Жанр: Триллер
Человек-волк
...амых, которые я
наметил себе еще мальчишкой: ведь общался я в основном с крестьянками,
владевшими разве что
своей собственной жизнью. Однако были здесь и исключения: все проходило легко с
вдовами,
несколько труднее с разведенными и не всегда удачно с единственными дочерьми,
которым я после
своего открытия стал оказывать наибольшее внимание.
Постепенно я начал плести торговую сеть, в которую в качестве мест ночевки
были включены
жилища, принадлежавшие вдовам или покинутым женам. В месяцы, когда мужчины
уезжали в
Кастилию, чтобы наняться там жнецами, я, воспользовавшись их отсутствием,
обходил оставленные
ими дома, нередко занимая по праву принадлежавшее им место, дабы сорвать куш
побольше или
повкуснее. Но подчас я шел вместе с ними, чтобы передать записки, деньги и
различные новости, а
также заняться продажей, открывая новые торговые пути. По правде говоря, мне
жаль было смотреть
на этих неутомимых тружеников, которые две недели шли туда и двенадцать дней -
обратно, ибо,
похоже, денежный груз весьма облегчает передвижение. Жалко было смотреть, как
артелями по
семь-девять, а иногда и более человек, под руководством начальника и одного-двух
помощников -
ибо подчас в артелях могло быть до ста галисийцев - бредут они, таща одеяла и
орудия - по дватри
серпа каждый, точильные камни и напальчники, - день за днем, пока не найдут
работу. Мне
жаль было смотреть на них и нравилось сознавать, что я не такой, как они, что я
свободен от этой
тяжкой доли.
Серпы кастильских жнецов отличаются от наших: они больше, а кроме того, те,
что применяют в
Новой Кастилии, не такие, как те, которыми пользуются в Старой Кастилии. У нас
их изготовляют
кузнецы, и жнецы всегда важничают и соперничают между собой - у кого сколько
серпов. У
хорошего жнеца только два серпа, у того, что похуже, - три, а новичкам и вовсе
нужно четыре.
Лучший жнец тот, у кого меньше серпов. Наши косари, оказавшись в кастильских
краях, обычно
употребляют всегда один и тот же серп, но некоторым нужны особые серпы, в
зависимости от вида
злаков. Как правило, они затачивают их в Сеговии, поскольку там есть точильщики
из Ногейры де
Рамуин, например в мастерской Ариаса. Напальчники - это приспособления, которые
надеваются на
пальцы, чтобы не порезать их лезвием серпа. Иногда они кожаные, а иногда
деревянные, но могут
быть на разных пальцах и теми и другими.
Вид косарей, склонившихся над жнивьем, выводил меня из себя, а когда я
наблюдал, как они
спят по двое, постелив одно одеяло на землю, а другим прикрыв свои тела от
ночного холода, я
приходил в отчаяние. Иногда они косили и по ночам или переходили ночью из одного
имения в
другое, чтобы не терять времени попусту. Они были как рабы. Они и есть рабы при
такой работе.
Изводят себя до полусмерти, но так и не перестают быть рабами. Глядя на них, я
вновь убеждался,
что мой путь верный, ибо труд мой не столь утомителен, а дохода приносит больше.
Впереди всех
идет начальник, за ним помощники, потом три, четыре или пять человек, а за ними,
по одному на
каждого взрослого мужчину, - мальчишки, которые в полном изнеможении, выбиваясь
из сил,
вяжут, вяжут и вяжут снопы. Я было подумывал, не перерезать ли горло кое-кому из
них его же
серпом, но меня отпугивало то, что их много, они всегда вместе и никогда не
спорят друг с другом,
разве что с кастильцами. Рабы. В Старой Кастилии их еще неплохо кормили: давали
какую-нибудь
похлебку, в лучшем случае с яйцом, шкварки, хлеб и вино на рассвете, перед
началом работы; в
середине дня - турецкий горох с салом и свежее мясо, а вечером жаркое или рис.
