Жанр: Триллер
Банджо
...осе отца вновь послышались рычащие нотки.
- Лу, - сказал Джюб, - это ты или Марти повесили его сюда, а?
Все молчали.
- Ну вот, - сказал Джюб, переводя взгляд с одного окаменевшего лица на
другое.
Потом посмотрел на отца и добавил: - Все в порядке, моя игрушка нашлась, хоть и
поломанная. И на этом спасибо.
- Джюбал, мальчики сказали, что не трогали твое банджо. А ты зачем-то лазил
ко
мне в дом, мы застукали тебя, когда ты выходил из него. И ты солгал мне! Банджо
-
вот оно, на месте и свидетельствует против тебя.
- Ну и ну, - проговорил Джюб очень медленно, - ну и ну!
- Это все, что ты можешь сказать?
- А что я могу сказать? Все что нужно сказать, вы скажете сами, мистер
Гилпин.
- Что ты хотел украсть в моем доме?
- Ну, я так и думал, что вы собираетесь это сделать, - сказал Джюб. - Я вот
думал себе: человек, у которого пилы всегда наточены как бритвы и висят всегда
на
своих местах - такой человек всегда знает, как все устроить. Но я все-таки
говорил
себе: подожди еще, Джюб, подожди, не прыгай, под ногами пока еще не горит.
- Что ты там такое плетешь? Объясни, что ты этим хочешь сказать?
- Да, да, сэр, я понимаю, что вы собираетесь сделать. Вы подумали: вот
наступает
зима, урожай собран, дрова нарублены, вот-вот снег выпадет. Так зачем же держать
негра, да еще такого, который бренькает на банджо, а?
- А я тебе говорю вот что: я видел, как ты выходил из моего собственного
дома.
Значит, ты был внутри. А теперь ты не хочешь дать мне прямого ответа, что ты там
делал.
- Дело в том, мистер Гилпин, и это святая правда, - банджо не висело на этой
стене, когда я вернулся сюда после того, как закончил доить коров. И святая
правда то,
что я отправился на поиски моего банджо, потому что тут его не было. Но не
нашел. А
все дело в том что вам просто как-то надо рассчитать меня. Ну и ладно! Давайте
мне
мои заработанные деньги. Я ухожу, а вы, конечно, беспокоитесь не по поводу
какогото
там продырявленного банджо, а по поводу того, что у вас здесь работает
чернокожий.
- Ты все врешь, и врешь нахально, - сказал отец. - Собирай свои манатки. И
получай свои тридцать долларов.
- Да, аж тридцать долларов! - Джюб улыбнулся во весь рот.
Отец отсчитал нужную сумму, вытащив деньги из бумажника, и положил доллары
на постель Джюба.
- И не проси меня дать тебе рекомендации!
- Нет, что вы, мистер Гилпин. Бог свидетель, я и не собирался такого делать.
- Только любовь к ближнему, которую нам заповедал Христос, не позволяет мне
отвести тебя к шерифу. Ты, может быть, намеревался спрятаться в комнате моей
дочери!
- Просто ушам своим не верю! - Джюб уже запихивал в мешок пару своих
выцветших рубашек и залатанные штаны.
- Я отпускаю тебя вовсе не потому, что идет зима, и работы немного будет, -
заявил отец. - Я рассчитал тебя, потому что ты солгал мне.
- Ну, конечно, мистер Гилпин, конечно. А я и не сержусь на вас. Так уж все
получается - и ничего тут не поделаешь.
- Мне не нравится твой тон! - Отец выглядел очень сердитым и стоял ровный
как палка.
- Извините, я просто стараюсь угодить.
- Ты просто хамишь! Ты что, хочешь, чтобы я отправился за своим ружьем?
- Нет, нет, что вы, сэр! Я просто себе тихий, мирный Джюб, хожу себе по
дорогам, пою себе песенки, ем арбузы, бренькаю на своем стареньком, побитом
банджо...
Джюб повернулся и неожиданно дико рассмеялся - будто закричал мул. Он все
смеялся, смеялся...
- Ах ты ж черная образина! Сатана! - воскликнул отец и сильно ударил негра.
Тот отлетел в другой конец комнаты. Отец стоял, широко расставив ноги, подняв
кулаки, готовый снова броситься на Джюба. Гэс тихонько подвывал.
