Жанр: Триллер
Вампиры в москве
...Ну и подходит ко мне старушка-нищенка, божий одуванчик. Спрашиваю: Чего тебе
нужно, старая. Батюшка сейчас занят, приходи попозже, а я молюсь - не видишь что ли? А
она в ответ: Чудо со мной случилось, святой человек. Ну, думаю, хрен с тобой, расскажи о
своем чуде, а то такая скукотища, хоть волком вой. Принял я смиренную позу и кивнул ей
- валяй. Смотрит бабка на меня с благодарностью, будто рублем одарил и рассказывает:
- Иду я, бутылки собираю - на хлебушек, сигаретки... Смотрю, на подоконнике первого
этажа котика свора злющих собак кидается. Ну я и прогнала их клюкой, а котик убежал. Я
повернулась уходить, а навстречу солидный господин идет, подзывает меня, старую, и
говорит: "Постой, бабушка, не торопись! Видел я, как коту ты помогла, от собак спасла. За
это награда - золотая цепь. Снимает здоровенную цепь прямо с шеи, подходит ко мне и в
карман класть собирается. Я сначала опешила, а потом отказываюсь - не за награду
котика спасла, по доброте душевной. А он настаивает - не возьмешь цепь, обидишь
кровно. Ну я и согласилась, только говорю: В карман ложить не надо, милок, он дырявый.
Ты лучше в мешочек, у меня там пачпорт лежит и сигаретки, надежно будет. Так он и
сделал, а потом повернулся и словно растворился в воздухе. Ну, думаю, померещилось
старой. Ан нет - в мешочке цепь, а на солнце как блестит! Тогда и решила я в церкву
пойти на божецкое дело пожертвовать. Мне-то зачем, и с бутылок хватает. А так ведь
помирать скоро, может на том свете зачтется.
Григорий уже начал догадываться, чем все закончилось. Друган же воодушевлено
продолжал:
- Я, конечно, не будь дурак, говорю: Зачтется, зачтется, прямо в рай попадешь. Мы
расплавим цепь и купола тонким слоем золота покроем. Будет бог смотреть вниз и знать,
кто такую неслыханную щедрость проявил. Будет тебе, бабка, лучшее место в раю
забронировано. А сам думаю, уж не сумасшедшая ли старуха или цепь латунная? А
старушенция уже протягивает ее, тяжеленную такую, грамм на триста. Цвет благородный,
хороший. Даже поблагодарить от имени всевышнего не успел, а старушка повернулась и
торопливо зашаркала из церкви. Осмотрелся я по сторонам - вроде, никто не засек. Ну,
тут отпросился я у батюшки якобы умирающую прихожанку посетить, а сам прямиком в
ломбард. Там подтвердили, что настоящее золото, да и не нашей поганой пробы, а
червонное. Предложили купить по 10 долларов за грамм. Догадывался, что на...вают меня,
да некогда мне возиться. Что скажешь, неплохой навар, а?
С этими словами он раскрыл потрепанный Журнал Московской Патриархии № 8 за
1991 год, где статья митрополита Филарета Суздальского Рост искушений в конце 20-го
века оказалась заложена двадцатью пятью новенькими хрустящими сто долларовыми
купюрами.
(- эх, сдать бы тебя в ментовку! да как докажешь...):
- Везет некоторым. Может, теперь и свечку поставишь?
- Уже поставил, Григорий, уже...
Тут Никодим поднял вверх указательный перст с грязным, кривым ногтем, после чего
последовала громкая отрыжка, после чего Никодим произнес:
- Благородная!
и весело рассмеялся. Да уж, когда хорошее настроение, от любой ерунды животики
надорвешь.
Григорий поморщился:
- Поросенок ты все-таки, Никодим, точнее - свинья. Давно бы расстричь стоило.
- Меня нельзя.
- Почему это?
- А моими устами сам Господь бог глаголет, церковь - моя планида.
- Это почему и то?
- Да фамилия у меня такая. Богословский. Ну, а теперь, пора мне бежать - волка ноги
кормят, тут один одинокий старичок просил помочь завещание составить.
