Жанр: Триллер
Черный дом 1-2.
...голову и смотрит
на незваного гостя. Но выражение лица
меняется, едва он видит, кто перед ним.
- Значит, там, откуда вы приехали, в дверь не стучат, мистер Бернсайд? -
спрашивает он с обезоруживающим добродушием. -
Просто врываются в комнату, да?
- Именно так, - отвечает гость.
- Ну и ладно. По правде говоря, я намеревался поговорить с вами.
- Поговорить со мной?
- Да. Проходите, проходите. Присядьте. Боюсь, у нас может возникнуть
небольшая проблема, поэтому я хочу заранее все
обсудить.
- Ага, - кивает Берни. - Проблема. - Он отлепляет мокрую рубашку от груди,
бредет к столу, оставляя за собой красные, пусть
и не столь отчетливые, как в коридоре и холле, следы, которых Макстон не видит.
- Садитесь. - Шустрик указывает на стул, стоящий перед столом. -
Пришвартуйтесь и расслабьтесь. - Это выражение Френки
Шеллбаргера, начальника кредитного отдела Первого фермерского банка, которое не
сходит с его губ на заседаниях местного
отделения клуба "Ротари", и хотя Шустрик не очень-то представляет себе, как
швартуются, само выражение ему нравится. -
Нам надо поговорить по душам.
- Ага. - Берни садится, спина, спасибо заткнутому за пояс секатору,
остается прямой как палка. - По душам так по душам.
- Да, да, совершенно верно. Эй, у вас мокрая рубашка? Так и есть. Это не
дело, старина, вы можете простудиться и умереть, а
это никому из нас не понравится, не так ли? Вам нужна сухая рубашка. Давайте
посмотрим, что я могу для вас сделать.
- Не стоит беспокоиться, гребаная обезьяна.
Шустрик Макстон уже на ногах и одергивает свою рубашку, но слова старика
заставляют его застыть. Он, однако, быстро
приходит в себя, улыбается и говорит:
- Оставайтесь на месте, Чикаго.
Хотя при упоминании родного города по спине бежит холодок, лицо Бернсайда
остается бесстрастным. Макстон выходит изза
стола, направляется к двери. Бернсайд наблюдает, как директор выходит из
кабинета. Чикаго. Где жили и умерли Пудель
Флэглер, Сэмми Хутен, Фред Фрогэн и все остальные, благослови их, Господи. С их
улыбками и их криками. Как и все белые
дети трущоб, с кожей цвета слоновой кости под коркой грязи, никому не нужные,
всеми забытые. Тонкие косточки лопаток,
грозящие прорвать прозрачную кожу. Детородный орган Берни шевелится и
затвердевает, вспоминая прошлое. "Тайлер
Маршалл, - воркует себе под нос Берни, - сладенький маленький Тай, мы с тобой
славно поразвлечемся, перед тем как отдадим
тебя боссу, да, обязательно поразвлечемся, обязательно".
Дверь хлопает за его спиной, вырывая из эротических грез.
Но его конец по-прежнему в боевой стойке, как в те славные, но, к
сожалению, далекие дни.
- В холле никого, - жалуется Макстон. - Это старая коза... как ее там...
Портер, Джорджетт Портер, готов спорить, пошла на
кухню, набивать свой и без того толстый живот, а Батч Йеркса спит за столом. Так
что прикажете мне делать? Шарить по
палатам в поисках рубашки?
Он проходит мимо Бернсайда, всплескивает руками, садится за стол. Все это
игра, а Берни видел артистов и получше.
Шустрику Берни не провести, даже если он кое-что знает про Чикаго.
- Мне не нужна новая рубашка, - говорит он. - Подтиральщик.
Шустрик откидывается на спинку. Закидывает руки за голову. Улыбается - этот
пациент забавляет его, действительно
забавляет.
- Ладно, ладно. Необходимости обзываться нет никакой.
Ты больше меня не обманешь, старик. Больше и не пытайся изображать, что у
тебя болезнь Альцгеймера. Я тебе не поверю.
Беседу он ведет легко и непринужденно, излучает уверенность картежника, у
которого на руках четыре туза. Берни
догадывается, что его собираются шантажировать, отчего грядущая месть становится
еще слаще.