Это в Старой
Кастилии. А в Новой Кастилии - на рассвете гаспачо* на воде с уксусом, в
середине дня олью** из
турецкого гороха да что-нибудь такое же на ужин. Носить еду должны были дети, но
это не
освобождало их от вязки снопов: им приходилось вязать то, что за время их
отсутствия успели сжать
взрослые.
* Гаспачо - холодный суп на воде с уксусом с добавлением хлеба, томатов и
чеснока.
** Олья - традиционное кастильское блюдо: похлебка из мяса с овощами.
Ели жнецы, как собаки, все из одного котла - сначала бригадир, потом все
остальные, - и горе
тому, кто посмел влезть раньше своего начальника и первым запустить ложку. Его
оставляли без
вина. Ни воскресных, ни свободных дней, беспросветный труд. Если кому-нибудь
случалось
порезаться серпом и из раны на ноге у него рекой лилась кровь, то ее затыкали
землей прямо из
борозды, останавливая таким образом кровотечение, и продолжали работать.
Я слышал пересуды кастильцев и давал себя клятву, что никогда, никогда не
буду походить на
своих земляков.
- Галисийцы пришли в этот мир, чтобы скотина немного передохнула, - говорили
они, и я
старался отвести взгляд.
- Ты сжал больше, чем какой-нибудь галисиец, - заявляли они, и мне
становилось стыдно.
- Даже артель галисийцев не смогла бы все это сжать, - замечали они, и я с
гордостью
осознавал, что избежал рабской участи своих земляков.
Да и как могло быть иначе! А посему я старался получать все больше денег за
свои услуги и
всячески расширять круг своей деятельности, дабы избежать той жизни, что была бы
мне уготована,
не научись я всему, что умею: от препарирования птиц для чучел до вырезания
человечьего жира, из
коего португальцы потом изготовляли то самое мыло, за которое женщины в возрасте
платили
огромные деньги, и никому в голову не приходило попрекать их за это; а аптекари
приготовляли из
этого жира лекарственные отвары, мази и микстуры, дабы успокоить печали, от коих
некоторые
избавляются с помощью обрядов и молитв, кажущихся многим святотатственными и
кощунственными.
Однако, несмотря на это, я часто заходил в церкви и молился на виду у
местных женщин,
постоянно проявляя свою покорность и услужливость, воспитанность и хорошее
обращение, чему в
немалой степени способствовала моя приятная наружность, о чем я знал с самого
детства. Врачи, что
осматривали меня (нужно ли перечислять здесь все их имена?), дают следующее
описание: пять
футов без одного дюйма ростом, кожа слегка смуглая, глаза светло-карие, волосы и
борода черные,
лоб с залысинами; кроме того, они отмечают, что внешность у меня вовсе не
отталкивающая, а взгляд
мягкий, то робкий, то жестокий и высокомерный, и деланно спокойный.
Меня внимательно осмотрели, особенно врач по имени дон Висенте, дон Висенте
Мария ФейхооМонтенегро-и-Ариас,
о котором говорят, что он еще и писатель. Я никогда не
забуду его имя.
Именно он добавил то, чего не хватало. Он сказал, что у меня пульс шестьдесят
два удара в минуту,
темперамент нервный и желчный, не наблюдается сверхразвития или доминирования ни
одной из
систем организма, а ткани настолько мягкие, что с трудом поддаются определению;
бог знает что он
хотел этим сказать, но еще он добавил, что сие соответствует нормально развитым
формам и
цветущему здоровью, не понесшему какого-либо урона.
Ничто в моем облике не свидетельствует о том, что я хоть чем-нибудь
отличаюсь от обычных
людей, уверяет дон Висенте, и, как утверждает он же, в речи у меня наблюдаются
последовательность, точность мысли, здравый смысл и недоверчивость, а также
проницательность,
такт и природный ум, не соответствующие моему общественному положению. Мое
поведение, на
первый взгляд, кажется скромным, но при этом оно в высшей степени лицемерно,
добавляет наш
добрый доктор, и я полностью согласен с его мнением - ведь я же сказал, что
никогда не забуду его
имени.
