Жанр: Триллер
Армагеддон
...лянуть на него. Губы ее
неестественно пересохли.
- Я боялась, что они могут повредить ребенку, - прошептала она.
Он схватил ее за плечи и развернул лицом к себе.
- Ты _б_е_р_е_м_е_н_н_а_?
Она кивнула.
- И ты никому не говорила?
- Нет.
- Гарольд знает?
- Никто, кроме тебя.
- Господи-ты-Боже-мой-черт-побери, - выдохнул он. Он смотрел ей в
лицо очень сосредоточенно, и она испугалась. Она ожидала одного из двух:
либо он немедленно порвет с ней (как, вне всякого сомнения, сделал бы
Джесс, если бы узнал, что она беременна от другого), либо обнимет ее и
скажет, чтобы она не беспокоилась, что он обо всем позаботится. Она не
ожидала этого удивленного, внимательного осмотра, и ей вспомнился тот
вечер, когда она разговаривала с отцом в саду. Взгляд Стью был очень похож
на взгляд отца. Она пожалела, что не сказала Стью о своей беременности до
того, как они занялись любовью. Может быть, тогда они вообще не стали бы
заниматься любовью, но, по крайней мере, он не мог бы почувствовать себя
обманутым, потому что она оказалась... как это там говорили в старые
времена? Подпорченным товаром. Думает ли он так? Она не знала.
- Стью? - спросила она испуганным голосом.
- Ты никому не сказала, - повторил он.
- Я просто не знала как. - Она чуть не плакала.
- Когда ты забеременела?
- В январе, - сказала она, и на глаза ее навернулись слезы. Он обнял
ее и дал понять, что все в порядке, не произнося ни слова. Он не говорил
ей, чтобы она не беспокоилась, или о том, что он обо всем позаботится, но
он снова занялся с ней любовью, и она подумала, что никогда не была так
счастлива.
Ни один из них не заметил Гарольда, скрытного и бесшумного, как сам
темный человек. Он стоял за кустами и смотрел на них. Никто из них не
знал, что глаза его превратились в крошечные смертоносные треугольники,
когда Фрэн закричала от наслаждения, объятая бурей продолжительного
оргазма.
Когда они кончили, было уже совсем темно.
Гарольд бесшумно скользнул прочь.
Из дневника Фрэн Голдсмит
1 августа 1990
Прошлой ночью ничего не записывала, была слишком взволнована и
счастлива. Стью и я теперь вместе. Занимались любовью дважды.
Он согласился с тем, что мне лучше скрывать тайну о моем Одиноком
Ковбое как можно дольше, до тех пор пока мы, даст Бог, не прибудем на
место. Колорадо, так Колорадо, я не против. Судя по тому, как я себя
чувствую этой ночью, в горах мне будет хорошо.
Но прежде чем оставить тему моего Маленького Ковбоя, я хочу сказать
еще об одном. Это связано с моим "материнским инстинктом". Существует ли
такая штука? Думаю, да. Возможно, это имеет гормональную природу. Я
чувствую себя не в своей тарелке уже несколько недель, но очень трудно
отделить изменения, вызванные беременностью, от тех, которые были вызваны
ужасным несчастьем, постигшим мир. Но, несомненно, во мне возникло
какое-то ревнивое чувство ("ревность" - в данном случае не самое точное
слово, но этой ночью я не могу выразиться удачнее), чувство, что ты
передвинулась немного поближе к центру вселенной и должна защищать свою
позицию. Вот почему веронал кажется опаснее плохих снов, хотя мое
рациональное "я" уверено в том, что веронал - во всяком случае, в таких
маленьких дозах, - ребенку повредить не может. И мне кажется, что это
ревнивое чувство также примешивается к моей любви к Стью. Я чувствую, что
люблю, как и ем, за двоих.