- Должен отдать тебе должное, - продолжает Шустрик. - Ты обдурил всех,
включая меня. Это какую же надо иметь силу
воли, чтобы имитировать последнюю стадию болезни Альцгеймера. Сидеть в кресле,
как паралитик, кормиться с ложечки,
дристать в штаны. Притворяться, что не понимаешь ни одного слова.
- Я не притворялся, козел.
- Так что неудивительно, что ты вдруг начал выздоравливать. Когда это
произошло, год тому назад? Я бы на твоем месте
проделал то же самое. Одно дело - дурить всем голову, другое - превращаться в
растение. Вот мы и устроили небольшое чудо,
не так ли? Излечились от Альцгеймера, как от обычной простуды.
Изумив всех. Ты вновь начал ходить, начал есть. У персонала убавилось
работы. Ты по-прежнему один из моих любимых
пациентов, Чарли. Или мне следует называть тебя Карл?
- Мне насрать, как ты меня называешь.
- Но Карл - твое настоящее имя, не так ли?
Берни даже не пожимает плечами. Он надеется, что Шустрик доберется до сути
до того, как Батч Йеркса проснется, заметит
кровавые следы, найдет тело Джорджетт Портер. Его, конечно, интересует рассказ
Макстона, но он хочет добраться до "Черного
дома" без особых помех. А Батч Йеркса скорее всего приложит все силы, чтобы его
остановить.
Все еще полагая, что в игре в "кошки-мышки" кошкой является он, Шустрик
улыбается старику в розовой рубашке.
- Сегодня мне звонил детектив из управления полиции штата. Сказал, что в
банке данных ФБР опознали посланные туда
отпечатки пальцев. Они принадлежат очень, очень плохому человеку, некоему Карлу
Бирстоуну, который в розыске почти
сорок лет. В 1964 году его приговорили к смертной казни за убийство малолетних
детей, которых он и растлил, да только он
удрал по пути в тюрьму, голыми руками убив двух охранников. И с тех пор как
сквозь землю провалился.
Сейчас ему должно быть восемьдесят пять, вот детектив и подумал, что этот
Бирстоун - один из наших пациентов. Что ты
можешь на это сказать, Чарльз?
Само собой, ни-че-го.
- Чарльз Бернсайд, конечно, не Карл Бирстоун, но некое сходство определенно
присутствует, не правда ли? И у нас нет
абсолютно никаких сведений о твоем прошлом. Так что ты у нас уникальный пациент.
У каждого есть генеалогическое древо, а
ты словно взялся из ниоткуда. Единственное, что нам известно, - твой возраст.
Когда ты попал в центральную больницу ЛаРивьеры,
то заявил, что тебе семьдесят восемь. То есть ты того же возраста, что
и разыскиваемый преступник.
Бернсайд улыбается во весь рот:
- Отсюда вытекает, что я - Рыбак.
- Тебе восемьдесят пять лет, и я сомневаюсь, что ты можешь гоняться за
детьми по всему городу. Но я думаю, что ты - Карл
Бирстоун, и копам все еще хочется добраться до тебя. Теперь самое время
обратиться к письму, которое я получил несколько
дней назад. Я собирался обсудить его с тобой, но ты знаешь, какими суматошными
выдались эти дни. - Он выдвигает ящик
стола и достает листок, вырванный из блокнота. - "Де Пер, Висконсин" - таков
адрес отправителя. Даты нет.
"Кого это касается" - это адресат. А теперь само письмо: "С сожалением
сообщаю, что больше не могу вносить ежемесячные
взносы на содержание моего племянника, Чарльза Бернсайда". И все. Вместо
росписи, она напечатала свои имя и фамилию.
"Элти Бернсайд".
Шустрик кладет листок на стол, разглаживает его.
- Так что происходит, Чарльз? В Де Пере никакая Элти Бернсайд не живет, это
я знаю точно. И она не может быть твоей
теткой. Сколько ей должно быть лет? Как минимум сто.
А скорее, сто десять. Я в такое не верю. Но чеки приходили регулярно, как
часы, с того момента, как ты поселился в
"Макстоне". Какой-то приятель, может, давний партнер, заботился о тебе, друг
мой. И мы хотим, чтобы он продолжал
заботиться, не так ли?