Когда я вспоминаю, что он еще отметил на основании проведенного осмотра, то
не могу
сдержать улыбки, ибо он записал, что особенности моих чувств и мыслей отнюдь не
являются
следствием врожденных пороков и не несут на себе печати приобретенных; что я
внятно рассказываю
о своей жизни с самого детства, не забывая и не упуская ни одного самого
незначительного момента,
и многократно повторяю свой рассказ, никогда себе не противореча; что он не
обнаружил никаких
болезненных отклонений, которые могли быть следствием каких-либо опасных, с
точки зрения
психического здоровья, периодов моей жизни, и не нашел логических нарушений,
которые позволили
бы предположить умственное расстройство постоянного или временного характера в
далеком или
близком прошлом, и что все мое существо, весь я, располагает людей к себе, что,
кстати, так и есть.
Да и как могло быть иначе, если я всю жизнь стремился к этому?
Да, я никогда не забуду имя доктора, отличающегося такой проницательностью,
еще и потому,
что результат его обследования нарушает и опровергает всю мою стратегию. А как
же иначе, если из
всего этого дон Висенте делает вывод, что бывают обстоятельства, в которых я
имею обыкновение
проявлять порочные стороны своей натуры и таким образом позволяю со всей
очевидностью
разглядеть нечто, что прячется у меня внутри? Догадываюсь, что, по всей
видимости, он хочет
сказать следующее: когда я знаю, что моим словам суждено стать достоянием
гласности, в этом и
только в этом случае я упорно настаиваю на некоем странном оправдании своих
поступков,
оправдании, которое сбивает всех с толку, ибо эти поступки и попытка оправдать
их таким образом
находятся в полном противоречии. И так оно и есть. Я это знаю, стараюсь всячески
скрыть и тем
самым всех запутать. Вот почему я и пытаюсь прикинуться безумцем, каковым на
самом деле не
являюсь, прикинуться человеком-волком. На мой взгляд, у милейшего доктора
наблюдается весьма
высокая степень прозорливости. Но на тот случай, если вам пока еще не все ясно,
в дальнейшем я
объясню более четко, что он хочет этим сказать.
Этот хитрый сукин сын утверждает также, что прежде всего следует принимать
во внимание, что
в человеке имеются две первоосновы его свойств: мозг - основа умственных
способностей и
внутренние органы - основа энергетических, или импульсных, особенностей; и вот в
результате
соперничества между этими двумя началами, или первоосновами, и возникает третий
уровень,
мощный и страшный, ибо - добавляет этот негодяй - следует иметь в виду, что
когда в силу
различных, подчас непредсказуемых причин эти свойства вдруг обретают необычную
силу, то
последствия могут быть самыми непредсказуемыми; таким образом, на этом третьем
уровне, где
соперничают два указанных начала, или мировосприятия, при их столкновении они
могут превратить
человека в идиота или полного безумца. К болезням первой основы, или категории,
относится
мономания, второй - сатириаз, а к этой третьей категории, которую он выводит,
применяет и
определяет, - ликантропия, то есть то, на чем настаиваю я и в чем отказывает мне
он.
Чтобы доказать это, он обследовал состояние моих внутренних органов, а затем
всесторонне
исследовал мой череп. В результате он сообщил, что полость черепа, идущая ото
лба до затылка и
проходящая через височную зону, составляет двадцать два дюйма; овал лица равен
двадцати трем
дюймам девяти линиям; расстояние между височными костями равно девяти дюймам; от
верхней
челюсти до срединной точки лба шесть дюймов; кроме того, он сказал, что лицевой
угол составляет
восемьдесят два градуса из-за объемных лобных пазух, которые, будучи резко
выраженными, вполне
могут свидетельствовать о чрезмерном развитии, но при этом накопления мозговой
массы не
происходит, и, следовательно, сие явление не приводит к каким-либо дефектам, как
уже отмечали
френологи. Он также добавил, что наблюдается значительный выступ в чешуйчатой
пластине
височной кости.