Отец заскрежетал зубами; стараясь погасить свой гнев и избежать дальнейшего
насилия, стукнул себя кулаком в раскрытую ладонь другой рукой. Потом сказал
Джюбу:
- Убирайся! - И повернулся к мальчикам: - Вот видите, какие они. А теперь
пошли отсюда!
Глава вторая
Мрачный как туча поздней осенью, Гэс перемахнул через забор из колючей
проволоки и побежал к ферме Маккоя. Грива соломенных волос развивалась за его
спиной как желтый флаг. Добежав до живой изгороди, он стал призывно свистеть -
так он делал, когда они с Сэлли играли в ковбоев и индейцев. Однако теперь,
занимавшаяся стиркой Сэлли, услышав птичий свист, почувствовала, что в этот раз
ее
зовут уже не на игру.
Гэс ждал в тени большого тополя, что рос у ручья. Когда она увидела его,
прислонившегося спиной к дереву, выражение беспокойства сошло с ее румяного,
веснушчатого лица и сменилось улыбкой.
Гэс молчал, уже сожалея о том, что так спешил.
- Рассказывай, рассказывай скорей, - потребовала она, - говори скорей! Мне
нужно вернуться побыстрее, а не то мне достанется.
- Я отправлюсь... - сражаться.
- Сражаться? С кем? Что ты мелешь?
- С фрицами!
- О Боже! Это еще зачем, Гэсси?
- Это мой долг. Лу идет на войну.
- Но тебе только четырнадцать лет! - сказала она таким тоном, будто сама по
себе эта цифра была решением проблемы.
- Смотри, какой я большой! И к тому же я умею стрелять лучше, чем многие из
взрослых.
- И когда ты отправляешься?
- Завтра утром.
- Уже завтра? - Ее худое личико приобрело откровенно несчастное выражение.
- А я что буду делать?
- Ну, ты будешь ждать меня. Будешь оставаться верной мне.
- Конечно, Гэс, конечно! Я обещаю. Ну, а вдруг тебя убьют?
- А ты меня не поцелуешь на прощание? - спросил он, набравшись храбрости.
- Ну, наверное, - сказала Сэлли, подходя к нему поближе и пристально в него
всматриваясь. - А ты все это не придумал, а? Чтоб выманить у меня поцелуй за
так?
- Может, я тебя вижу в последний раз, Сэлли, - ответил он с благородной
торжественностью. И чуть не расплакался.
- Я поставлю свечку и буду молиться за тебя.
- Это будет замечательно - поминай, поминай меня в своих молитвах! И Лу
тоже.
- А я слышала, что Моди Коберман из-за него подлетела.
- Лу такого себе никогда не позволял!
- Об этом все говорят.
- Ну, может быть, так получилось, он не мог сдержаться - ведь на войну идет!
- Гэс, и думать не смей ни о чем таком! Я поцелую тебя на прощание, но на
этом
и все.
Он наклонился к ней, попытался отыскать ее губы своими губами, промахнулся,
сделал еще одну попытку и прижал свои плотно сомкнутые губы к ее тонким сухим
губам. Гэс качнулся, и чтобы удержаться на ногах, обхватил девочку, ощутив под
руками ее плотное тело. Но тут же отстранился. Она стояла с закрытыми глазами;
пряди рыжих волос выбились из-под платочка, руки были молитвенно сложены.
- Я буду ждать тебя, Гэс, - прошептала она.
- До свидания, малышка, - сказал он, повернулся и бросился прочь. Он бежал
среди деревьев, сильный, златовласый как могучий викинг Лейф Эриксон, а вокруг
него простирались уже мрачные леса Пруссии. Бежал он без передышки до самого
дома.
Когда ужин закончился, Лу, отодвинув стул, встал, во весь свой огромный
рост:
- Пора уже, думаю, сказать вам, что я иду в армию. В канадские части,
которые
отправляются в Европу.
- Когда? - спросил отец.
- Уезжаю завтра утром.
- Послушай меня, Лютер, - сказал отец, стараясь, чтобы в его голосе
прозвучали
благоразумие и умеренность. - Насколько мне известно, немцы наступают на всех
фронтах. Еще несколько недель - и они сломят французов.