- Мне без разницы, подтиральщик. - Если это и правда, то не вся. Берни
знает, что ежемесячные платежи каким-то образом
организовал мистер Маншан, а если платежи прекращаются, ну.., что заканчивается
вместе с ними? Он и мистер Маншан
работают в паре, не так ли?
- Вот этого не надо, - качает головой Шустрик. - Я жду от тебя совсем
другого. Ты должен мне помочь. А заодно и себе.
Ты же не хочешь, чтобы тебя сажали в камеру, снимали отпечатки пальцев, не
говоря уже о том, что за этим последует.
Лично мне не нужно, чтобы для тебя все так закончилось. Потому что настоящий
плохиш во всей этой истории - твой друг.
Мне представляется, что он, кем бы он ни был, забывает, что в прошлом ты оказал
ему важную услугу, так? И теперь думает,
что больше не обязан помогать тебе спокойно доживать свой век.
Только это ошибка. Готов спорить, ты можешь прочистить ему мозги, объяснить
что к чему.
Детородный орган Берни, его шланг, помягчел и съежился, как проткнутый
воздушный шарик, отчего настроение Берни
только ухудшилось. С момента, как он вошел в кабинет этого склизкого воришки, он
лишился чего-то очень важного:
целенаправленности, всесильности, уверенности в себе. Он хочет побыстрее
очутиться в "Черном доме". "Черный дом" вернет
уму утерянное, ибо "Черный дом" - магия, черная магия. Вся горечь души Бернсайда
вложена в его строительство, чернотой
сердца пропитана каждая опора, каждая балка.
Мистер Маншан помог Берни увидеть возможности "Черного дома", внес немалую
лепту в его сооружение. В "Черном
доме" есть уголки, которые остаются для Чарльза Бернсайда загадкой, и его это
пугает: в подземной части дома одно место
связанно с его тайным чикагским прошлым. Попадая туда, он слышит всхлипывания и
жалобные крики сотен обреченных
мальчиков, как и свои отрывистые команды и сладострастные стоны. Но по какой-то
причине его прежние триумфальные
победы нагоняют на него страх, он чувствует себя парией, а не господином. Мистер
Маншан помог ему вспомнить
масштабность его достижений, но от мистера Маншана нет никакого проку в другой
части "Черного дома" - очень маленькой,
состоящей из одной комнаты, вернее, из одного сейфа, в который упрятано его
детство и куда он никогда, никогда не заходил.
Один лишь намек на существование этой комнаты превращает Берни в младенца,
оставленного замерзать на ветру.
Весть о предательстве Элти Бернсайд вызывают ту же реакцию, пусть и не
такой силы. Это нетерпимо, он не желает это
выносить.
- Да, - говорит Берни, - давай разберемся. Найдем выход из этой ситуации.
Он поднимается, и звук, доносящийся из центра Френч-Лэндинга, заставляет
его ускорить свои движения. Это вой
полицейских сирен, двух, а то и трех. Берни, конечно, в этом не уверен, но
подозревает, что Джек Сойер нашел тело своего
друга Генри, только Генри к тому моменту еще не умер и сумел сказать, что
опознал голос убийцы. Джек позвонил в
полицейский участок, и вот вам результат.
Шаг - и он уже у стола. Одного взгляда на бумаги достаточно, чтобы понять,
чем занимался Шустрик.
- Двойная бухгалтерия, да? Ты не только подтиральщик, но еще и воришка.
За считанные секунды на лице Шустрика Макстона отражается едва ли не весь
спектр человеческих эмоций: ярость,
недоумение, замешательство, уязвленная гордость, злоба, изумление. И пока мышцы
его лица пребывают в непрерывном
движении, Берни достает из-за пояса секатор для подрезки живых изгородей. В
кабинете они кажутся очень большими и еще
более опасными, чем в гостиной Генри Лайдена.
Для Шустрика их лезвия - что косы. И когда Шустрик отрывает от них взгляд и
смотрит на стоящего перед ним старика, то
видит перед собой не человеческое - демоническое лицо. Глаза Бернсайда светятся
красным, губы разошлись в жутком оскале,
обнажив зубы, похожие на осколки разбитого зеркала.
