не пришлось упрашивать взять меня с собой.
- Флоренция прекрасна, особенно в межсезонье, - говорил он как-то утром,
выезжая со мной из
Милана к югу. - Я хотел бы показать ее тебе. Но сперва надо побольше узнать о ее
истории и лучше
изучить живопись - иначе половина удовольствия пропадет. А вот сельская Тоскана
- это да. Радует
глаз и успокаивает - сама увидишь.
Я кивнула, поудобней устраиваясь на пассажирском сиденье арендованного
"фиата". Отец заразил
меня своей любовью к свободе, и мне нравилось смотреть, как он распускает
галстук и расстегивает
воротничок, направляясь к новым местам. "Фиат" тихонько гудел, катясь по гладкой
северной
автостраде.
- Так или иначе, я уже много лет кормлю Массимо и Джулию обещаниями заехать
к ним. Они бы
не простили мне, если бы мы проехали мимо, не заглянув в гости.
Он откинулся назад и заложил ногу на ногу.
- Они довольно странные люди - пожалуй, можно назвать их оригиналами, - но
очень добрые.
Ты не против?
- Я же сказала, что согласна, - напомнила я. Обычно мне больше нравилось
быть с отцом
вдвоем, чем общаться с незнакомыми, при которых неизменно просыпалась моя
врожденная
застенчивость, однако ему явно хотелось повидать старых друзей. Впрочем, мягкое
движение "фиата"
нагоняло на меня сон, я устала от поездки по железной дороге. Этим утром меня
постигло событие,
задержка которого вечно беспокоила моего доктора и в предвидении которого миссис
Клэй напихала
мне полный чемодан ватных прокладок. Впервые обнаружив его последствия в
вагонном туалете, я чуть
не расплакалась от неожиданности: пятно на перемычке "благоразумных" теплых
трусиков походило
на отпечаток большого пальца убийцы. Отцу я ничего не сказала. За окном машины
речные долины и
деревушки на холмах превратились в смутную панораму, а потом расплылись и
исчезли.
Так и не проснувшись как следует, я съела завтрак в городке, состоявшем из
кафе и темных баров,
у дверей которых сворачивались и разворачивались клубки уличных котов. Зато в
сумерках, когда два
десятка крепостей на высоких холмах столпились над нами, словно на тесной
фреске, я ожила.
Несущиеся по ветру вечерние облака прорвались на горизонте полоской заката - над
морем, сказал
отец, над Гибралтаром и другими местами, в которых мы когда-нибудь побываем.
Городок над нами
пристроился на отвесной скале, его улочки круто карабкались вверх, а переулки
поднимались узкими
каменными ступенями. Отец сворачивал то вправо, то влево; раз мы проехали мимо
траттории, и луч
света из приоткрытой двери упал на холодную мостовую. Наконец мы плавно
перевалили вершину
холма.
- Где-то здесь, если не ошибаюсь.
Отец свернул в узенький переулок, вдоль которого стражей выстроились темные
кипарисы.
- Вилла Монтефоллиноко в Монтепердуто. Монтепердуто - это город, помнишь?
Я помнила. За завтраком мы рассматривали карту, и отец водил пальцем вокруг
кофейной чашки:
- Вот Сиена. Смотри от нее. Тут мы уже в Тоскане, и сразу попадаем в
Умбрию. Вот
Монтепульчано, знаменитый старинный город, а на следующем холме - наш
Монтепердуто.
Названия застревали у меня в голове, однако "монте" означало гору, и мы
были среди гор, будто
внутри витрины с раскрашенными горами, как в магазинах игрушек в Альпах, через
которые я уже
дважды проезжала.
В непроглядной тьме вилла показалась мне маленькой: длинный приземистый
крестьянский дом,
сложенный из дикого камня, с красной крышей, занавешенной ветвями кипарисов и
смоковниц, и
въездом, отмеченным парой покосившихся каменных столбов. В окнах первого этажа
горел свет, и я
вдруг почувствовала, как проголодалась и измучилась от своего подросткового
недомогания, которое
придется скрывать от хозяев. Отец достал из багажника наши вещи, и я поплелась
следом за ним.