- Тем больше причин отправляться немедленно, - ответил Лу, глядя темными,
как у молодого оленя, глазами в окно, где он уже видел la belle France
распростертой
под ногой германского зверя.
- Но к тому времени, как ты туда доберешься, все уже будет окончено!
- Может быть - да, а может быть - нет. Папа, вы всегда говорили, что следует
исполнять свой долг.
- Твой долг здесь, на ферме! Столько всего нужно делать, а наемных
работников
сыскать теперь трудно. Я же не могу платить им так, как платит Дюпон своим
рабочим!
- Не покупайте, в таком случае, больше земли, - сказал Лу, рассмеявшись. -
Удовлетворитесь тем, что уже имеете. Ведь вы и так владеете половиной графства
Форд. И беспокойства будет меньше, и неприятностей всяких.
- Я тоже иду в армию, - вдруг заявил Гэс.
- А ты заткнись, - сказал Мартин. - Тебе только четырнадцать лет.
- Мал еще, - поддержал старшего отец.
- Я уезжаю утренним поездом, - сказал Лу; на лице у него было решительное
выражение, хотя на губах постоянно играла улыбка. - Мы придем, победим или
умрем.
Кейти начала плакать - слезы обильно катились из глаз, из носу текло.
- Ты никуда не поедешь, - сказал отец.
- Пожалуйста, Лу, не надо, - стала упрашивать мать, вытирая нос передником.
- Пожалуйста, не надо уезжать!
- Здесь я оставаться больше не могу, мама. - Голос Лу был ровным, спокойным
- в нем не осталось и следа насмешки или веселья. - У вас есть папа, у него есть
вы,
у вас, к тому же, столько земли, что обработать ее вы уже не в состоянии... И в
доме у
нас уже давно никто не смеется.
- Жизнь не такая уж веселая вещь, - сказал отец. - А солдаты, чтоб ты знал,
обыкновенные дураки, которым никогда ничего не достается.
- Неужто? - Лу разразился своим язвительным смехом.
- Как я вижу, ты совсем не читаешь Библию. - Лицо отца багровело все
сильнее.
- Послушай, папа, - начала мать, - может быть, мы помозгуем, что и как...
- Вот-вот, правильно, - сказал Лу. - Поразмышляйте, а я пока упакую вещи.
Кейти шмыгала носом.
- Лу, а может быть, я все-таки могу поехать с тобой? - спросил Гэс.
Лу улыбнулся:
- Извини, старина, на этот раз не получится. Сдается мне, здесь совсем не
замечают, как все вокруг в мире поменялось. Многим уже не хочется ковыряться в
земле, на одном и том же месте, по пятьдесят-шестьдесят лет. Всю жизнь
вкалываешь,
а потом тебя в этой же земле закопают. А я хочу чего-нибудь повидать, прежде чем
загнусь.
- Ты еще не выучился работать по-настоящему, а уже нос воротишь, - сказал
отец, свирепо глядя на Лютера.
- Даже если б ковырялся в коровьем дерьме, вкалывал бы на тебя тридцать
шесть
часов в сутки, тебе все равно этого было бы мало, ты бы все равно пел свою
песенку!
- Лу! Как ты можешь так! - воскликнула потрясенная мать.
- Пускай катится, - сказал Мартин. - Он всегда был такой. Говори с ним, не
говори - все без толку!
Лу медленно обвел взглядом квадратную комнату, оклеенную обоями,
освещенную светом лампы, тщательно всматриваясь во все углы, запоминая
напоследок все детали.
- Я вовсе не хочу изображать из себя какого-нибудь там героя, но мне не
хотелось бы оставлять по себе плохую память. Не нужно ненавидеть меня за то, что
я
поступаю так, как считаю нужным.
- Я не даю тебе разрешения ехать. - Отец все еще не сдавался; он напустил на
себя такое выражение, надеясь согнать ангельскую улыбку с лица Лу.
- Ты что, собираешься связать меня? И повесить на крючок, как свою любимую
пилу? - Лу снова рассмеялся.
- Лу, не надо так, - сказала мать.
Лу махнул рукой.
- Мне нужно пойти посмотреть, как там рыжая свинья, - сказал отец,
поднимаясь и направляясь к выходу. У самой двери он остановился и, повернувшись,
обратился только к Лютеру: - Можешь отправляться и сражаться на войне, которая
тебя совершенно не касается. Но на станцию тебе придется идти пешком.