Нашему доброму доктору известны все существующие теории, и он всё видит и
исследует в их
свете, как уведомил меня Мануэль Руа Фигероа, мой адвокат, указав на то, что
эскулап, не очень-то в
них веря, тем не менее применил ко мне все методы Ломброзо*, пусть даже лишь для
того, чтобы
опровергнуть их и подтвердить тем самым свой тезис, верный по существу, но
направленный в его
интерпретации на достижение целей, противоположных моим. Итак, он констатировал,
что если бы
выступы моего черепа свидетельствовали о страстях, кои его населяют, то имели бы
место
следующие доминанты: способность к сравнительному анализу, обучаемость,
метафизическая
прозорливость, механическая ловкость и стремление к приобретательству, что так и
есть: ведь ничего
не желал я более на протяжении всей своей жизни, как чувствовать себя хозяином
всего того, что
меня окружает в каждый ее миг. Да, писатель-то наш оказался весьма
проницательным. Он добавляет
также, что все эти мои добрые наклонности никак не противоречат той, что
занимает нас сейчас,
поскольку, будучи сама по себе положительной и вполне подходящей для достижения
самых
различных целей, в обществе, в котором мы живем, эта свойственная мне склонность
может перейти
все границы, особенно когда речь идет о невоздержанной душе, каковой,
несомненно, является моя, и
привести к воровству, а оно, в свою очередь, вполне может привести для
достижения цели или, из
соображений предосторожности, к убийству. Да, как я уже отмечал, наш добрый
доктор был совсем
неглуп. И, добавлю, весьма изворотлив.
* Ломброзо Чезаре (1836-1909) - итальянский медик и криминалист, основатель
криминальной
антропологии.
А еще наш добрый эскулап становится и поэтом, когда рассуждает о том, что
человек рождается
нагим и слабым и ему необходимы помощь и поддержка окружающих, ибо у него нет ни
когтей
тигра, ни рогов быка, ни клыков волка, ни даже панциря черепахи, ни какого-либо
оружия или
защиты, ибо кинжал, несомненно, не является чем-то естественно присущим
человеку, ведь его
создали человеческие способности и отточила человеческая воля. Из всего этого он
заключает, что в
лучшем случае я оказываюсь волком тогда, когда мне выгодно им быть, когда я
чувствую, что мне
удастся избежать подозрений и ответственности перед законом; то есть когда нет
никаких помех, и я
считаю себя сильнее своей жертвы, и этот поступок позволит мне извлечь
материальную или
моральную пользу. Иными словами, когда первоосновы моих свойств сталкиваются на
третьем
уровне и образуют мое другое я, созданное в соответствии с тем, что подсказывают
мои желания и
моя воля, и я могу прикрыться им, если я правильно все это понял.
Я никогда не забуду имя этого человека. Я не забуду его, ибо он совершенно
верно объясняет
мое поведение. Эскулап утверждает это, а я признаю, но только в той степени, в
какой это не наносит
мне вреда и подкрепляет достоверность того, на что я так или иначе намекаю.
Волк, каковым я
являюсь, или говорю, что являюсь, знает, что поступает плохо, что нарушает
законы и личное право
людей; что тебе нужно прятаться, когда ты волк, и появляться, когда вновь
становишься человеком.
Только так можно объяснить то обстоятельство, что никогда не приходило мне в
голову - мне,
человеку-волку, - превращаться в такового, пока я жил в деревнях или даже бродил
в одиночестве
по пустынным местам; одним словом, мне прекрасно известно, что я, человек-волк,
всегда поступаю
вопреки рассудку, ибо я его никогда не терял, но вот что я утратил - так это
свое доброе начало, ибо
я обуян корыстью, даже алчностью, как утверждает сей верный сын Гиппократа. И
это так и есть. Но
также верно и то, что эта моя особенность никогда меня не удручала.