- Даже колокольчик все тот же, - с удовольствием отметил он, дернув за
короткий шнурок над
дверью и приглаживая в темноте прическу.
На звонок ответил не человек - ураган! Хозяин обнимал отца, хлопал по
спине, звонко
расцеловал в обе щеки и слишком низко склонился, чтобы пожать мне руку. Ладонь у
него оказалась
необъятно широкой и горячей, и он обнял меня за плечи, чтобы ввести в дом. В
полутемной,
заставленной старинной мебелью передней он взревел, как бык:
- Джулия! Джулия, скорей! Смотри, какие гости! Сюда! - Его английский был
шумным,
уверенным и пылким.
Вошла, улыбаясь, высокая женщина. Она сразу понравилась мне тем, что начала
с улыбки и не
стала сгибаться, чтобы со мной поздороваться. Рука у нее была такой же теплой,
как у мужа, и она тоже
поцеловала отца в обе щеки, покачивая головой в такт плавному течению
итальянской речи.
- А тебе, - обратилась она ко мне по-английски, - мы дадим отдельную
комнату, хорошую,
ладно?
- Ладно, - радостно согласилась я, утешаясь мыслью, что комната окажется в
надежной
близости от отцовской и из нее видна будет долина, по склону которой мы так
долго карабкались к
городку.
Покончив с ужином, накрытым в вымощенной камнем столовой, взрослые
откинулись назад и
вздохнули.
- Джулия, - объявил мой отец, - ты с каждым годом стряпаешь все искуснее.
Величайшая
повариха Италии.
- Чепуха, Паоло. - Ее английский дышал Оксфордом и Кембриджем. - Ты вечно
болтаешь
глупости.
- Может, тут виновато Кьянти? Дайте-ка посмотреть на бутылку.
- Давай еще налью, - вмешался Массимо. - А ты чему учишься, прекрасная
дочь?
- Мы в школе всякие предметы проходим, - натянуто ответила я.
- Кажется, ей нравится история, - вставил отец, - и любоваться видами она
умеет.
- История? - Массимо снова наполнил стакан Джулии, а потом и свой вином
цвета граната или
темной крови. - Прямо как мы с тобой, Паоло. Мы дали твоему отцу это имя, -
пояснил он мне
между прочим, - потому что я не выношу этих ваших скучных английских имен.
Извини, но просто не
выношу. Паоло, друг мой, помнишь, я чуть не рухнул замертво, когда ты сказал,
что променял жизнь
ученого на всяческие "говорильни" по всему свету. Стало быть, говорить ему
нравится больше, чем
читать, сказал я себе. В твоем отце мир потерял великого ученого, вот что я тебе
скажу.
Он налил мне полстакана вина, не спросив отца, и долил в него воды из
кувшина. Я решила, что
он не так уж плох.
- Теперь ты болтаешь глупости, - сдержанно сказал отец. - Вот
путешествовать я люблю.
- Ах, - Массимо покачал головой. - А ведь ты, синьор профессор, когда-то
собирался стать
величайшим из всех. И в самом деле, начал ты великолепно.
- Мир и демократия нам сейчас нужнее ответов на никому не интересные мелкие
вопросы, - с
улыбкой возразил отец.
Джулия зажгла старинную лампу на маленьком столике и выключила
электричество. Потом она
перенесла лампу на большой стол и принялась нарезать торт, на который я давно
уже незаметно
поглядывала. Под ножом глазурь на нем блестела обсидианом.
- В истории не бывает "мелких" вопросов. - Массимо подмигнул мне. - Кроме
того, сам
великий Росси называл тебя лучшим своим учеником. А мало кому из нас удавалось
ему угодить.
- Росси!
Имя вырвалось у меня прежде, чем я спохватилась, что говорю. Отец
беспокойно глянул на меня
через блюдо с тортом.