Когда отец, взяв фонарь, вышел, Лу, прыгая через две ступеньки, бросился
наверх,
к себе в комнату.
Гэс побежал за ним; в комнате остались всхлипывающая Кейти, Мартин,
шипящий на нее и требующий, чтобы она, наконец, закрыла свою пасть, и мать,
качающая головой и вздыхающая.
Лу очень быстро сложил то немногое, что ему могло понадобиться. А в дорогу
он
наденет свой единственный костюм!
- Лу, - заговорил Гэс, - смотри, какой я уже большой! Я могу поймать кролика
на бегу!
- Кстати, о кроликах, - сказал Лу, поддразнивая Гэса. - У такого молодца,
как
ты, впереди большие приключения. Вы как, со старушкой Сэлли уже любились?
- Не дразни меня, Лу. - Гэса больно ужалили слова Лютера; он чувствовал себя
так, будто на него вывернули ушат холодной воды. - Я хочу ехать с тобой!
- Ничего не получится. Раз ты еще не вставил малышке Сэлли свою оглоблю
между ног, ехать тебе нельзя.
- Лу, давай серьезно! - умоляющим голосом сказал Гэс. - Я по-честному хочу
с тобой ехать!
- Знаешь, когда я был в твоем возрасте, я уже опробовал свою оглоблю на
фермерских дочках по всей округе, на всех фермах, куда мог бы добежать и
вернуться
за ночь. - Сказав это, Лу снова рассмеялся.
- Ага, вот почему ты так спешишь уехать! Все из-за Моди?
- О, поглядите на него! А ты умненький для своего возраста, все уже
понимаешь,
а? - Лютер изогнул свои черные брови и покачал головой.
- Нет, ты мне скажи, это так?
- Ну, могу тебе сказать, она многим дает, и Бог его знает, кто ее обрюхатил.
Но
если я останусь здесь, она, конечно, будет все валить на меня. А если я уеду -
быстренько найдет какого-нибудь другого виновника.
- Ты хочешь сказать, что она... была со многими другими, не только с тобой?
- Конечно, Гэс, и тебе нужно обязательно прокатить ее, пока еще есть время и
у
нее не очень заметно. И кстати, ты сделаешь ей большое одолжение - ей это дело
очень нравится!
И Лу опять разразился своим язвительным смехом.
- Ты можешь хоть на минутку побыть серьезным! - воскликнул Гэс, пытаясь
пробиться сквозь напускную веселость Лютера. - И так тошно, без твоих насмешек.
- Сдается мне, что чем мне веселее, тем мрачнее становится наш старик.
Никуда
не сунься, ничего не делай, кроме одного - увеличивай доходы его фермы!
- Но он говорит, что старается для нас.
- Да брось ты! Он так рогом упирается, потому что ничего толком делать не
умеет.
В словах Лютера - в них было много правды - прозвучала горечь. И его улыбка
увяла.
Гэс не раз видел, как отец стегал Лютера кожаными постромками за то, что тот
якобы что-то не так сделал во время пахоты. И это-то после тяжелого дня работы,
когда приходилось управляться с дикими лошадьми, впряженными в плуг! За то, что
лошади не были вовремя напоены. За то, что не так, как надо, была повешена
упряжь.
Или за что-нибудь еще в таком же роде. Но и Гэс и Лу всегда прекрасно понимали,
что
избивал Лютера отец только потому, что в нем сидела врожденная ненависть к
улыбке, открывающимся в усмешке белым зубам, веселым морщинкам у глаз, которые
он видел на лице своего сына.
- Послушай меня, чудак, не бери дурного в голову! - Лу снова рассмеялся. На
его лице глубоко обозначились ямочки, глаза были чистые и ясные. - Я уезжаю и
думаю, что всю дорогу буду развлекаться.
- Ты доберешься до Виннипега?
- Может быть, даже до Монреаля! А там французские девочки...
Гэс смотрел на своего любимого брата. У Лу были роскошные черные волосы,
смуглое, красивое, жизнерадостное лицо, крепкие мужские плечи. Держался Лу
всегда
прямо и уверенно. От мысли, что его идол уезжает, Гэс готов был расплакаться.