Пора заканчивать. Мне надо побольше спать, независимо от того, какие
сны мне приснятся. Нам не удалось пересечь Индиану так быстро, как мы
надеялись - из-за ужасного затора в Элкхарте. В основном там были
армейские машины. Много мертвых солдат. Глен, Сюзан Стерн, Дайна и Стью
забрали с собой все оружие, которое им удалось найти. Около двух дюжин
винтовок, несколько гранат и ракетную установку. Пока я пишу, Гарольд и
Стью пытаются разобраться в ее устройстве. Прошу Тебя, Господи, сделай
так, чтобы они не взорвались.
Что касается Гарольда, должна сказать тебе, дорогой дневничок, что он
НЕ ПОДОЗРЕВАЕТ НИ О ЧЕМ. Когда мы присоединимся к группе Матушки Абагейл,
наверное, ему надо будет сказать. Что бы ни случилось, нечестно будет
дальше скрывать от него.
Сегодня он в таком веселом настроении, каким я его никогда не видела.
Он так часто смеялся, что я подумала, что у него треснет лицо! Он сам
предложил Стью помочь ему с этой опасной штукой, и...
Но они идут сюда. Закончу позже.
Фрэнни спала крепко и не видела снов. То же самое можно было сказать
и о всех остальных, кроме Гарольда Лаудера. Спустя некоторое время после
полуночи он поднялся и подошел к тому месту, где лежала Фрэнни, встал
рядом с ней и устремил на нее свой взгляд. Сейчас он не улыбался, несмотря
на то что до этого он улыбался весь день. Иногда ему казалось, что лицо
его треснет от улыбок, и оттуда выпадут его перекрученные мозги Возможно,
тогда он почувствовал бы облегчение.
Он смотрел на нее, слушая стрекотание летних сверчков. "Мы живем в
собачьи дни", - подумал он. Собачьи дни, если верить Вебстеру,
продолжаются с двадцать пятого июля по двадцать восьмое августа.
Называются они так потому, что в это время чаще всего встречаются бешеные
собаки. Он посмотрел на сладко спящую Фрэн. Под головой у нее вместо
подушки лежал свитер. Рядом валялся рюкзак.
"У каждой собаки есть свой день, Фрэнни."
Он наклонился, замерев от треска в своих коленных суставах, но никто
не пошевельнулся. Он расстегнул рюкзак, развязал бечевку и засунул руку
внутрь. В глубоком сне Фрэнни что-то пробормотала, потом пошевелилась, и
Гарольд задержал дыхание. Он нашел то, что искал, на самом дне, под тремя
чистыми кофточками и карманным дорожным атласом. Вот она, тетрадь на
металлической спирали. Он вытащил ее, открыл на первой странице и осветил
фонариком плотный, но удивительно ясный почерк Фрэнни.
"6 июля 1990 - После долгих уговоров мистер Бэйтмен согласился ехать
с нами..."
Гарольд закрыл тетрадь и пополз с ней обратно к своему спальному
мешку. Он снова чувствовал себя тем маленьким мальчиком, которым он был
когда-то, мальчиком, у которого было мало друзей и много врагов,
мальчиком, на которого родители почти не обращали внимания, мальчиком,
который для утешения обратился к книгам, мальчиком, который мстил своим
обидчикам, не пригласившим его играть в футбол или назначившим его
школьным дежурным, становясь Джоном Сильвером, или Тарзаном, или Филиппом
Кентом... мальчиком с расширенными от волнения глазами, который
превращался во всех этих людей поздно ночью под одеялом, освещая фонариком
книжную страницу, едва ощущая запах своих собственных газов. Теперь этот
мальчик забрался вверх ногами на дно своего спального мешка с дневником
Фрэнни и фонариком.
Когда он осветил первую страницу, наступил краткий миг просветления.
В этот краткий миг часть его сознания закричала: "Гарольд! Прекрати!"