- А, так вам, юная леди, знакома легенда о научных подвигах вашего отца? -
Массимо отправил
в рот солидный кусок шоколада.
Отец снова взглянул на меня.
- Я ей кое-что рассказывал о тех временах, - сказал он. В его голосе мне
послышалось скрытое
предостережение, но я тут же поняла, что оно предназначалось не мне, а Массимо,
потому что
следующие его слова обдали меня холодом прежде, чем отец успел заглушить их
скучным разговором о
политике.
- Бедняга Росси, - сказал Массимо. - Удивительная, трагическая личность.
Странно подумать,
что человек, которого ты хорошо знаешь, может так просто - пфф! - и пропасть.
На следующее утро мы сидели на залитой солнцем пьяцце на вершине городкахолма.
Куртки у
нас были застегнуты на все пуговицы, и в руках мы держали брошюрки, поглядывая
на двух
мальчишек, которым - как и мне - полагалось бы сидеть в школе. Они с криками
гоняли футбольный
мяч перед дверями церкви, а я терпеливо ждала. Я ждала все утро, пока мы
обходили темные маленькие
часовенки с "элементами Бруннелески", по словам невнятного и скучного гида, и
"Палаццо Пубблико",
приемная зала которого веками служила городской житницей. Отец вздохнул и
протянул мне
бутылочку "Оранжино".
- Ты о чем-то хотела спросить? - суховато сказал он.
- Нет, я просто хотела узнать про профессора Росси. Я вставила соломинку в
горлышко бутылки.
- Так я и думал. У Массимо не хватило такта промолчать.
Как ни страшно мне было услышать ответ, но не спросить я не могла.
- Он умер? Когда Массимо сказал, что он "пропал", он это имел в виду?
Отец смотрел через солнечную площадь на кафе и мясные лавочки на дальней
стороне.
- Да... Нет. Видишь ли, это грустная история. Ты в самом деле хочешь
услышать?
Я кивнула. Отец торопливо огляделся. Мы сидели на каменной скамье,
высеченной прямо в стене
одного из чудесных старинных "палаццо", и на площади, кроме веселых мальчишек,
не было ни души.
- Хорошо, - сказал он наконец.
ГЛАВА 6
- Видишь ли, - сказал отец, - в тот вечер, отдав бумаги, Росси проводил
меня, и я оставил его
улыбающимся в дверном проеме, хотя, когда я отвернулся, появилось у меня
ощущение, что надо бы
удержать его или самому остаться и поговорить с ним подольше. Но я понимал, что
это чувство -
просто следствие странного разговора (никогда в жизни я не вел более странной
беседы), так что я сразу
подавил его. Мимо, разговаривая, прошли двое аспирантов с нашего факультета. Они
поздоровались с
Росси, еще стоявшим в дверях, и сбежали следом за мной по лестнице. Их
жизнерадостная болтовня
помогла мне вернуться к обычной жизни, и все же мне было неспокойно. Книга,
украшенная драконом,
норовила прожечь насквозь портфель, а теперь еще Росси добавил к ней свой
запечатанный конверт. Я
гадал, надо ли читать его заметки в ту же ночь, в одиночестве моей квартирки. Я
изнемогал и
чувствовал, что не в силах встретиться лицом к лицу с их содержимым.
Отчасти я надеялся, что утро вернет мне уверенность и способность
рассуждать здраво.
Возможно, проснувшись, я бы уже не принимал историю Росси с таким доверием, хотя
и предвидел, что
она будет преследовать меня независимо от того, верю я или нет. И как, спрашивал
я себя, проходя под
окном Росси и невольно поглядывая вверх, где в кабинете еще горела лампа, - как
можно не доверять
своему куратору в вопросе, касающемся его специальности? Тогда не придется ли
усомниться во всем,
что мы делали вместе? Я вспомнил первую главу своей диссертации, сложенную кипой
покрытых
ровными печатными строчками листов на моем столе, - и содрогнулся. Если я не
верю Росси - можно
ли продолжать работу под его руководством? Или придется допустить, что он
сумасшедший?