То, что я согласился подвергнуться всем мерам, что применил ко мне эскулап,
чтобы исследовать
мой череп, смириться с бесконечным количеством необходимых для этого подробных
осмотров,
свидетельствовало о моем поразительном самообладании и силе воли, ибо в глубине
души я уже был
готов задушить лекаря прямо на месте своими собственными руками, и ему не
помогла бы даже
сопровождавшая его стража: ведь я чудовищно силен и мое негодование не знало
границ. Но я
сдержался и продолжал притворяться услужливым и даже покорным: деревенским
тупицей,
несчастной жертвой суеверия и невежества, придурком, поверившим в небылицы о
волках-оборотнях
и начавшим действовать в соответствии с ними так, как ему подсказало
разбушевавшееся
воображение. Завтра я продолжу свой рассказ о том, к чему же привела эта моя
убийственная,
необузданная фантазия.
2
Море неспокойно. До сегодняшнего дня мне еще не доводилось созерцать его
таким. Впрочем,
ни таким, ни каким-либо другим, ибо я вообще не видел его вплоть до недавнего
времени, когда
несколько дней назад меня привезли в эту камеру, откуда я могу полностью
предаться его
неспешному созерцанию. Правда, чаек я узнал сразу. Я сотни раз видел, как в
холодные зимние дни
они кружат над озером Антела, что лежит посреди моей родной провинции Оуренсе,
единственной во
всем королевстве Галисия не имеющей выхода к морю. Чайки кружили над огромной,
но неглубокой
озерной лагуной, населенной лягушками и прочими тварями, а также обычаями и
вымыслами, еще
более фантастическими, чем россказни о волке, к коим я имею самое
непосредственное отношение и
которые тем не менее мало кто осмеливается обсуждать. Так уж устроено
человеческое существо. Уж
я-то знаю, я наблюдал его, как наблюдаю сейчас за чайками, что летают передо
мною, то
приближаясь, то удаляясь, то взмывая в неудержимом порыве к небу, то падая почти
до самой земли.
Я скромный, женоподобный пономарь. Человек верит в ушедшие под воду города, ему
кажется,
будто он видит колокольни церквей, выступающие из воды, и слышит навевающий
тоску
колокольный звон. Человек верит в добрых или злых духов, что наполняют ядом или
обезвреживают
волшебные грибы, дарящие нам невероятные в своей правдивости грезы. И делают они
это в
соответствии с тем, что им велит луна или их собственные желания. Человек верит
в ведьм,
совращающих невинные души; в странствующих змей и ящериц, которые есть не что
иное, как
воплощение живших когда-то грешников, искупающих свои грехи и направляющихся в
Альярис на
шабаш ведьм, что празднуется каждый год в ночь летнего солнцеворота. Он верит в
длинные,
нескончаемые процессии душ чистилища, копошащиеся в облаках и зимой и летом.
Человек верит в
людей-волков и сам узнает в них себя. Почему же в это не хочет поверить сей
проклятый эскулап,
который отказывает мне в том, на что я рассчитываю?
Я узнаю чаек. Я узнаю их отсюда, из камеры замка Сан Антон, где пребываю в
заточении. Той
самой, в которой, по словам стражника, был заключен Малаэспина. Я узнаю чаек.
Они те же, что
летали над озерной лагуной и, возможно, с высоты высматривали волков в отрогах
гор Сан Мамеде,
которым я прихожусь родным сыном, как и прочие существа, что их населяют. О эти
чайки, что
питаются падалью! Разве я или кто-нибудь другой пытался отнять у них право на
жаб и змей, на
мерзкие гниющие останки, которые они вырывали своими изогнутыми, словно крюки,
клювами, из
бездыханных тел животных, умерших от зимнего холода или голода; разве кто-нибудь
лишал их
права на бренные останки, которые они уносили в клюве, подняв в заоблачные
высоты? Почему же в
таком случае пытаются лишить такого права меня, отправившего в мир грез столько
душ
человеческих?