Григорий тяжело промолчал, а Никодим ободрительно похлопал его по плечу:
- Не печалься брат. Будет и в твоем приходе праздник.
- Да уж поскорее бы!
Никодим ушел, и Григорий начал подумывать уже лавочку закрывать. Ни вечерней, ни
ночной службы на сегодня не планировалось, посетителей тоже не наблюдалось. А дома
ждала классная кассетка с азартными малолетками. Какие они все-таки заводные!
ВОТ ОНА, УДАЧА!
Удача всегда рядом, всегда под руками.
Важно лишь ее узнать.
Важно не полениться протянуть руки.
От нового посетителя, опасливо и неуверенно вошедшего внутрь, словно трусливый
преступник на плаху, несло затхлостью и безысходностью. Глаза бегают, руки дрожат...
Уж не собирается ли мимоходом стырить иконку или пачку восковых свечей в карман
сунуть? Ходят тут всякие...
- Что вам угодно, сын мой?
- Батюшка, я пришел...
- Вижу, сын мой. А зачем? Редко употребляемые слова давались Василю с явным
трудом, но все-таки он произнес: - Хочу вам в грехе смертном эээ... ну, забыл, душу мою
погрязшую очистить. (- да уж, наверняка погрязшую... пьянствуешь, небось, напропалую,
может, где бутылку украл, а теперь слушай твою исповедь!)
- Садись, друг мой, рассказывай, что привело тебя в лоно церкви (Григорию же с
явным трудом давалось слово лоно, вызывая известные сексуальные ассоциации).
- Грешен я, отец.
- Все мы грешны!
- Я человека убил из алчности.
(- нет, конечно, нет... мне просто послышалось, это сатана-ехидна надо мной
насмехается)
- Я человека убил... - уже совсем тихо пробормотал Василь.
(- я не ослышался?! неужто повезло?! неужели небо услышало мои молитвы?!):
- Говори, но ничего не утаивай. Поспеши очистить свою душу и знай: Все останется
только между нами тремя.
- А третий-то кто?
- Господь наш милостивый.
Тщательно просеивая историю посетителя, очищая ее от всяких там охов и
причитаний, от злых и темных сил, которые двигали его руками, Григорий понял, что
визитер хочет услышать из его уст молитву за спасение души раскаявшегося убийцы и
невинно убиенного. Даже червонец готов заплатить. Однако, непонятным оставалось
главное - кто убил, кого убил и где труп. И еще какой-то голос, словно из белой горячки, и
амулет...
- И как же звали покойного?
- Звал по фамилии, Ганиным. Наукой занимался, сестра в деревне живет.
- И где же труп?
- Похоронил. Вырыл могилу в стене бомбоубежища, там и похоронил...
О, это удачный момент для наступления:
- Несчастный! Ты не похоронил, а закопал, как бездомную собаку. Не могилу вырыл -
помойную яму. Нельзя хоронить настоящего христианина, не омыв тела, не прочитав над
гробом заупокойную. Кстати, гроб был?
- Нет, нет... В простыню завернул.
- В простыню? Завернул??? - Григорий, казалось, сейчас лопнет от возмущения:
- Это невозможно, это невероятно, так издеваться над мертвым. В общем, вот что я
скажу:
Теперь душа убиенного теперь не будет знать покоя, века вечные слоняясь
неприкаянная по грешной земле. И ты будешь маяться вместе с ней. Века вечные.
Знал Григорий, что человек или вообще не должен ходить в церковь, но если уж
заявился, будь любезен принять, что верить в религиозную чепуху - твой крест. Поэтому
Григория несло и он не собирался жать на тормоза:
- Будешь вечно маяться, вечно тенью ходить у места страшного преступления и молить
небо о снисхождении. Но не будет тебе прощения никогда. Ты, жалкий червь, понимаешь
значение слова никогда? Ни через год, ни через век - никогда!
Ничего уже не понимал бедный Василь, ничего. Выступивший пот, пропитавшись
подвальной пылью, серыми струйками стекал по шее за шиворот рубахи. В ответ он
лепетал только невразумительное:
- Да я и крестик на стене нарисовал...