Быть может, из-за того, что Росси не шел у меня из головы, я так остро
отметил, что лампа в его
окне все горит. Во всяком случае, я шагнул прямо в лужицу света, падавшего из
его окна, потому что
она - светлая полоска - лежала прямо у меня под ногами. Шаг занял долю секунды,
но за этот миг
меня с ног до головы пронизал ужас. Только что я терялся в размышлениях, занося
ногу над светлым
квадратиком на мостовой, - и вот уже застыл на месте. Почти одновременно меня
поразили две
странности. Одна - что я никогда прежде не видел этого светлого пятна между
двумя готическими
зданиями, хотя тысячу раз проходил вечерами по этой улице. Я не видел его
потому, что видеть было
нечего. А увидел теперь - потому что все уличные фонари вдруг погасли. Я был на
улице один, и
единственным звуком здесь было эхо моего последнего шага. И кроме разбитого на
квадраты пятна
света из кабинета, в котором мы беседовали десять минут назад, не видно было ни
проблеска.
Вторая странность, если она не была первой, бросившейся мне в глаза, и если
она заставила меня
окаменеть (я говорю: "бросилась в глаза", потому что странность эта поразила
именно взгляд, а не
разум или инстинкт) в тот самый миг, когда я застыл в его луче, теплый свет в
окне моего куратора
погас. Может быть, тебе покажется, что в этом не было ничего особенного:
закончился рабочий день, и
засидевшийся профессор уходит домой, погасив свет и оставив темной улицу, где на
минуту
отключились фонари. Но все было совсем не так. Мне даже не пришло в голову, что
в помещении
выключили настольную лампу. Казалось, что-то пронеслось над окном у меня за
спиной и загородило
его, отрезав луч света. И на улице стало совершенно темно.
На мгновенье у меня перехватило дыхание. Я повернулся, став неловким от
ужаса, и взглянул на
потемневшие окна, почти невидимые в темноте. Первым моим движением было
броситься туда. Дверь,
через которую я вышел, оказалась крепко заперта. На фасаде не видно было ни
одного огня. В такой
час, вероятно, двери запирались за каждым выходящим - вполне естественно. Я
стоял в
нерешительности, готовый бежать за угол и стучаться в другие двери, и в этот
момент снова зажглись
фонари. Я мгновенно устыдился своего порыва.
Двоих парней, выходивших следом за мной, не было видно: должно быть, они
свернули в другую
сторону, но мимо, смеясь, проходила другая компания. Если Росси выйдет сейчас -
а он, наверное,
выйдет, раз погасил свет и запер за собой кабинет, - и увидит меня здесь? Он
ведь сказал, что не хочет
больше обсуждать того, что мы обсуждали. Как я стану объяснять ему свой нелепый
испуг, здесь, на
ступенях, когда он закрыл тему - и, вероятно, все подобные мрачные темы. Я
сконфуженно отошел,
торопясь, чтобы он не застал меня, и поспешил домой. Там я оставил конверт
лежать в портфеле
невскрытым и проспал - хотя и беспокойно - всю ночь.
Следующие два дня у меня были забиты до отказа, и я не позволял себе
заглянуть в бумаги Росси:
по правде сказать, я решительно отринул все потусторонние мысли. И потому так
поразил меня
коллега, заговоривший со мной в библиотеке под вечер второго дня.
- Слыхал, что там с Росси? - выкрикнул он, ухватив меня за локоть и
разворачивая к себе, когда
я попытался пробежать мимо. - Подожди же, Паоло!
Да, ты угадала - это был Массимо. Он уже смолоду был большим и
громогласным, это сейчас
уже притих немного. Я стиснул его руку.
- Росси? Что? Что с ним?
- Он пропал. Исчез. Полиция обыскивает кабинет.
