Жанр: Триллер
Секретные материалы файл 220. Розыгрыш
...костей, ни хрящей, ни суставов - и обрезок веревки невесомо канул в
котел. Еще несколько раскачивающих движений ногами - и козлобородый, изящно
выпустив веревку, за которую так и продолжал держаться лишь одной рукой,
минуя пасть котла, по дуге слетел на землю и, крякнув, оказался прямо перед
Скалли и Молдером, завороженно следившим за его манипуляциями. Весь его
облик говорил: ну, каков я? Вам такое и не снилось!
Скалли неприязненно отступила на шаг. Человек-змея, подумала она. Кто и
в связи с чем это сказал: человек-змея?
И тут она вспомнила.
- Мы вчера обратили внимание на ваш трюк на похоронах, - вежливо сказал
Молдер, глядя на целехонькую грудь коз-лобородого. - Это было не очень
уместно, но в высшей степени профессионально.
Козлобородый оскорбленно выставил грудь.
- Доктор Мой Лоб - Все Пули Стоп не ставит трюков! - заявил он с
апломбом, явно имея в виду себя. - Доктор Мой Лоб - Все Пули Стоп
демонстрирует потрясающие возможности человеческого организма: выносливость
к любой боли, высвобождение из любого узилища, регенерацию любых повреждений
и так далее. Вам понятно?
От него пахло паленым. Видимо, пока он висел, порывы ветра время от
времени подбрасывали пламя костра из-под котла вверх, и оно, вздуваясь,
слегка подбадривало потрясающего доктора с его потрясающим лбом.
В руках козлобородого, как по волшебству, опять возникли гвоздь и
молоток - на сей раз вполне скромных размеров, сильно уступавшие по
внушительности адским железякам, которыми он пугал народ вчера. Он вставил
острие себе в ноздрю, а потом, не моргнув глазом, в три размашистых удара
молотком вогнал четырехдюймовый гвоздь себе куда-то в мозг по самую шляпку.
Скалли и Молдер с совершенно одинаковыми выражениями на лицах следили за его
действиями. Доктор Лоб опустил руки. В темном проеме его ноздри шляпка
гвоздя виднелась отчетливо и на первый взгляд казалась всего лишь следствием
легкой нечистоплотности.
- Вы, вероятно, из тех редких людей, нервные окончания которых не
воспринимают боли? - с осторожностью спросила Скалли, инстинктивно опасаясь
нарваться на отповедь типа той, которую схлопотал вчера Молдер от
управляющего мотелем. Но доктор Лоб - Все Пули Стоп лишь саркастически
усмехнулся:
- Это вы себе так говорите. Для внутреннего покоя. Я-то знаю, почем
фунт лиха.
В его руке появились ржавые плоскогубцы - на сей раз Молдеру удалось
заметить, что он просто вынул их из кармана сввих глянцево блестящих черных
штанов.
- Скажите, - проговорил Молдер, - а эти ваши потрясающие эксперименты
по демонстрации возможностей... вы ни над кем другим не пробовали
устраивать?
- Вы что, больной? - вопросом на вопрос ответил доктор Лоб - Все Пули
Стоп. - Я всегда предупреждаю зрителей, чтобы они ни в коем случае не
пытались повторить на себе то, что я им показываю. Это способен проделывать
только высококлассный профессионал, - он ухватился плоскогубцами за шляпку
гвоздя, вставленным в ноздрю инструментом несколько ее растопырив. Скалли
отвернулась.
- Позвольте, доктор, я вам помогу, - сказал Молдер. Доктор Лоб - Все
Пули Стоп с готовностью опустил руки. Молдер перехватил у него плоскогубцы и
очень бережно, буквально перестав дышать, извлек гвоздь. Все было без
обмана; плоть, негромко и влажно похрустывая, с нежеланием выпускала
проникший в ее глубины посторонний предмет. А когда операция завершилась,
гвоздь действительно был на всю длину в крови.