Голос был таким повелительным, что он задрожал с головы до ног. И в этот
миг он почувствовал что _м_о_ж_е_т_ остановиться, положить дневник на
место, отказаться от нее, предоставить их самим себе, чтобы не случилось
что-то ужасное и неисправимое. В этот миг казалось, что он может
отодвинуть от себя это горькое питье, выплеснуть его из чаши и наполнить
ее тем, что для него найдется в этом мире. "Откажись, Гарольд", - умолял
его этот голос, но, похоже, было уже слишком поздно.
В шестнадцатилетнем возрасте он отказался от Берроуза, Стивенсона и
Роберта Ховарда ради других фантазий, фантазий, которые он одновременно
горячо любил и ненавидел - не о ракетах и не о пиратах, а о девушках,
опускавшихся перед ним на колени в своих шелковых прозрачных ночных
рубашках, в то время как он, Гарольд Великий, абсолютно голый, сидел,
развалясь на своем троне, готовый в любой момент отхлестать их небольшими
бичами или тростями с серебряными набалдашниками. Это были горькие
фантазии, в которых принимала участие каждая симпатичная девушка из
оганквитской средней школы. Эти сны наяву всегда заканчивались
семяизвержением, которое приносило больше страданий, чем удовольствия. А
потом он спал, и сперма коркой засыхала у него на животе. У каждой
дворняжки есть свой день.
И теперь они вновь были с ним, эти горькие фантазии, эти старые
обиды, чьи зубы никогда не затупятся.
Он снова начал читать.
В четыре часа утра он положил дневник Фрэн на прежнее место. Он не
принимал никаких особых предосторожностей. Если она проснется, - подумал
он холодно, - он просто убьет ее и убежит. Куда? На запад. Но он не
остановится в Небраске и даже в Колорадо, о нет.
Она не проснулась.
Он вернулся к своему спальному мешку и ожесточенно занялся
мастурбацией. Потом он уснул, но сон его был неглубоким. Ему снилось, что
он умирает на крутом скалистом склоне. Высоко над ним, паря в восходящих
потоках теплого ночного воздуха, летали стервятники в ожидании поживы. Не
было ни звезд, ни луны...
А потом в темноте раскрылся ужасный красный Глаз: хитрый, жуткий.
Глаз вселял в него ужас, но в то же время не отпускал от себя.
Глаз манил его.
На запад - туда, где собирались тени, исполняя свою сумрачную пляску
смерти.
В тот вечер они разбили лагерь к западу от Джойлета, Иллинойс. Они
пили пиво, разговаривали, смеялись. У всех было такое чувство, что самое
худшее осталось позади, в Индиане. Особенно все обратили внимание на
Гарольда, который был весел, как никогда.
- Знаешь, Гарольд, - сказала Фрэнни поздно вечером, когда компания
уже начала разбредаться, - по-моему, я никогда не видела тебя в таком
хорошем настроении. Что с тобой?
Он весело подмигнул ей.
- У каждой собаки есть свой день, Фрэн.
Она улыбнулась ему в ответ, несколько удивленная. Странное выражение,
но от Гарольда этого можно ожидать. Впрочем, все это не имеет значения.
Самое главное, что дела наконец-то пошли на лад.
В ту ночь Гарольд начал вести дневник.
45
Как долго он шел на запад? Бог, может, и знает, но Мусорный Бак не
знал. Дни. Ночи. Особенно он помнил ночи.
Он стоял, покачиваясь в своих лохмотьях, и смотрел вниз на Циболу.
Город Обетованный, Город Мечты. Искалеченной рукой (запястье, сломанное
при прыжке с лестницы нефтяного резервуара компании ЧИРИ, срослось
неправильно) он взял флягу и допил остатки воды.
- Цибола! - пробормотал он. - Цибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что
ты хочешь! Я отдам за тебя жизнь!
После того, как он немного утолил жажду, его потянуло в сон. Он уже
почти заснул, когда мысль впилась в его мозг, как ледяное лезвие стилета.
"А что если Цибола - это только мираж?"