Кто
еще, кроме Лу, мог быть таким сильным, бесшабашным, таким свободным,
беззаботным, таким полным жизни!
А рано утром Лу исчез, как много раз он исчезал в прошлом - никто не видел,
как
он ушел. Он просто растворился в темноте, в которой, наверное, была видна лишь
его
сияющая, белозубая улыбка. Мартин сердито бурчал, что теперь ему придется доить
вдвое больше коров - и все потому, что этот ничтожный Лу выкинул такую дурацкую
штуку! Натягивая сапоги, он прорычал зло:
- Надеюсь, его подстрелят в первой же перестрелке. Может, тогда он поймет,
сколько неприятностей всем причинил!
- Заткнись, - сказал Гэс. - Он вернется. И вернется с ухом кайзера на штыке.
Вернется героем. А ты будешь по-прежнему ковыряться в дерьме!
После того, как боевые действия закончились, Лу не сразу отправился домой.
Все
остальные уже вернулись, а его все не было. И когда он сообщил, в какой день
прибывает, его встречали не так, как встречают героя, возвращающегося с войны.
На станцию пришли Гэс, вся семья, Сэлли и те ребята, с которыми Лу когда-то
дружил - уже далеко не маленькие мальчики. Они неловко переминались с ноги на
ногу и говорили: "А помнишь, как старина Лу всегда шутил? А помнишь, чего он
учудил, когда... Да, скажу вам, он мог заставить и козу рассмеяться..." Но в их
голосах
присутствовали нотки какого-то беспокойства; потом все притихли, как зрители,
ожидающие главной сцены; они чувствовали, что Лу, тот Лу, которого они помнили
как вечного шутника, может оказаться совсем другим.
Пришли встречать Лютера Бенни Пикок, который женился на Моди Коберман,
чтобы избежать призыва в армию, и Дональд Додж, который после отъезда Лу стал
владельцем биллиардной и бара. И еще один из старых товарищей Лу - Гроувер
Дарби, которого назначили шерифом, потому что он большого роста, достаточно
толстый и медленно выговаривал слова.
Жених Кейти, Джеральд Лундквист, запаздывал - он вызволял быка своего стада,
запутавшегося в колючей проволоке.
Мартин так и не нашел себе подружки. Некоторые поговаривали, что он просто
слишком жадный и не хочет тратиться на ухаживание; другие утверждали, что он
выжидает и присматривает себе достойную партию. А сам Мартин молчал: с каждым
годом он становился все более молчаливым, все больше любил совать нос не в свои
дела. И если что-то все-таки говорил, то очень язвительно и едко.
Здание железнодорожной станции, выкрашенное в желтый цвет, располагалось на
самом краю городка, который в Европе назвали бы глухой деревней. Рядом с ним
высились высокие цилиндрические элеваторы, стоявшие как памятники в честь
победы человека над равнинами.
С востока донесся долгий гудок; в той стороне колея проходила как бы в
ущелье,
вырубленном в мягком песчанике, и поэтому звук гудка доносился сильно
искаженным, но усиленным тем, что был зажат между стенами. Эти гудки
становились своеобразной музыкой, и машинист каждого паровоза, проводя состав
сквозь это ущелье, пытался сыграть гудком свою особую железнодорожную мелодию.
В то утро песнь гудка и стука колес казалась печальной; в ней слышались слова:
"Уже
рассвет - а солнца все нет, уже рассвет - а солнца все нет..."
- Никогда не забуду, - сказал Бенни, - как старина Лу засунул...
Удар острого локтя Кейти по ребрам оборвал рассказ. Он проследил за
направлением ее взгляда, который был устремлен на старого Гилпина. Старик
казался
статуей, изваянной из камня и установленной у края платформы.
- Никогда не забуду, - снова заговорил Бенни, - как старина Лу и Гэс плавали
в этой нашей луже. Нырял он, скажу я вам, как рыба, а плавал как бобер!
Но никто его не слушал.
- Интересно, как он сейчас выглядит? - сказал Гэс, проводя рукой по своим
густым, как стог сена, волосам.
Сэлли теперь была плотной, курносой, краснощекой девушкой.
- Трудно сказать, - отозвалась она, - я его вообще плохо помню.
- Я тоже должен был бы возвращаться вместе с ним на этом поезде.