- А кто тебе позволил по своему усмотрению святыми причиндалами распоряжаться?
- Я думал...
Наступал решающий момент. Дальше добивать бледного и мелко дрожащего
посетителя смысла не имело:
- Сколько дней назад это произошло?
- Вчера...
- Значит, душа еще рядом с телом. Надо срочно идти к могиле и читать молитву За
упокой.
- Идемте, святой отец, идемте, Христа ради. Я дам денег.
(- не по адресу, это тебе к жадному Никодиму надо было на прием попасть, меня же
интересует иное)
- На деньги лучше купи образок Спасителя и поставь на могилку. И на свечки не
поскупись.
Они вышли из церкви, Григорий запер высокие двери. Надо бы кого-нибудь
предупредить, да как назло, никого нет поблизости. Что же тогда остается служителю
бога, как не уповать на милость хозяина. Хотя, какая тут милость! Поэтому Спаси и
сохрани! он пробормотал скорее машинально, чем рассчитывая на помощь небесных сил.
Шли они молча, убивец постоянно нетерпеливо забегал вперед, а потом возвращался и
подбадривал:
- Ну, батюшка, еще немного.
Батюшка же не торопился, старательно запоминая дорогу. Да и не так просто такое
грузное тело перемещать.
Пройдя пару поворотов, они остановились перед желтоватой глухой стеной какого-то
трехэтажного здания непонятного назначения.
- Вот и пришли.
- Куда это пришли?
- Да вот же, батюшка, прямо под нами. Видите, люк?
- Люк вижу. Ну и что?
- Я живу в бывшем бомбоубежище, там и дружка схоронил. Сейчас открою замок и
полезем вниз.
После этих разъяснений энтузиазма у Григория поубавилось. Конечно, он куда крупнее
этого преступного бомжа, но ведь под землей могут ждать какие угодно неожиданности.
Какие ему совершенно не угодны. Может, придумал убийство этот вонючка, а цель... Да
хотя бы суп из свежего мяса приготовить. Нет уж, дудки:
- Лезть не могу.
- Почему? (- сейчас, сейчас, дай сообразить):
- У меня тяжелая и экзотическая фобия - не могу долго находиться под землей. У
многих слуг бога такое случается, ибо подземное царство - вотчина дьявола.
- И как же мне быть?
- В особых случаях я могу благословить прихожанина, прочесть заупокойную
самостоятельно. Вы готовы?
- Да! - в голосе Василя звучал энтузиазм.
Довольный, как ловко и безболезненно выпутался из столь щекотливой ситуации,
Григорий перекрестил убивеца и многозначительно пробормотал несколько
напутственных слов на коверканном старославянском. Конечно, догматики никогда бы не
одобрили такую еретическую вольность, но наплевать, надо стараться быть созвучным
времени и обстоятельствам. Вот он и старается:
- Возьмите мой молитвенник. .Читайте отсюда досюда три дня по десять раз, утром и
вечером. Читайте не абы как скорее отделаться, а с выражением.
( - ишь ты, прямо как Голос говорит)
- Подолгу стойте прямо перед могилой на коленях. Поплачьте о душе вашей грешной. И
думайте о всемилостивом боге и сыне его, кровь пролившем за всех нас:
(- ах, какой же я тонкий психолог! как вовремя и к месту вставил объединительное нас)
- Спасибо, батюшка!
- И приходите ко мне ровно через три дня, в 18.00 в церковь. Я отпущу все ваши грехи.
Если, конечно, будете усердно и искренно молиться.
- И измену жене отпустите? (- да все просто помешались на изменах!):
- Все отпущу!
Покорный Василь снял с шеи веревочку с ключиком, как носят их забывчивые
первоклассники-растеряшки, встал на колени и, слегка поковырявшись, открыл замок.
Хотел было пожать руку батюшке, да испугался, что тот откажется. Хотел было
попрощаться, да промолчал. Тяжело вздохнул он полез в свою нору.
Григорий же истово крестился и внимательно осматривался по сторонам, дабы не
перепутать местоположение. Едва люк встал наместо, святой отец, несмотря на тучность,
довольный поскакал домой - именно так скачет молоденький козлик за столь же
молоденькой козочкой. Ловко он провернул это дельце!