- Не вздумай, приятель, - верещит Шустрик. - Полиция уже в холле.
- Я не глухой. - Берни втыкает одно из лезвий в рот Шустрика и смыкает их
на потной щеке. Кровь льется на стол, глаза
Шустрика вылезают из орбит. Берни тащит секатор на себя, из раны вылетают
несколько зубов и часть языка. Шустрик
пытается схватить секатор. Бернсайд отступает на шаг и наполовину разрезает
правую кисть Шустрика.
- Черт, острые, однако, лезвия, - цедит он.
Макстон выскакивает из-за стола, заливая все кровью и истошно вопя. А
Берни, прицелившись, вонзает секатор в
обтянутый синей рубашкой живот Шустрика. Когда выдергивает лезвия, Шустрик
стонет, валится на колени. Кровь хлещет из
него, как вода из перевернутого графина. Его тянет к земле, он опирается на
локти. Мотает головой, что-то бормочет, вроде бы
просит оставить его в покое. Налитые кровью глаза поворачиваются к Чарльзу
Бернсайду, в них - мольба о пощаде.
- Нашел кого просить. - Бернсайд смеется, наклоняется, охватывает лезвиями
шею Шустрика и практически отрезает ему
голову.
Сирены ревут уже на Куин-стрит. Скоро полицейские побегут по дорожке,
ведущей к парадной двери, ворвутся в холл.
Бернсайд оставляет секатор на широкой спине Шустрика и сожалеет, что у него
нет времени справить малую нужду на тело,
а большую - в голову, но мистер Маншан торопит: "Фремя, фремя, фремя".
- Я не дурак, тебе нет нужды поучать меня, - отвечает Бернсайд.
Выходит из кабинета, из комнатенки мисс Вайлес. Уже в холле видит
перемигивающиеся "маячки" двух патрульных
машин, припаркованных за живой изгородью. Остановились они недалеко от места,
где он крепко сжал рукой шею Тайлера
Маршалла. Берни чуть прибавляет шагу. Когда добирается до коридора "Маргаритки",
двое полицейских с детскими лицами
проламываются сквозь живую изгородь.
Батч Йеркса уже стоит у стола, протирает глаза. Смотрит на Бернсайда и
спрашивает:
- Что случилось?
- Выметайся отсюда, - отвечает Берни. - Отведи их в кабинет. Макстон ранен.
- Ранен? - Вместо того чтобы сдвинуться с места, Батч таращится на залитые
кровью одежду и руки Бернсайда.
- Иди!
Батч поворачивается к холлу, и когда молодые полицейские влетают в большие
стеклянные двери, постер Ребекки Вайлес
давно уже снят, Батч кричит, указывая направо:
- Кабинет! Босс ранен!
Пока Йеркса общается с копами, Чарльз Бернсайд протискивается мимо него.
Мгновением позже входит в мужской туалет
крыла "Маргаритка" и прямиком направляется к одной из кабинок.
А как там Джек Сойер? Мы уже знаем. Да, мы знаем, что он заснул на краю
кукурузного поля, у подножия холма в западной
части Норвэй-Вэлли. Мы знаем, что тело его становилось все легче, все больше
напоминало клок тумана или облако. Потом
потеряло очертания, стало прозрачным, Джек, разумеется, при этом спал. И во сне,
это мы можем только предположить, видел
небо цвета скорлупы яйца малиновки, которое раскинулось над поместьем на
Роксбери-драйв, что на Беверли Хиллс, где
Джекки шесть, шесть, шесть лет или двенадцать, двенадцать, двенадцать, а может,
и шесть и двенадцать одновременно, а папа
клево играет на трубе, трубе, трубе ("Плевать на этот сон", - сказал бы вам
Генри Шейк, последняя мелодия альбома Декстера
Гордона "Папа играет на трубе"). В этом сне все отправились в путешествие и
никто не отправился куда-то еще, странникмальчик
заполучил главный приз, а Лили Кевинью Сойер поймала шмеля в стакан.