- А я считаю - очень хорошо, что ты остался на ферме помогать отцу. О войне
рассказывают ужасные вещи, - сказала Сэлли. - Говорят, Чарли Броку снарядом
просто оторвало голову.
Гэс невидящим взглядом смотрел на рельсы. Он никому не рассказывал, что
когда
ему исполнилось шестнадцать лет, он отправился на призывной участок и заявил,
что
ему двадцать один год и что он хочет записаться в армию. А большой толстый
сержант только посмеялся над ним и отправил восвояси. В тот раз он впервые в
жизни
попытался соврать. И после своей неудачи решил, что это была его первая и
последняя
ложь - какой смысл врать, если сразу видно, что говоришь неправду?
Когда огромный черный паровоз медленно, с перестуком, проезжал мимо, из
кабины высунулся машинист и улыбнулся собравшимся на платформе. Он улыбался
так всем ожидающим на станциях маленьких провинциальных городков. На
машинисте была полосатая кепка с длинным козырьком, вокруг шеи - красный
платок. Страх неизвестности, притаившийся в душе Гэса, вдруг перерос в ужас: он
осознал, что действительно не знает, каким теперь стал Лу.
Вот возвращается домой скиталец из дальних стран, возвращается воин после
битв
за демократию, возвращается после сражений с дикими варварами человек, который с
оружием в руках смотрел в лицо врагу...
Поезд остановился. Из вагона, в котором должен был ехать Лу, вышел
проводник;
за ним выскочил коммивояжер, тащивший тяжелый чемодан с обитыми металлом
углами, в котором он, наверное, возил образцы предлагаемой продукции. Потом из
вагона появился Кори Холлинсворт, с удивлением посмотревший на ожидающее
семейство Гилпинов.
Он улыбнулся отцу:
- Я вас приветствую! Не ожидал увидеть столько встречающих. Я-то ездил в
Джанктон-Сити.
- Мы встречаем Лютера, - сказала мать. - Он должен был ехать в этом вагоне.
- Странно, я вроде его не видел... - Кори запнулся, вспомнив что-то. - Э...
может быть, он был в другом конце вагона, я как-то не присматривался к другим
пассажирам.
- Я пойду посмотрю, - быстро сказал Гэс; подошел к проводнику и спросил: -
Можно мне зайти в вагон? Я хочу помочь моему брату...
Проводник поначалу стал возражать, но потом, повнимательнее посмотрев на
Гэса
- а он, как и машинист, хорошо знал, что происходит на таких маленьких станциях,
- кивнул и отступил в сторону.
- Я думаю, вам нужен человек, который... сидит в самом конце вагона.
- Да, спасибо, - сказал Гэс и взлетел по ступенькам. Пройдя по длинному
вагону в самый конец, он увидел солдата в форме цвета "хаки". Солдат сидел на
зеленом бархатном сиденье и спал.
Гэс, склонившись над ним и ощутив запах виски, потряс его за плечо. Рядом с
ним, на полу, он увидел трость с серебряным набалдашником.
- Пошли, братец, - сказал Гэс.
Солдат приоткрыл один глаз и криво усмехнулся.
- О, это ты, Гэс?
- Лу, тебя встречают родители. Ты не очень пьян?
- Ну, может, мне лучше посидеть тут еще немножечко, поехать дальше,
дальше...
- Лу вздохнул и закрыл глаз.
Гэс, только теперь рассмотрев брата получше, вздрогнул. Черная повязка на
одном
глазу; шрам под повязкой пересекал щеку и ниже повязки; лицо зеленоватого
оттенка,
напоминающего цвет его формы; дряблая кожа на шее, костлявые белые руки.
- Пойдем, пойдем, я помогу тебе, - сказал Гэс. - Мы и комнату твою прибрали
и приготовили к твоему приезду. Будешь дышать свежим воздухом, отдохнешь.
- Мерси боку, братишка. Я как раз для этого сюда и вернулся... - И снова
гримаса улыбки исказила его лицо - шрам тянул губу вверх. Глаз открылся. - А где
моя шикарная трость?
Гэс поднял ее с пола и вложил в правую руку брата.
- Очень ценная штука. Выменял ее на три "Железных Креста" и "люгер" с
серебряной отделкой на ручке. Вот.
Лютер напыщенно переложил трость из правой руки в левую.