СТРАШНЫЙ СУД
Читая непонятную молитву, стоя на стертых коленях перед импровизированной
могилой, тщетно пытаясь договориться с Голосом, Василь знал, что заслужил эти
испытания. Он заслужил большего - мучений. Но если попытаться описать его состояние
одним единственным словом, то он жалел. Жалел об убитом друге, жалел и о том, что
пригласил этого жирного батюшку, похожего на свинью - и дела не сделал, и продать
может, но больше всего жалел себя. Хоть и не особо черноикорно он раньше шиковал, но
были и дом, и работа, и жена. Да и грудь у нее не такая уж и обвислая - грудь, как грудь...
Так он читал, и стоял, и жалел, и вдруг почувствовал, до чего же он ужасно устал.
- Прости меня друг, прости... Я завтра еще почитаю.
Голос особенно не протестовал и Василь, пятясь, добрался до кровати и сразу же
отрубился.
Но ему спать пришлось недолго. Над головой что-то дико залязгало и загромыхало,
послышались какие-то звуки явно потустороннего характера. Потом все стихло:
( - ух, показалось... сейчас до двадцати досчитаю, и спать: раз, два, три...)
Нет, не показалось. Через несколько мгновений эти странные шумы повторились и
даже громче, чем раньше, ибо Василь уже прислушивался. И надо ли говорить, что
произошло это на счете тринадцать?! И надо ли говорить, что подумалось:
(- страшный суд начинается, злые демоны пришли за моей пропащей душой...)
В помещение, помимо неприятных звуков, будто динозавр над ухом зубами лязгает,
проникла странная вибрация. На полочке начал подскакивать единственно не
уничтоженный объект - подвески из магического корня. Василю сделалось жутко, так
жутко, как еще никогда не бывало. Ужас охватил его бедную голову стальными обручами
и начал сжимать. Обещал же священник кару небесную - но не так же быстро, даже грех
замолить не
дали! Все земные страдания и неприятности показались сущей ерундой, детскими
шалостями, кухонным стеклом, треснувшим после выстрела из рогатки, едва Василь
представил себе ад. Представил очень зримым, реальным. В зримом аду не душа
абстрактною метафизически страдала, а ежедневна терзали тело - поджаривали на
сковородках, снимали кожу, отрезали по сантиметру плоть. Ты умирал в муках и через
минуту рождался заново, чтобы снова пройти ужасные пытки.
Уткнувшись побледневшим лицом в подушку, Василь неожиданно спазматически
задергался и прокусил грязную наволочку. Ему в рот попало несколько перьев, которые
никак не выплевывались, и Василь горько-горько заплакал. Ему безудержно захотелось
стать маленьким. очень маленьким, еще меньше, и спрятаться если не материнской
утробе, то за свою добрую бабушку, как когда-то, очень и очень давно:
Юный Василь сбежал из детского сада, спасаясь от манной каши. Он и сейчас иногда
по пьяному делу недобро вспоминал свою воспитательницу Раису Ивановну,
заставлявшую несчастных детей эту мерзкую кашу есть. Пока все, до последней ложки, в
рот не запихнешь, со стола не встанешь. Зайдя на кухню, Василь пронюхал, что именно
эта бяка ожидается на ужин и дал деру во время дневного сна - вылез в окно и домой. Уже
рядом с домом за ним увязалась здоровенная всклокоченная дворняга. Она страшно
рычала, готовилась его разорвать на части, как Тузик кепку и почти уже настигала, да на
счастье попалась его бабушка - грелась на лавочке и читала книгу.
Бабушка спрятала испуганного мальчика за спину. Потом, правда, говорили, что
дворняга добродушная и просто хотела поиграть, но все равно страшно. Никогда не любил
он таких игр.
Василю захотелось стать не просто маленьким, а незаметным, исчезнуть, раствориться.
И тогда, какая бы жуткая чертовщина не явилась по его грешную душу, посмотрит она по
сторонам, под кровать заглянет, убедится, что никого нет, и уйдет:
(- ложный вызов!)