Улыбаясь, она вынесла стакан со шмелем за
двери и выпустила его. Вот шмель и путешествовал в Запределье и обратно; во
время его путешествий миры двигались своим
загадочным курсом, соприкасались, содрогались, отталкивались, и Джек тоже
путешествовал своим загадочным курсом в
бесконечно синее, цвета скорлупы яйца малиновки небо, следуя за шмелем,
возвращался в Долины, где и спал посреди
затихшего поля. В том же самом сне Джек Сойер, человек моложе двенадцати и
старше тридцати лет, сокрушенный горем и
любовью, навещает некую женщину. И она ложится рядом с ним в постель из мягкой
травы, и она обнимает его, и его
благодарное тело познает блаженство ее прикосновений, поцелуев, благословения.
Что они делали вдвоем в запредельных
Долинах, нас не касается, поэтому мы и присоединяем наше благословение к
благословению Софи и оставляем их
блаженствовать в обществе друг друга, этих мальчика и девочку, этих мужчину и
женщину.
Возвращение, естественно, сопровождается чистыми, насыщенными запахами
земли и кукурузы, кукареканьем петуха на
ферме кузенов Гилбертсона. Паутина поблескивает капельками росы возле покрытого
мхом камня. Муравей ползет по
запястью Джека, тащит травинку, изогнутую буквой V, в остром углу которой
блестит и подрагивает крошечная карелька
только что образовавшейся воды. Чувствуя себя дивно отдохнувшим, будто
родившимся заново, Джек осторожно сбрасывает
трудолюбивого муравья на землю, поднимается. Роса сверкает на его волосах и
бровях. В полумиле от него, за полем, луг
Генри раскинулся вокруг дома Генри. Тигровые лилии дрожат на холодном утреннем
ветру.
Тигровые лилии дрожат...
Увидев капот своего пикапа, высовывающийся из-за дома, он вспоминает все.
Мышонка, слово, которое дал Мышонку.
Дом Генри, студию Генри, его предсмертное послание. К этому времени копы и
эксперты уже должны уехать, залитый
кровью дом опустеть. Дейл Гилбертсон и, возможно, детективы Браун и Блэк,
наверное, сейчас ищут его. Детективы Джека не
интересуют, а вот с Дейлом он хочет поговорить.
Пора познакомить Дейла с некоторыми удивительными фактами. От этого глаза у
Дейла, конечно же, полезут на лоб, но, как
известно, не разбив яиц, омлета не приготовить. Так что Дейлу придется выслушать
все, что скажет ему Джек, потому что его
верность и решительность нужны Джеку в грядущем путешествии по "Черному дому".
Проходя вдоль дома Генри, Джек касается стены губами, целуя дерево. "Тебе,
Генри. От всех миров, от Тайлера Маршалла,
от Джуди, от Софи и от меня. Генри Лайдену".
Сотовый, оставленный в кабине "доджа", сохраняет три сообщения, все от
Дейла, которые он стирает, не прослушивая.
Дома на автоответчике мигает красная цифра 4. Джек нажимает клавишу
"PLAYBACK". Четыре раза Дейл, голос которого
все больше переполняет отчаяние, просит Джека Сойера сообщить о своем
местонахождении и переговорить с ним о смерти
своего дяди и его друга Генри, а также о резне в "Макстоне", Дейл также хочет
знать, что известно Джеку о некоем Чарльзе
Бернсайде.
Джек смотрит на наручные часы и, подумав, что быть такого не может,
переводит взгляд на часы в кухне. Нет, наручные
часы не сбились со счета. 5.42 утра, и хорек все еще ползает за амбаром Рэнди и
Кента Гилбертсонов. Усталость вдруг
наваливается на него, более тяжелая, чем гравитация. Кто-то, конечно же, дежурит
в полицейском участке на Самнер-стрит, но
Дейл наверняка спит в своей кровати, а говорить Джек хочет только с Дейлом. Он
широко, словно кот, зевает. Даже газету еще
не привезли!