Я бегом бросился к зданию, которое выглядело как обычно: с пыльными лучами
вечернего солнца
и толпами студентов в полутемных коридорах. На втором этаже, перед кабинетом
Росси, офицер
полиции беседовал с деканом и еще несколькими незнакомыми мне людьми. Навстречу
мне из кабинета
вышли двое мужчин в темных костюмах. Они плотно закрыли за собой дверь и
направились к
лестничной площадке, куда выходили двери аудиторий. Я пробился вперед и
заговорил с полицейским:
- Где профессор Росси? Что с ним?
- Вы его знаете? - спросил полисмен, отрываясь от своих записей.
- Он мой куратор. Я был здесь позапрошлым вечером. Кто сказал, что он
исчез?
Подошел декан, поздоровался со мной за руку.
- Вы что-нибудь знаете? Хозяйка его квартиры позвонила сегодня днем и
сказала, что он уже две
ночи не был дома - не заказывал ни завтрака, ни ужина. Она уверяет, что такого с
ним никогда не
бывало. И он пропустил факультетское собрание, не предупредив по телефону, -
такого с ним тоже ни
разу не случалось. Потом зашел студент: они договорились о встрече, а кабинет
оказался заперт и Росси
не показывался. В довершение всего он пропустил сегодняшнюю лекцию, так что я
распорядился
вскрыть кабинет.
- И он был там? - Я сдержал судорожный вздох.
- Нет.
Я тупо проталкивался мимо них к двери Росси, однако полисмен удержал меня
за локоть.
- Не спешите, - сказал он. - Говорите, позапрошлым вечером вы здесь
побывали?
- Да.
- Когда вы видели его последний раз?
- Около половины девятого.
- Кто-нибудь еще был рядом? Я задумался:
- Да, еще двое наших аспирантов - кажется, Бертран и Элиас. Они вышли
вместе со мной.
- Хорошо. Проверьте, - приказал офицер одному из своих людей. - Вы не
заметили какихлибо
странностей в поведении профессора?
Что я мог сказать ему? Да, разумеется, - он уверял меня, что вампиры
существуют, что Дракула
ходит среди нас и что я унаследовал проклятье, обрушившееся на него из-за
излишнего научного
любопытства, а потом свет погас, словно гигантская...
- Нет, - сказал я, - мы обсуждали мою диссертацию и проговорили до
полдевятого.
- Вы уходили вместе?
- Нет. Я вышел первым, а он проводил меня до дверей и вернулся в кабинет.
- Покидая здание, вы не заметили чего-либо или кого-либо подозрительного?
Ничего не
слышали?
Я снова промолчал.
- Нет, ничего. Вот разве только на улице было темно. Фонари погасли.
- Да, нам сообщали. Однако вы не видели и не слышали ничего необычного?
- Нет.
- Пока что вы последний, кто видел профессора Росси, - настаивал
полицейский. - Подумайте
хорошенько. В вашем присутствии он не говорил и не делал ничего странного? Не
упоминал
депрессию, самоубийство - ничего такого не было? А может быть, говорил, что
собирается уехать,
скажем, попутешествовать?
- Нет, ничего такого не было, - чистосердечно ответил я. Полицейский
удостоил меня
пристального взгляда.
- Мне понадобится ваше имя и адрес.
Он записал мой ответ и обратился к декану.
- Вы можете поручиться за этого молодого человека?
- Он, безусловно, тот, кем себя назвал.
- Прекрасно, - сказал мне полисмен. - Я бы попросил вас зайти со мной и
сказать, не
замечаете ли вы чего-нибудь необычного. Особенно по сравнению с последним
вечером. Ничего не
трогайте. Честно говоря, обычно в таких случаях разгадка оказывается вполне
заурядной: семейные
неприятности или небольшой нервный срыв - скорей всего, через пару дней он
объявится. Миллион
раз такое видел. Но поскольку на столе кровь, приходится проверить все
возможности.
Кровь на столе? Ноги у меня подкашивались, но я заставил себя не спеша
пройти в кабинет
следом за полицейским.