Пролежал Василь в тягостном ожидании расплаты неизвестно сколько, периодически
"ощущая" прямо над головой какую-то суету и шебаршение и боясь посмотреть. Он ведь
доподлинно знал, что ОНИ наверняка с рожками и хвостиками. В такие минуты дооолго
тянется время, словно вообще замирает.
Однако рев понемногу затих и послышались вроде как людские голоса, то ли
спорившие, то ли вяло переругивающиеся. Василь и его скромное жилище, похоже,
никого не интересовали. Расслышав несколько знакомых матерных сочетаний, кандидат
на прием к сатане окончательно убедился - ничего потустороннего, а уж кто там
конкретно бузит - милиция, бандиты, жена - да всем будет рад!
Василь глубоко вдыхал, набирался смелости и, наконец, решился выползти из своей
берлоги. Сквозь люк, который изнутри блокировался толстым болтом, пробивался свет.
Коленки у Василя снова затряслись:
(- да сейчас ведь ночь! неужто светопреставление начинается?)
Но отступать было поздно:
(- эх, была-не была!)
Выдернув стопор, Васидь чуть-чуть приоткрыл крышку люка и высунул один глаз,
который сразу же пришлось зажмурить от яркого, солнечного света. Значит, ночь прошла,
а с ней и все злые силы и привидения... Слава богу!
Но едва глаза привыкли к свету, перед ними предстало зрелище неожиданное, не
геенна огненная, но все-таки:
Вдоль переулка стояло несколько танков - да-да - обычных советских танков, а один,
совершенно новенький, располагался буквально в десяти метрах. Рядом с ним, с гордым и
довольным видом расхаживал невысокий белобрысый паренек. Этим пареньком был
никто иной, как Витя Фролов, еще недавно безмятежно спавший в казарме.
Семь часов назад по тревоге подняли личной состав в/ч 42711. Это не походило на
очередную учебу, о приближении которой всегда исправно докладывал прикормленный
писарь. Перед полусонным воинством суетливо бегали заспанные красные командиры, а
хриплый матюгальник, прибитый над клубом, зачитывал послание того самого
забывчивого министра, который недавно их инспектировал и которому Витя так удачно
подсказал окончание патриотического четверостишия. Еще не стерлись из памяти и
вонючая краска для "озеленения" и мухобойки, но сейчас ожидалось нечто иное...
Из всей невнятности послания, помноженного на чахоточные хрипы динамика и
сонную вялость мозгов, становилось ясно, что социалистическое отечество оказалось в
невиданной, со времен Великой Отечественной, опасности. А значит надо быстро катить
в Москву, защищать его(Отечество) и ее(столицу) огнем и броней.
Лично я в свое время написал:
Когда слышу: "Родина в опасности!"
Значит требуют, чтобы я делал гадости.
Витя относился к вопросу иначе:
Народ и армия разбалтывается, все воруют, дают и берут взятки. Даже сквозь забор в/ч
видно, в какую пропасть катится страна. Какой-то буржуй отгородил здоровенный
участок у берега речки, где раньше дети плескались, и строит себе дворец. Наглядный
пример и Витя неоднократно демонстрировал его и Плохо, и Равилю. Думали даже сжечь
на фиг во время увольнительной, да теперь просто отберут. Ибо услышали Витюшины
опасения на самом верху и призвали на помощь.
Таким образом, предстояла охота, ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ ОХОТА. Витя был счастлив. Его
экипаж одним из первых рапортовал о полной готовности к марш-броску, выехал за
ворота и уверенно устремился в столицу.
И вот теперь Витя стоял почти напротив открытого и сильно изъеденного ржавчиной
люка и удивленно смотрел на потрепанного мужичка, только что поднявшего тяжелую
крышку и теперь слепо щурящегося на свет. Мужик чему-то облегченно улыбнулся, и Вите
показалось, что эта блаженная улыбка жизни была адресована именно ему, спасителю:
- Отец, ты чего здесь делаешь? Здесь посторонним нельзя находиться.
- Да живу я здесь, под землей.
- Это как?
- Да вот так получилось, жизнь такая. Ну, а вы то чем занимаетесь, учения?