- Нет, - пробормотал он. - Нет, ой-ой, нет.
Но простое отрицание не могло отогнать эту мысль. Что если он выпил
последние остатки воды, празднуя появление миража? Он по-своему признавал
свое сумасшествие, как часто бывает с безумцами. Если это только мираж, то
он умрет здесь в пустыне, и им пообедают стервятники.
В конце концов, не в силах больше выносить ужасную возможность, он
встал на ноги и пошел обратно к дороге, борясь с тошнотой и чувствуя
приближение обморока. С вершины холма он беспокойно уставился вниз, на
плоскую равнину, поросшую юккой и перекати-полем. Он облегченно вздохнул.
Она была там!
Цибола, сказка древности, столько людей искали ее, а нашел ее
Мусорный Бак!
Далеко внизу, в пустыне, в окружении голубых гор, сама голубая в
далекой дымке, с мерцающими башнями и улицами. Там были пальмы... он мог
видеть пальмы... и движение... _и _в_о_д_у_!
- Ооо, Цибола, - пропел он и заковылял обратно. Этим вечером, когда
Факел Бога закатится за горизонт, он пойдет вперед. Он дойдет до Циболы и
начнет с того, что нырнет с головой в первый попавшийся фонтан. А потом он
найдет _е_г_о_, человека, который велел ему прийти сюда. Человека, который
вел его через долины, горы и наконец привел в пустыню. Весь этот путь он
проделал всего лишь за один месяц, несмотря на боль в обожженной руке.
О_н_ ждет Мусорного Бака в Циболе, и _е_м_у_ повинуются армии ночи,
ему принадлежат бледные всадники-мертвецы, которые устремятся с запада
прямо в лицо восходящему солнцу. И они прискачут, бессвязно бормоча,
усмехаясь, воняя потом и порохом. Начнутся крики, но Мусорному Баку нет
никакого дела до криков. Начнется насилие, до которого ему дела еще
меньше. Начнутся убийства, что не играет никакой роли...
...и начнется Великий Пожар.
А вот до этого ему есть дело. В его снах к нему приходил темный
человек и с высокой площадки показывал ему внизу страну, объятую пламенем.
Города взрывались, как бомбы. Возделанные поля превратились в линии огня.
И даже на реках Чикаго, Питтсбурга и Детройта пылала разлитая нефть. И во
сне темный человек сказал ему очень простую вещь, которая и заставила его
проделать весь этот путь: "Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты
тот человек, который мне нужен."
Он перевернулся на бок, щеки и веки его покраснели от летящего песка.
Он начал терять надежду - да, с тех пор, как отлетело колесо у его
велосипеда, он начал терять надежду. Казалось, что Бог, Бог шерифов-убийц.
Бог Карли Йейтса, в конце концов оказался сильнее темного человека. Но он
не потерял веры. И наконец, когда казалось, что он скорее сгорит заживо в
пустыне, чем доберется до Циболы, где его ждет темный человек, он увидел
ее внизу, спящую в свете заходящего солнца.
- Цибола, - прошептал он и заснул.
Первый сон приснился ему в Гэри, более месяца назад, после того как
он обжег себе руку. В ту ночь он заснул, не сомневаясь в том, что умрет.
Нельзя получить такой сильный ожог и остаться в живых. В голове у него
звучали одни и те же слова: "Живи с факелом, умри с факелом. Живи, умри."
Ноги привели его в небольшой городской парк, и он упал на землю, а
его левая рука вытянулась в сторону, словно кусок неживого вещества, и
рукав продолжал дымиться. Боль была огромной, невыносимой. Он никогда не
думал, что в мире может быть такая боль. С ликованием он бегал от одного
нефтяного резервуара к другому, оставляя за собой примитивные часовые
механизмы, каждый из которых состоял из стальной трубки, в которую был
залит керосин, отделенный от маленькой лужицы кислоты металлической
перегородкой. Эти устройства он опускал в трубы, предназначенные для
отвода из резервуаров нефтяных паров. Когда кислота проедала металл,
керосин воспламенялся, и это приводило к взрыву резервуара. Мусорный Бак
надеялся добраться до дорожной развязки в западной части Гэри, прежде чем
хотя бы один из них взорвется. Ему хотелось увидеть, как целый город будет
охвачен огненной бурей.