Десятки раз я заходил в эту комнату при дневном свете и видел ее точь-вточь
такой же:
прибранной, уютной, с удобно расставленной мебелью и аккуратными пачками книг и
бумаг на столах
и полках. Я шагнул ближе к столу. Через застеленную коричневой бумагой
столешницу тянулась
длинная темная лужица - давно впитавшаяся и засохшая коркой. Полисмен ободряюще
тронул меня за
плечо.
- Потеря крови не настолько значительная, чтобы причинить смерть, - заметил
он. -
Возможно, сильное носовое кровотечение или иное кровоизлияние. При вас у
профессора Росси не шла
носом кровь? Он не жаловался на недомогание?
- Нет, - ответил я, - я не разу не видел, чтоб у него... шла кровь, и он
никогда не жаловался на
здоровье.
До меня вдруг с болезненной ясностью дошло, что в течение всего разговора я
говорю о наших
встречах в прошедшем времени, как будто они прекратились навсегда. У меня
сжалось горло, когда я
вспомнил, как весело он прощался со мной в дверях кабинета. Может быть, Росси
порезался - пусть
даже преднамеренно - в мгновенном помутнении рассудка, а потом поспешно вышел,
заперев
кабинет? Я пытался представить себе, как он блуждает по парку, голодный и
продрогший, или садится в
первый подвернувшийся автобус и едет неизвестно куда. Картина не складывалась. Я
никогда не
встречал более выдержанного и здравомыслящего человека, чем Росси.
- Осмотритесь как следует. - Полисмен выпустил мое плечо.
Он не спускал с меня глаз, и я ощущал спиной взгляды теснившихся у двери
людей. Вдруг мне
пришло в голову: если окажется, что Росси убит, я окажусь первым подозреваемым.
Однако Бертран и
Элиас должны были подтвердить мои показания, а я, в свою очередь, мог обеспечить
их алиби. Я
осматривал предметы один за другим, пытаясь угадать то, что видели они два дня
назад. Безнадежное
упражнение: все здесь было как всегда солидным и настоящим, только вещи эти
больше не
принадлежали Росси.
- Нет, - сказал я наконец, - все как было.
- Прекрасно, - полицейский развернул меня к окну, - а теперь взгляните!
На белой известке потолка, высоко над нами, растекалось темное пятно. Его
конец был смазан в
сторону окна, будто указывая на что-то снаружи.
- Это, видимо, тоже кровь. Не волнуйтесь: она могла и не принадлежать
профессору Росси.
Потолок слишком высокий: даже с табуретки до него не просто дотянуться. Но мы
все проверим. А
теперь вспомните - Росси не упоминал, чтобы в кабинет залетали птицы? А может,
выходя, вы
слышали, как что-то влетело в окно? Кстати, оно было открыто?
- Нет, - сказал я, - ничего такого он не упоминал. И окна были закрыты,
ручаюсь.
Я не мог отвести глаз от пятна: мне казалось, что стоит всмотреться
получше, и я сумею прочесть
что-то в его страшных, таинственных очертаниях.
- В здание иногда залетали птицы, - внес свой вклад в следствие стоявший
позади декан. -
Голуби. Они забираются через вентиляцию.
- Возможно, - согласился полисмен, - правда, мы не обнаружили помета, но
возможно.
- Или летучие мыши? - продолжал декан. - Как насчет летучих мышей? В таких
старых
зданиях кто только не селится!
- Что ж, вполне вероятно, особенно если Росси пытался дотянуться до кого-то
шваброй или
зонтиком и при этом поранился, - предположил стоящий в дверях преподаватель.
- Вы не видели здесь птиц или летучих мышей? - снова обратился ко мне
полицейский.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить простое слово и выдавить
его сквозь
пересохшие губы.
- Нет, - сказал я, вряд ли поняв смысл его вопроса. Мой взгляд зацепился за
внутренний край
темного пятна и проследил, откуда оно тянулась. На верхней полке, в ряду
"поражений" Росси
недоставало книги. Там, куда он два вечера назад возвратил таинственный том,
между корешков
чернела узкая щель.