- Никакие не учения. Социализм защищаем.
- От кого?
- А ты газеты почитай, узнаешь. В стране власть перешла к ГКЧП, который против
бардака и развала:
- И я против. Надоело ютиться по подвалам. А что такое это ГКЧП?
- Государственный комитет по чрезвычайному положению. Горбачев болен, Ельцин -
враг.
(- да, хорошо бы вновь настали старые времена - дефицитные книги, дешевая водка...)
- Я всегда знал, что он враг. Агент иностранной разведки. Так ведь?
- Насчет разведки не знаю, но...
Завязавшуюся было политическую беседу мягко прервал какой-то подошедший
офицер:
- Витя, ты ведь знаешь, что с населением разговаривать не положено! Кстати, а
завтракать-то будешь? Полевую кухню развернули, тушенку дают.
Так встретили утро 19 августа 1991 года сержант Фролов и бомж Василь.
ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО
День начинался отвратительно, точнее, отвратительное начало дня определялось
отвратительной предыдущей ночью. А как замечательно все складывалось, просто ни
тени на ясном небе!
Итак, после длительных уговоров и подарочков, Малючков наконец-то подбил на
интимный вечер с правильным классическим антуражем( свечи, вино, музыка)
длинноногую красотку Оленьку, секретаршу Фрунзенской районной прокуратуры. По
причине своей женатости, девушек опер обычно приводил на квартиру холостого
Грищука, когда тот дежурил в отделении. И на этот раз других вариантов не было:
- Слышь, Грищук, выручай. Залавсал-таки эту кошелку, дай ключи от хаты.
Шампанское в благодарность оставлю в холодильнике. А если жена начнет на работу
названивать, скажи, что уехал по вызову. Ты меня хорошо слышишь?! Не притворяйся,
отвечай быстрее...
В трубке что-то заурчало и засопело - шла активная внутренняя борьба. И опять
победила дружба и традиционная мужская солидарность:
- Только все прибери в квартире, свинства, как в прошлый раз, не оставляй. Потом
неделю презервативы из всех углов выметал.
- Да баба больная попалась - никак без этих вонючих резинок не соглашалась, я же
объяснял.
- Ты всегда все можешь объяснить. И не вздумай коньяк из бара выпить. Не для тебя...
- Да ладно, ты же знаешь.
- Потому и предупреждаю.
С длинноногой Оленькой Малючков познакомился по службе и долго клинья
подбивал, иными словами, кадрил, склоняя к неформальным отношениям. То шоколадку
купит, то букетик подарит, а она, ишь, цаца, все нет, да нет. Целую неделю ломалась,
целку строила. Другую бы давно послал, а на эту запал. И вроде уломал, вроде все путем.
Купил Крымское полусладкое, розы чин-чинарем на длинных ножках. Привел к Грищуку,
дома у него уютно, японский телик, в холодильнике лед. Ну выпили, потанцевали под
Дюваля, даже в полушутку за сиську схватил - плотненькая, что надо. Включил
эротический фильм - смотрела, и не морщилась. Все шло по плану, по проторенной
дорожке, но лишь пришла пора укладываться "спать", баба заартачилась:
- На одну кровать с тобой не лягу.
- Но здесь всего одна кровать.
- Тогда ложись на пол.
- Значит, на пол...
- Не хочешь на пол, ложись на потолок.
Малючок страшно разозлился на такое непристойное предложение, просто страшно: (-
ах ты блядь продажная!) и прямо посреди ночи указал на дверь:
- Катись отсюда... чувырла!
Чувырла ныла, потом гордо фыркала, потом грозила - вот ведь сучка, но непреклонный
Малючков прямо-таки вытолкал ее взашей:
(- чтоб тебе маньяк в подъезде попался! будет на полоски-ломтики кромсать, а я даже
не выйду!)
К сожалению, маньяков в подъезде не оказалось - наверное, уже все спали. Так и не
раздеваясь, опер прилег на "брачное" ложе, но Морфей его не жаловал - заставлял
ворочаться и злиться. И еще комар под ухом пищал, словно издевался, падла:
(- не такой уж ты крутой кобелек, не такой уж крутой.)