- Благодарю, - по-королевски небрежно кивнув Молдеру, сказал доктор
Лоб.
- Вот вы сказали: профессионал, - проговорил Молдер. - Где и как можно
стать таким вот профессионалом?
- Ну, - величаво начал доктор Лоб - Все Пули Стоп, - родился я в
Йемене, и уже там изучил некоторые основы. Потом много путешествовал,
перенимал опыт факиров и йогов в Индии, славянских огне-ходцев, всяких там
гуру... Существует масса древних искусств и методик.
Белесый клинышек его бороденки, удивительно нелепый и потешный, трепетал
от ветра, как некое громадное мохнатое насекомое.
- Большинство людей ни черта не знает обо всем этом. Смотрят на меня
как на чудо или чудовище. Что, по сути, одно и то же, нет? Вот вы все равно
до сих пор смотрите на меня, как на шарлатана. Но: видите? На груди шрама
нет. Даже следа нет. Но вы ведь должны помнить, как вчера хлестала кровь. А,
вам все равно. Вы и глазам своим не поверите, если будете видеть то, что не
укладывается в ваших позитивистских извилинах. Вот вы знаете, например, что
с помощью китайской техники цигушань можно натренировать себя так, что,
стоит вам захотеть, у вас яйца будут втягиваться прямо в желудок?
- Должен признаться, - ответил Молдер, - что, когда я с вами говорю или
наблюдаю за вами, у меня это происходит то и дело.
Доктор Лоб - Все Пули Стоп удовлетворенно хохотнул. Скалли негодующе
скривилась.
Вода в котле вдруг с шумом вздулась и лопнула. В котле встал во весь
рост голый человек.
Он был не столько высок, сколько громаден. Он был гол. Он был весь
разрисован ломаными линиями, и Скалли сразу вспомнился читанный в детстве -
тогда у нее еще было хоть какое-то время читать беллетристику - "Человек в
картинках" Брэдбери; хотя тут не было картинок, а лишь сложный и
бессмысленный узор. И выражение лица атлета тоже было бессмысленным; он
будто немного стеснялся чего-то, но было не понять, чего. Жмурясь и моргая,
недовольно и немного беспомощно поглядывая на стоявших рядом людей и тут же
отворачиваясь, он нерешительно посидел в начинающей закипать воде, потом,
опершись узловатыми ладонями о край раскаленного котла, легко выпрыгнул из
него. Его дыхание было совершенно спокойным, хоть он пробыл под водой никак
не меньше десяти минут - примерно столько прошло с того момента, как Скалли
и Молдер вывернули из-за угла ближайшего коттеджа.
Он все же не был совершенно гол. Чресла его были препоясаны выцветшей
красной тряпкой, с которой сейчас обильно стекала вода.
- А вот его я видел сегодня утром у реки, - сказал Молдер, изо всех сил
стараясь вести себя, как ни в чем не бывало. - . Он жрал вот такую рыбищу. И
сожрал.
Доктор Лоб - Все Пули Стоп ласково улыбнулся покорно переминавшемуся
рядом с ним атлету и с отеческой покрови-тельственностью потрепал его по
разлинованной синими линиями груди.
- Да, Захар свое брюхо не обидит, - с симпатией проговорил доктор Лоб -
Все Пули Стоп. - Туп и прожорлив, как русский.
- А вы знаете многих русских? - насторожилась Скалли. Доктор Лоб был ей
в высшей степени подозрителен.
- Знал одного. Он эмигрировал из Одессы лет пятнадцать назад.
- Но Одесса - это ведь, кажется, Украина? - вмешался Молдер.
- Ну, не знаю, - раздраженно сказал доктор Лоб - Все Пули Стоп. -
География - это не по моей части. Сам себя он называл то махровым русским,
то... как это... щирым русским. Там у себя он долго работал узником совести,
да и у нас тоже быстро сел за махинации с кредитными карточками. Вот все,
что мне известно.
- Тогда почему же вы так уверены, что русские все тупы и прожорливы? -
спросил Молдер с абсолютной серьезностью.