Когда я из Регейро направлялся в Португалию, то обычно спускался по перевалу
Альто де Коусо
в Маседу и оттуда уже шел, обходя отроги Сан Мамеде, в Вилар де Баррио, чтобы
далее продолжить
путь по долине, простирающейся вокруг озера Антела. И всегда надо мной летали
недосягаемые
чайки. Иногда я видел, как они садились на воду, не обращая внимания на ветер и
спускавшийся с
гор холод, как раз там, где, как уверяют, должны возвышаться башни с колоколами
и крыши домов,
но никто никогда не слышал жалобных стонов существ, что, по преданию, должны
населять их.
Тогда я видел чаек так же близко, как вижу их сейчас, когда они садятся на море,
на гребни волн,
столь далекие от меня и моих печалей.
Оттуда, от озера Антела, я обычно шел в направлении Верина, а из Верина в
Шавиш, что уже в
Португалии. Не доходя до края вод, хранящих в своих глубинах погруженные в них
города, я
проходил через Ребордечао, где имел обыкновение останавливаться у Мануэлы
Гарсии, вдовушки, по
тем временам обожаемой мною: она казалась мне такой прекрасной, обходительной,
нежной и совсем
не похожей на прочих крестьянок. Я считал ее подобной себе, существом низкого
происхождения,
которого некое жестокое божество решает вдруг отметить изысканной грацией, умом
и красотой, что
выделяют его из окружения. И я возненавидел ее как отражение меня самого. А
посему возжелал
обладать ею, дабы овладеть дарованиями, свойственными также и мне, которые я
хотел умножить и
превратить в нечто единое. Овладеть ее дарованиями и дарованиями всех ее сестер.
Почему целая
семья или пусть даже лишь один из ее членов вдруг рождается наделенным чертами и
манерами,
оттенками голоса и изящными жестами, чуждыми всему остальному окружению и
присущими, по
общему мнению, лишь знатному роду? Почему считается, что седьмому из девяти
братьев
непременно суждено стать волком? Я был седьмым мальчиком в семье, наделенным
красивой
внешностью и пытливым умом. Я всегда знал, что не похож на других, и отнюдь не
желал делить с
кем бы то ни было эту свою непохожесть. Напротив, я принимал ее и преклонялся
перед ней.
Когда я теперь бросаю взгляд на прошлые события, они представляются мне
происходящими
медленно и разделенными во времени, а в действительности они совершались очень
быстро,
стремительно, будто подгоняемые каким-то нетерпением, возможно тем, которое
обычно придает
почти всем нашим действиям зависть. Уж мне-то кое-что об этом известно, ибо я
всю жизнь страдал
от острых зубов своих завистников-односельчан, не прощавших мне дарований, коими
Бог или
Природа соизволили наградить меня. Сначала из-за моих удивительных способностей
мастерить
всякие поделки, потом из-за предрасположенности к чтению, позднее из-за
неотразимого обаяния, а
затем и из-за моего ясного ума и растущего обогащения, к которому мои таланты
постепенно меня
привели. Хотя я всячески старался никоим образом не выставлять его напоказ и вел
себя очень
скромно; это касалось и тех отношений, что возникали у меня на всем протяжении
моих торговых
путей. Но я всегда ощущал, как эти зубы вонзаются в самые чувствительные места
моей души,
стараясь укусить побольнее. Даже Мануэла, похоже, хотела вонзить в меня свои
зубы.