Но в конструкции последнего устройства он допустил какую-то ошибку.
Оно сработало в тот момент, когда он гаечным ключом снимал крышку с трубы.
Керосин вырвался из трубки с ослепительной белой вспышкой, и его левая
рука была немедленно охвачена огнем.
Крича от дикой боли, он понесся по крыше резервуара. Он неизбежно
полетел бы вниз, переворачиваясь, как брошенный в колодец факел, если бы
не счастливая случайность: он споткнулся и упал на свою левую руку, сбив
пламя.
Он сел, все еще сходя с ума от боли. Позже он подумал о том, что лишь
слепой случай - или соизволение темного человека - не дал ему сгореть
заживо. Большая часть керосина не попала ему на руку. Позже он
почувствовал благодарность, но тогда он мог лишь кричать и раскачиваться
взад и вперед, вытянув в сторону свою дымящуюся руку.
Когда начало темнеть, он смутно вспомнил, что заложил целых
двенадцать устройств. Они могут взорваться в любое время. Каким-то образом
ему удалось спуститься вниз с резервуара, и он заковылял прочь, петляя
между мертвыми машинами и отставляя свою жареную руку подальше от себя. К
тому времени, когда он дошел до небольшого парка рядом с центром города,
начался закат. Он сел на траву и попытался вспомнить, что надо делать при
ожогах. Смазать их маслом, - сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но
ведь это годилось для ожога горячим паром или беконовым жиром, брызнувшим
со сковородки. Он не мог себе представить, как можно смазать маслом
потрескавшуюся и почерневшую массу между локтем и плечом. Он не мог себе
представить, как до нее вообще можно дотронуться.
УБИТЬ СЕБЯ. Это действительно выход. Он сможет прекратить свои
страдания, убив себя, как одряхлевшего пса...
В восточной части города раздался гигантский взрыв, словно ткань
реальности грубо разорвали надвое. Столб огня вырос на темно-синем фоне
сгущавшихся сумерек. Ему пришлось зажмуриться.
Несмотря на все мучения, огонь доставил ему удовольствие. Более того,
он наполнил его восхищением и ликованием. Огонь оказался лучшим
лекарством, даже лучше морфина, который он нашел на следующий день (в
тюрьме ему приходилось работать в лазарете). Он никак не связывал свои
мучения со взвившимся к небу огненным столбом. Он просто знал, что огонь
прекрасен, огонь добр, огонь - это то, в чем он нуждается и будет
нуждаться всегда.
Через несколько секунд взорвался второй резервуар, и даже здесь, на
расстоянии трех миль, он почувствовал теплую воздушную волну. За ним
последовали два других, а потом, после небольшой паузы, подряд взорвалось
еще шесть. Теперь смотреть в том направлении было почти невозможно, но он
все равно смотрел туда, улыбаясь, забыв о боли в руке и о самоубийстве.
Солнце уже зашло, но вокруг не было темно. Ночь наполнилась желтыми и
оранжевыми отсветами пламени. Весь горизонт на востоке был объят огнем.
Это напомнило ему картинку из комикса по "Войне миров" Герберта Уэллса,
который был у него в детстве. Теперь, спустя много лет, мальчик, у
которого был этот комикс, исчез, но остался Мусорный Бак, и он обладал
ужасным секретом марсианского луча смерти.
Пора было уходить из парка. Температура поднялась уже градусов на
десять. Пора было продолжать свой путь на запад, но встать он не мог. Он
заснул на траве, и на его лице усталого, замученного плохим обращением
ребенка играли отсветы пламени.