А утром по всем каналам отечественного телевидения начали крутить Лебединое
озеро, балет такой очень известный. Теперь-то мы хорошо знаем, что это зрелище
предшествовало информации о создании ГКЧП, но не выспавшийся и абсолютно
неудовлетворенный Малючков об этом и не догадывался. Казалось, и ЦТ всячески
издевается над ним - гадость какую-то показывает. Чайковский, он же голубой, он же под
статью попадает!
Малючков плюнул и в сердцах, и на вьетнамский ковер, и позвонил на работу, узнать,
не хватилось ли его начальство, не трезвонила ли ревнивая жена, не случилось ли каких
особых происшествий - хоть чем-то отвлечься.
Трубку снял неожиданно активный Грищук. Обычно по утрам напоминающий вареный
бычий хвост, по остроумному замечанию одного из сослуживцев, и еле тянущий слова,
сейчас он просто тигром набросился на Малючкова:
- Куда ты запропастился, черт побери! Все утро к себе домой трезвоню, оглох, что ли?
- Слушай, чего это ты раздухарился? Я телефон отключил - а что, Кремль взорвали?
- Пока нет, но могут. Пока ты развлекаешься, в стране такие дела творятся! В общем,
вылезай из койки, отправляй бабу домой и гони сюда. Можешь даже не убираться, только
дверь не забудь запереть.
Напоминание о бабе, так и не побывавшей в его койке, подействовало на опера
угнетающе.
- Никуда я не поеду - болею. Расстройство желудка. И потом, с какой это стати? У
меня же выходной!
- У меня тоже. Но выходные отменены.
- Как так?
- А так! Ты что, не знаешь или притворяешься?
- Не знаю чего?
- Да или переворот, или отставка Горбачева, или еще что-то. В городе танки,
чрезвычайное положение. Ввели комендантский час и всех нас вечером отправляют в
наряд задерживать нарушителей.
- Грищук, ты уже на работе пьянствуешь! Какой переворот, какой комендантский час?!
- Никто не пьянствует. Не веришь - включи телик.
- Уже давно выключил, так кроме дурацкого балета ничего не показывают.
- Включи прямо сейчас. У нас все отделение смотрит, даже клиенты из обезьянника.
Чертыхаясь, опер послушался совета. Грищук действительно не шутил и не дурковал.
Надоевший балет сменила известная группа лиц, с чувством и толком рассказывающая
о происках врагов социализма и необходимости чрезвычайного положения для
нейтрализации преступных элементов. Потом гурьбой последовали выступления рабочих,
колхозников и самых лучших представителей трудовой интеллигенции с полным
одобрением действий ГКЧПистов.
Так встретил утро 19 августа опер Малючков.
ЕЩЕ ОДНА ЖЕРТВА
- Чем за прозрение могу я заплатить?
- Безумием своим.
И если скажет смерть: Тебе пора
Не надо ныть: Твои часы спешат
Василь возвращался с прогулки, трезвый, как стеклышко и очень злой. Глупый у нас
все-таки народ, просто глупейший. Нет бы дружно поддержать ГКЧП, попытаться
вернуться в те славные времена, когда он успешно, торговал дефицитными абонементами.
Как все душевно было, по-братски, по-честному. Так нет, бунтуют бестолковые людишки,
орут, как ненормальные:
- Ельцин, Ельцин. ГКЧПистов под суд!
Медлит и армия, и КГБ, и милиция - вся власть в их руках, вся силища, а они медлят.
Это-то куда годится?! А вот он, обычный советский Василь, хотя никуда и не спешит, уже
успел принять на грудь пузырь Московской, а еще один припас на вечер. За упокой
Ганинской души пригубит и колбаской закушает.
Военная техника, между тем, перебазировалась чуть поодаль, на соседнюю улицу. Там
же нервно прохаживался и его вчерашний белобрысый собеседник, недовольно
покрикивающий на мелкого чучмека, словно вчера лишь с гор спустившегося:
- Я же сказал по-русски, номер на башне протереть. Татарскому еще не научился.
Давай, дуй за водой.
...Поділитися у соцмережах