Он снимает пиджак и зевает вновь, еще шире, чем в первый раз. Может,
кукурузное поле не столь уж удобно для сна: шея
Джека не поворачивается, спина болит. Он заставляет себя подняться по лестнице,
бросает одежду на банкетку в спальне,
плюхается в постель. Над банкеткой висит солнечное полотно Фэрфилда Портера, и
Джек вспоминает, как отреагировал на него
Дейл в тот день, когда они распаковывали и развешивали картины. Он влюбился в
пейзаж, как только увидел его, возможно,
для Дейла стало откровением, что произведение живописи может произвести на него
столь сильное впечатление. "Ладно,
думает Джек, - если нам удастся выйти из "Черного дома" живыми, я подарю картину
ему. И заставлю его ее взять: пригрожу
порубить на куски и сжечь, если он откажется. Скажу, что иначе отдам ее Уэнделлу
Грину!"
Его глаза уже закрываются, он заползает под простыню и исчезает, на этот
раз только фигурально, из нашего мира. Ему
снится сон.
Он идет по петляющей в лесу тропе, спускающейся по склону холма к горящему
дому. Звери и чудовища ревут и воют по
обе ее стороны, в основном не показываясь на глаза, но иной раз перед ним
мелькают когтистые лапы, раздвоенные хвосты,
перепончатые крылья. Их он отсекает тяжелым мечом. Рука болит, все тело ломит.
Он теряет кровь, но не чувствует и не видит,
где находится рана, знает только, что кровь медленно стекает по ногам. Люди,
которые отправились с ним в поход, мертвы, и
он сам, возможно, умирает. Он страшно сожалеет о том, что остался в полном
одиночестве. Он в ужасе.
Горящее здание по мере приближения становится все выше и выше. Из него
доносятся крики, по периметру стоят
почерневшие деревья, дымятся пожарища. Периметр этот расширяется с каждой
секундой, словно здание пожирает все живое.
Все кончено: и горящее здание, и бездушное существо, которое одновременно его
владыка и пленник, отпразднуют победу,
оставшись одни в сожженном мире, аминь. Дин-та, великий огонь, сметает все на
своем пути.
По его правую руку ветви деревьев гнутся, шелестят темными остроконечными
листьями. Огромные стволы стонут, ветви
переплетаются, создавая сплошную стену. Сквозь стену медленно, страшно медленно
проступает серая, костлявая голова.
Огромная, пять футов от подбородка до макушки, голова выдавливается из листьев,
поворачивается из стороны в сторону в
поисках Джека.
В голове все, что пугает его, вредит ему, желает ему зла как в этом мире,
так и в Долинах. Лицо смутно напоминает ему
человеческого монстра по имени Элрой, который пытался изнасиловать маленького
Джека в захудалом баре Оутли, потом
Джек различает в лице черты Моргана из Орриса, преподобного Гарднера, Чарльза
Бернсайда... А голова продолжает слепо
поворачиваться из стороны в сторону, и все эти злобные лица накладываются друг
на друга и сливаются в одно. Страх обращает
Джека в статую.
Лицо, выступившее из стены листьев, смотрит вниз по тропе, а потом
поворачивается к нему. Слепые глаза видят его, нос
без ноздрей чует. Дрожь удовольствия пробегает по листьям, и лицо выдвигается
дальше, увеличиваясь в размерах. Не в силах
сдвинуться с места, Джек оборачивается и видит разлагающегося человека, который
поднимается с узкой кровати. Человек
открывает рот и кричит: Д'ЯМБА!
С сердцем, выпрыгивающим из груди, с криком, застрявшим в горле, Джек
вскакивает с кровати и оказывается на ногах еще
до того, как понимает, что проснулся. Его трясет. Пот бежит по лбу, крупные
капли скатываются со щек на грудь. Наконец
дрожь прекращается: он видит, что перед ним не гигантское лицо, проступающее
сквозь стену из листьев, а знакомая
обстановка спальни. На противоположной стене картина, которую он собирается
подарить Дейлу Гилбертсону. Вытирает пот,
успокаивается. Смотрит на часы. 9.47. Он проспал четыре часа, пора готовиться к
путешествию.