Во сне к нему пришел темный человек в рясе с капюшоном. Лица его не
было видно, но Мусорному Баку показалось, что он видел его раньше. Когда
бездельники в кондитерской или в пивной начинали издеваться над ним,
казалось, что темный человек стоял среди них молчаливо и задумчиво.
Казалось, когда он работал на "Скруббе-Дуббе", он видел огненную усмешку
этого человека за ветровым стеклом, которое ему приходилось мыть. Когда
шериф отослал его в психушку в Тер От, этот человек был улыбчивым
помощником, стоявшим над ним в комнате для электрошока и готовым послать
тысячу вольт ему в мозг. Он прекрасно знал этого человека.
- Я сделаю все, что ты захочешь, - благодарно произнес он во сне. - Я
готов отдать за тебя жизнь.
Темный человек поднял руки под покровом своей рясы, и она стала
похожа на черный воздушный змей. Они стояли на возвышении, а под ними
простиралась объятая пламенем Америка.
"Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты - тот человек, который
мне нужен."
Потом он увидел армию из десяти тысяч отверженных мужчин и женщин,
идущих на восток через пустыню и через горы. По пустыне ехали грузовики,
джипы, автобусы, жилые прицепы и танки. У каждого человека на шее висел
черный камень с красной щелью, которая могла стать Глазом, а могла и
Ключом, И на огромном грузовике с цистернами он увидел себя и понял, что в
цистернах находится жидкий напалм... а за ним едет колонна грузовиков с
бомбами, минами, пластиковой взрывчаткой, огнеметами, сигнальными
ракетами, гранатами, автоматами и ракетными установками. Скоро должен был
начаться танец смерти.
Темный человек вновь поднял руки, а когда он опустил их, вокруг
воцарились холод и спокойствие. Пламя погасло, и даже пепел был холодным,
и на мгновение он вновь превратился в маленького и испуганного Дональда
Мервина Элберта. Только на одно мгновение он заподозрил, что его
обманывают, что он будет лишь пешкой в огромной шахматной партии темного
человека.
Потом он заметил, что лицо темного человека уже не было полностью
спрятано. Два темно-красных угля горели в глубоких глазницах, освещая
тонкий, как бритва, нос.
- Я сделаю все, что ты захочешь, - благодарно сказал он во сне. - Я
отдам за тебя жизнь! Я отдам за тебя душу!
- Ты будешь заниматься поджогами, - торжественно сказал темный
человек. - Ты должен прийти в мой город, и там тебе все станет ясно.
- Куда? Куда? - Он изнемогал от надежды и нетерпения.
- На запад, - сказал темный человек, исчезая. - На запад. По ту
сторону гор.
Тогда он проснулся, и вокруг по-прежнему была ночь, озаренная ярким
пламенем. Теперь оно приблизилось. Один за другим взрывались дома. Звезды
исчезли за густой нефтяной копотью. Пошел дождь, принесший блаженное
облегчение. Все вокруг было покрыто черным снегом пепла.
Теперь, когда у него появилась цель, он смог идти. Он заковылял на
запад, время от времени замечая других людей, покидающих Гэри и
оглядывающихся через плечо на пожар. Идиоты, - подумал Мусорный Бак почти
с нежностью. Вы сгорите. Когда придет время, вы сгорите. Они его не
замечали. Для них Мусорный Бак был лишь еще одним оставшимся в живых. Они
исчезли в дыму, и незадолго до зари Мусорный Бак перешел границу штата
Иллинойс. Позади него огонь уже скрылся за стеной густого дыма. Было утро
второго июля.
Он забыл о своих мечтах о сожжении Чикаго. Ему больше не было
никакого дела до Уинди Сити. В тот день он взломал кабинет врача и стащил
оттуда упаковку морфина. В аптеке он взял банку вазелина и покрыл
обожженную часть руки дюймовым слоем. Его мучила сильная жажда, хотелось
пить почти все время. Мысли о темном человеке жужжали у него в голове,
словно мясные мухи. Когда он рухнул на землю в сумерках, ему уже начало
казаться, что город, в который направляет его темный человек, это Цибола.