- Нам надо поторапливаться, а то поезд скоро отойдет, - обеспокоенно сказал
Гэс.
- Неужто они посмеют отъехать, пока не вышел ветеран, а? Ветеран, уставший
от
войны и возвращающийся домой, а? Я вот что тебе скажу... да нет, все равно...
Лу улыбнулся и медленно поднялся на ноги; лицо его спазматически
передернулось.
- У тебя есть какая-нибудь сумка, чемодан?
- Где-то была... но куда-то подевалась... найдется потом, - ответил Лу,
напустив
на себя важный вид.
Лютер двинулся по проходу - серо-зеленое покачивающееся чучело, - выставляя
перед собой трость, потом крепко упираясь ею в пол и только тогда делая
следующий
шаг. Он пытался держать свою темноволосую голову высоко поднятой, но при каждом
шаге она безвольно качалась. При этом он время от времени бормотал какие-то
иностранные слова - видно было, что его мучают приступы.
Проводив стоял у ступеней, готовый помочь солдату сойти на платформу.
Гилпины и друзья Лютера оцепенели. Лу состроил гримасу, отказался от помощи и
осторожно спустился на платформу.
Обвел всех взглядом своего единственного глаза, отдал шутливое военное
приветствие и отрапортовал:
- Маршал Дарби, мы прибыли. - Говорил он задыхаясь, но виду, что говорить
ему трудно, не подавал. - А, и дружище Дон Додж здесь, и Джерри Лундквист! Рад
тебя видеть! Ты так хорошо выглядишь. И Бенни... - На лице Лютера появилась
ироническая ухмылка. - О, привет, Моди! Кто-то мне писал, что ты вышла замуж за
Бенни. Как дела? Все нормально?
Она, ничего не сказав, кивнула; глаза у нее были как блюдца.
- И малышка Сэл здесь! Надеюсь, старина Гэс хорошо с тобой обращается.
Потом, повернувшись на одной ноге к Кейти и Мартину, Лютер сказал:
- Привет, Кейти, ты хорошо выглядишь.
Молча протянул Мартину свою костлявую руку для рукопожатия и тут же
повернулся к матери.
- Ты красивее, мама, чем все эти французские красавицы.
И только после этого повернулся к отцу, который по-прежнему стоял без
движения, как каменный. И снова протянул руку, ожидая отеческого слова.
Отец пожал руку - при этом у него был такой вид, будто он прикасается к
мертвой земле - и сказал:
- Ну, я так полагаю, что война - это вовсе не развлечение.
Лу, обнажив испорченные зубы, изобразил на лице кривую улыбку. И заговорил,
сипя и задыхаясь:
- Да, вы правы, отец. Вы изрекли истину. Но если вы полагаете, что я выгляжу
неважно, то что бы вы сказали, увидев некоторых других!
Никто не рассмеялся.
- Давайте поможем ему сесть в повозку, - быстро сказал Гэс, не давая
остальным задавать вопросы, которые уже были готовы сорваться у них с губ. - Лу
долго ехал, он, наверное, устал.
- Я думал остановится в гостинице... - начал было Лютер.
- Нет, нет, ни за что, - проговорила мать, обретя, наконец, дар речи и
почувствовав, что, как ни мало в этом человеке осталось от прежнего Лу, перед
ней ее
сын. - Мы все приготовили к твоему приезду. А в город ты можешь поехать, когда
тебе захочется.
- А как ты считаешь, Гэс? - спросил Лу.
- Я считаю, что тебе лучше поехать домой... пока это возможно.
Лу взглянул на отца.
- Ладно, как говорят, попытка - не пытка.
Поддерживаемый Гэсом, Лу в сопровождении всех остальных заковылял к старой
неизменной повозке: лошади, правда, были уже другие. Лу напустил на себя
небрежно-развязный вид и старался держаться ровно.
- А я уж думал, у вас автомобиль, - сказал Лу, обращаясь к отцу.
- От лошадей толку больше. Дают приплод, - ответил отец.
- Так точно, сэр. - Лу кивнул. - Конечно, конечно.
Дональд Додж незаметно исчез, отправившись в свою биллиардную. Гроувер
Дарби с важным видом ушел в полицейский участок; Бенни и Моди и их
темноволосый двухлетний сын укатили в своей но
...Закладка в соц.сетях