Сорок пять минут спустя, принявший душ, побритый, одетый, позавтракавший,
Джек звонит в полицейский участок и
просит соединить его с чифом Гилбертсоном. В 11.25 он и Дейл, сомневающийся,
жаждущий получить доказательства того,
что история, рассказанная его другом, - не плод разыгравшегося воображения,
выходят из машины чифа под единственным
деревом на автостоянке у бара "Сэнд" и по горячему асфальту, мимо двух
"харлеев", направляются к двери черного хода.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
"ЧЕРНЫЙ ДОМ" И ЗА НИМ
Глава 26
Мы уже поговорили о соскальзывании, и для рассказчика сейчас, пожалуй, не
самое удачное время касаться этого аспекта,
но вы, наверное, согласитесь, что большинство домов - попытка затормозить
соскальзывание, свести на нет. Попытка создать
хотя бы иллюзию здравомыслия этого мира. Подумайте о Либертивилле, с его такими
трогательными названиями улиц:
Камелот, Авалон, Мейд-Мариан-уэй. Подумайте о маленьком, уютном домике в
Либертивилле, где когда-то жили вместе Фред,
Джуди и Тайлер Маршалл. И дом № 16 по Робин-Гуд-лейн разве можно назвать иначе,
чем одой повседневности, хвалебной
песнью прозаичности? Мы можем сказать то же о доме Дейла Гилбертсона, Джека,
Генри, не так ли? О большинстве домов во
Френч-Лэндинге и его окрестностях. Разрушительный ураган, что пронесся по
городу, не может изменить простого факта: дома
противостоят соскальзыванию, скромно и неприметно выполняют эту важную работу.
Они - средоточение здравомыслия.
"Черный дом" - все равно что "Хилл-хауз" Ширли Джексон, все равно что
чудовищное сооружение, построенное в Сиэтле на
рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, "Роуз Рэд".
Никаким здравомыслием там и не пахнет. Этому миру он принадлежит не
полностью. Снаружи на него трудно смотреть,
мерещится не пойми что, но, если приглядеться, можно увидеть трехэтажное здание,
габариты которого не поражают
воображение, они достаточно ординарны. Цвет необычен, все так, мертвенно-черный,
даже окна черные. Но есть в нем что-то
неприятное, навевающее мысли о том, что эти три этажа - только видимость,
однако, если отбросить отблеск других миров, дом
этот может показаться самым что ни на есть обычным, таким же, как дом Джуди и
Фреда.., разве что не столь ухоженным.
Внутри, естественно, все выглядит по-другому.
Внутри "Черный дом" огромен.
Внутри "Черный дом", можно сказать, бесконечен.
Конечно же, люди попадают туда редко, но те, кто попадает, уже не
возвращаются: заблудиться в "Черном доме" - пустяк.
Обычно это бродяги, как взрослые, так и дети. Пропадают там и жертвы
Чарльза Бернсайда/Карла Бирстоуна. Впрочем, чтото
он них да остается: одежда, жалостливые надписи на стенах огромных и далеко
не всегда трехмерных комнат, кучки костей.
Иной раз попадается и череп, вроде тех, что вымывались из берегов реки в
Ганновере в начале 1920-х годов, когда Фриц
Хаарман держал в страхе весь город.
Заблудиться в "Черном доме" не пожелаешь и своего злейшему врагу.
Давайте пройдемся по комнатам, закуткам, коридорам и переходам "Черного
дома", в твердой уверенности, что мы сможем
вернуться во внешний мир, мир, сопротивляющийся соскальзыванию, когда захотим (и
все равно нам как-то не по себе, когда
мы спускаемся по лестницам, кажущимся бесконечными, или идем по коридорам,
тянущимся за горизонт). Мы слышим
низкое гудение и отдаленный грохот каких-то механизмов. Мы слышим посвист ветра,
то ли за стенами, то ли на соседних
этажах. Иногда мы слышим далекий, злобный лай и знаем, что это лает адский пес
аббала (именно он искусал бедного
Мышонка).
Иногда мы слышим сардоническое карканье и понимаем, что Горг тоже здесь..,
только не знаем, где именно.
Мы проходим по комнатам, где все порушено, и комнатам, которые великолепно
обставлены. Многие из них, конечно же,
больше дома, в котором они находятся. Наконец, мы добираемся до скромных
размеров комнатушки, обстановку которой
составляют старый, набитый конским волосом диван и выцветшие красные бархатные
кресла. В комнате пахнет готовкой (гдето
рядом кухня, куда заходить нам не следует..
...Поділитися у соцмережах