Коллеги вывели меня из кабинета, похлопали по спине и посоветовали не
принимать близко к
сердцу: должно быть, я выглядел белым как бумага. Я обернулся к офицеру,
запиравшему за нами
дверь.
- Вы не проверяли больницы? Возможно, если профессор Росси поранился или
заболел, его
подобрали и отвезли к врачу?
Полисмен покачал головой.
- С больницами мы связались в первую очередь. Его там нет и не было. А что,
вы думаете, он мог
поранить сам себя? Кажется, вы уверяли, что он не казался подавленным и не думал
о самоубийстве.
- Да, не казался.
Я глубоко вздохнул и вновь ощутил землю под ногами. Потолок слишком высоко,
чтобы на него
могли попасть брызги крови из перерезанного запястья, - хотя это показалось
мрачным утешением.
- Ну, идемте. - Он повернулся к декану, и они удалились, переговариваясь
вполголоса.
Толпа у двери кабинета начала рассасываться, и я ушел первым. Мне нужно
было найти тихое
местечко и посидеть там.
Моя любимая ниша в старой университетской библиотеке еще не остыла от
последних лучей
весеннего солнца. Рядом читали или тихо разговаривали несколько студентов, и я
ощутил, как
привычное спокойствие этой академической заводи пропитывает меня насквозь. Окна
в главном зале
были украшены цветными стеклами, причем некоторые из них выходили не во двор, а
в читальни и
коридоры, так что мне видны были люди, движущиеся по залам или читавшие за
большими дубовыми
столами. Оканчивался обычный день: скоро солнце покинет каменные плитки у меня
под ногами,
скроется, погрузив мир в сумерки - и отметив сорок восемь часов с моей последней
встречи с
учителем. А пока все здесь дышало живой ученостью и не допускало даже мысли о
тьме.
Должен сказать, что в те времена я предпочитал заниматься в полном
одиночестве: в
монастырской тиши и уединении. Я уже описывал тебе библиотечный отсек на верхнем
этаже, где я
часто работал, где у меня имелась собственная ниша и где я нашел книгу, в
одночасье изменившую
течение моей жизни и мыслей. Два дня назад я сидел там один, погрузившись в
чтение и не ведая
страха, собираясь захлопнуть книгу о Нидерландах и отправиться на приятную
встречу с наставником.
Все мысли у меня были только о трудах Хеллера и Херберта по экономике Утрехта, и
меня полностью
занимала идея по-новому использовать их соображения в своей статье - если из
очередной главы
диссертации могла получиться статья.
В сущности, если мне случалось тогда воображать картины прошлого, передо
мной неизменно
вставали эти простодушные, скуповатые голландцы, судачащие о мелких проблемах
гильдии или,
подбоченившись, наблюдающие за погрузкой новой партии товара на верхний этаж
дома-пакгауза. Если
мне вообще представлялось прошлое, то всегда рисовались их румяные, обветренные
морем лица,
густые брови и умелые руки; слышался скрип корабельных досок, доносились запахи
смолы, пряностей,
грязных причалов и радостные возгласы от удачных сделок.
Но оказалось, что история может быть совсем иной: брызгами крови, не
высыхающей ни за две
ночи, ни за столетия. И теперь для меня начиналась новая стадия исследований -
новая для меня, но
давно знакомая Росси и многим другим, прокладывавшим пути в тех же темных
дебрях. Мне хотелось
начать эту новую работу среди голосов и звона главного зала, а не в молчаливой
келье, куда лишь
изредка доносятся усталые шаги по ступеням далеких лестниц. Мне хотелось
приступить к новой фазе
своей жизни историка под невинными взглядами юных антропологов, седеющих
библиотекарей,
восемнадцатилетних юнцов, мечтающих о футболе или о новых белых теннисках, под
взглядами
улыбающихся студентов и
...Поділитися у соцмережах