В ту ночь темный человек снова посетил его сны и с сардонической
усмешкой подтвердил, что это так.
Мусорный Бак пробудился от этих спутанных снов-воспоминаний, ощущая
пронизывающий ночной холод. В пустыне всегда либо лед, либо пламень. Здесь
не существует середины.
Слегка постанывая, он поднялся на ноги. У него над головой триллионы
звезд мерцали так близко, что казалось, будто их можно потрогать руками.
Он вернулся к дороге, при каждом шаге вздрагивая от боли. Но теперь
он почти не обращал на нее внимания. На мгновение он остановился и
посмотрел на спящий внизу город. Потом он продолжил свой путь.
Когда спустя несколько часов заря окрасила небо, Цибола была почти
так же далеко от него, как и в тот момент, когда он поднялся на гребень
холма и впервые увидел ее. А он, как последний идиот, выпил всю свою воду,
забыв о том, какими близкими кажутся в пустыне расстояния. Из-за
обезвоживания организма он не решился долго продолжать путь после восхода.
Ему надо лечь, прежде чем солнце снова не начало палить.
Через час после восхода он наткнулся на съехавший с дороги
"Мерседес-Бенц", правый бок которого глубоко погрузился в песок. Он открыл
двери с левой стороны и вытащил наружу двух усохших обезьян - старую
женщину со множеством браслетов на руках и пожилого мужчину с эффектной
белой шевелюрой. Бормоча себе под нос что-то невнятное, Мусорный Бак вынул
ключи из замка зажигания, обошел машину и открыл багажник. Чемоданы
оказались незапертыми. Он завесил окна "Мерседеса" одеждой, придавив ее
для надежности камнями. Теперь у него была прохладная, сумрачная пещера.
Он заполз внутрь и уснул. Далеко на западе в лучах утреннего солнца
сиял город Лас-Вегас.
Машину он водить не умел, в тюрьме его этому не учили, но он мог
ехать на велосипеде. Четвертого июля Мусорный Бак раздобыл гоночный
велосипед и отправился в путь. Поначалу он ехал медленно, так как левая
рука доставляла ему много хлопот. В первый день он дважды падал, и один
раз - прямо на ожог. Боль была невыносимой. Ожог гноился и источал
омерзительный запах. Время от времени в голове у него мелькала мысль о
гангрене, но он не позволял себе размышлять об этом слишком долго. Он
начал смешивать вазелин с антисептической мазью, не зная, может ли это
помочь, но не сомневаясь в том, что это не повредит. У него получалась
вязкая жидкость молочного цвета, похожая на сперму.
Понемногу он приноровился управлять велосипедом одной рукой и
обнаружил, что может ехать с неплохой скоростью. Рельеф стал плоским, и
велосипед легко несся вперед. Он выпивал галлоны воды и очень много ел. Он
размышлял над словами темного человека: "Ты займешь высокий пост в моей
артиллерии. Ты - тот человек, который мне нужен." Как прекрасны были эти
слова - разве до этого момента он был кому-нибудь нужен? Эти слова снова и
снова прокручивались у него в голове, пока он нажимал на педали под жарким
солнцем Среднего Запада.
Восьмого июля Мусорный Бак пересек Миссисипи и оказался в Айове.
Четырнадцатого июля он пересек Миссури к северу от Каунсил Блаффс и въехал
в Небраску. Левая рука понемногу стала ему повиноваться, мускулы ног
наливались силой, и он спешил, ощущая огромное желание как можно быстрее
оказаться на месте.
На западном берегу Миссури Мусорный Бак впервые заподозрил, что сам
Бог, возможно, захочет помешать
...Закладка в соц.сетях