События стали развиваться настолько стремительно, что я решил исчезнуть из
Галисии и
отправился вслед за своими земляками, шедшими, как всегда в это время, в
кастильские земли на
жатву, в самые дальние края в надежде остаться там незамеченным. После одного
случая, о котором я
скоро поведаю (сейчас это не к месту), я уже скрывался под именем Антонио
Гомеса; в общем, в тот
год, вскоре после карнавала, я решил исчезнуть в поисках убежища и безопасности,
коих в моих
краях найти уже не мог. Тогда я уже понял, что сделал что-то не так, что какойто
мелкий промах в
моей обычной манере поведения на протяжении многих лет обратил наконец на себя
внимание,
породив подозрения, отнюдь не пошедшие мне на пользу. Возможно, я слишком
оторвался от земли.
Мы, одиночки, весьма склонны к этому. Привыкнув разговаривать лишь с самими
собой, мы не
осмеливаемся противоречить себе, всегда признаем за собой правоту, а это
приводит к тому, что мы
начинаем считать себя единственными в своем роде, примером для собственных
действий,
непогрешимыми в своих решениях. И в конце концов начинаем не столько презирать,
сколько
игнорировать чужое мнение, считая, что оно никоим образом нас не затрагивает; и
мы просто
перестаем принимать его во внимание.
Моя история получила огласку второго июля 1852 года, не раньше, и я никогда
не забуду имен
Мартина Прадо, Маркоса Гомеса и Хосе Родригеса, ибо именно они предстали перед
алькальдом
Номбелы, что возле Эскалоны, в далекой провинции Толедо, дабы донести на меня.
Зачем себя обманывать, для чего оправдываться, если я прекрасно понимаю, что
мне нет
оправдания и что речь идет просто-напросто о бегстве, которое мне пришлось
предпринять. А посему
мне с самого начала придется признать, что я отправился в такую даль, следуя за
артелями своих
земляков, намеревавшихся заработать несколько сольдо на жатве, не только, чтобы
самому тоже
немного заработать, но и чтобы в дальнейшем продолжать зарабатывать свои деньги
вдали от
взглядов тех, кто мог меня узнать, ибо к тому времени я уже догадывался о
подозрениях, до меня уже
доходили всякие слухи и толки относительно моего поведения. Иными словами, я
отправился в
Кастилию, скрываясь от своих ближайших соседей. Но менее всего я мог представить
себе, что эти
трое узнают меня в краях, столь далеких от Верина, в толедских землях. Ранее я
всегда
путешествовал с земляками, стараясь оказаться в тех же местах, где их артели,
искал их, чтобы
передавать им весточки, расспрашивать о том, чего им не хватает, и о прочих
вещах, которые в
дальнейшем обеспечивали мне знание местности, по которой я мог бы спокойно
перемещаться. Но
теперь я старался всячески избегать встреч с земляками. Совсем не так, как
раньше, когда я,
напротив, искал их, чтобы продать им что-нибудь и купить другое, а затем продать
и это; или
привезти и забрать письма, с содержанием которых я старался всегда ознакомиться;
или передать им
приветы из дома и сообщить последние новости. На этот раз я избегал их как мог,
и для меня
оказалось настоящей неожиданностью, когда я вдруг встретил этих трех негодяев в
Номбеле. Не в
добрый час это произошло, да накажет их Бог.
Из моих воспоминаний легко понять, почему я так хорошо знаком с путями
следования моих
земляков, с их дорожными обычаями, с правилами, определяющими их поведение, с их
тяжелым
дневным трудом и с лишениями, что претерпевают они на чужбине ночью. Поэтому и в
тот раз, когда
лучше бы мне сломать ногу и остаться дома, я все же покинул родную землю, держа
в кармане
камень, чтобы бросить его на другие камни мильядойро* на вершине горы, миновав
которую, я уже
спускался в чужие края. И я всегда возвращался с другим камнем в кармане и так
же бросал его,
ощутив, что я уже дома. Зная так хорошо, как я знал все пути своих земляков, я и
представить себе не
мог, что жители Верина отправятся на жатву в провинцию Толедо. Так далеко. В
отличие от
остальных галисийцев, косцы из Верина и Шинсо, да и из Аль
...Закладка в соц.сетях