Доктор уставился на него, как на умственно отсталого.
- Так он сам сколько раз рассказывал!
- В конце концов, почему бы каким-то русским не жить в Украине? -
примирительно сказала Скалли. - У нас вот, например, тоже полно китайцев или
гаитян.
- Это он придумал моему приятелю имя, - гордо сказал доктор Лоб - Все
Пули Стоп. - Мы тогда только-только сдружились, и я называл его просто
Загадкой. А тот как увидел - так сразу сказал: это же вылитый Захар
Загадкин.
Захар, услышав свою кличку, улыбнулся и закрутил головой, а потом,
неловко помявшись, сел у ног доктора прямо на землю, ловко подстелив под
сухопарые ягодицы длинный алый язык своей набедренной повязки. И уставился в
пространство, то щурясь, то загадочно шевеля нижней челюстью.
- Не знаю, что это значит, но мне понравилось. Да и ему... - он тронул
Захара за мосластое плечо. Захар мимолетно улыбнулся, продолжая глядеть в
пустоту. - Сразу стал откликаться.
- Он тоже ставит номера, демонстрирующие возможности тела? - спросила
Скалли.
Доктор Мой Лоб - Все Пули Стоп хмыкнул и почесал в затылке.
- В каком-то смысле, - ответил он. - Это можно было бы назвать
демонстрацией возможностей внутренностей тела. Он ставит отвратительные
номера. Попросту говоря, он жрет.
- То есть? - подняла брови Скалли.
- То есть глотает, что дают. Или что сам ухватит. Живых рыб с чешуей
или живых зайцев с шерстью и кишками.
Захар, как ребенок, виновато поджал губы и втянул голову в плечи.
- Мертвечину жрет. Камни, электрические лампочки, отвертки, провода.
Люди платят бешеные деньги, чтобы на это поглядеть.
- Людей он есть не пробует? - спросила Скалли.
Доктор Лоб опять хмыкнул.
- Знаете... Только сам Захар мог бы ответить на этот вопрос. Но он на
вопросы не отвечает. Он их только задает. Когда он, не жуя, глотает
маникюрный набор, или хрумкает двуручную пилу - кто угодно, и я в том числе,
дорого дали бы за то, чтобы узнать, что там дальше происходит с этой снедью
у него в пузе.
Захар застенчиво улыбнулся, щурясь, с некоторой кокетливостью повел
плечами, а потом почесал живот.
- Но никто этого никогда не узнает, - закончил доктор Лоб. Он
повернулся к стоявшему немного поодаль грубо сколоченном столу,
заставленному невразумительной всячиной. Тщательно прицелившись, извлек из
мешанины предметов большую стеклянную банку, до половины наполненную
какой-то шевелящейся мерзостью, и щедро сыпанул из нее в раскрывшийся с
готовностью необъятный рот Захара.
На это тоже стоило посмотреть.
Или, наоборот, не стоило. Голова Захара задергалась от усердия, челюсти
жадно заработали, как некий чудовищный механизм - и на зубах его захрустели
хитиновые покровы здоровенных кукарач. Какое-то несчастное насекомое, не
попав сразу в глотку уникума, попыталось спастись бегством, шустро побежав
по его к щеке - но Захару даже не понадобилось помогать себе рукой. Он лишь
головою дернул по-резче; тварь, потеряв опору, отлетела в воздух - и тут же
провалилась в стремительно и точно подставленную пасть.
Все было кончено в четверть минуты.
- Господи, какой я невежливый, - сказал доктор Лоб и протянул банку
Скалли. - Вы не голодны? Может быть, позавтракаете с нами?
Это был вызов.
Скалли холодно улыбнулась. Потом аккуратно, двумя пальцами, да еще и
мизинчик при этом отставив с некоторой игривостью, за спинку вынула отчаянно
сучащее многочисленными лапками насекомое из банки, повертела его перед
собой, как бы присматриваясь и оценивая его достоинства, а потом положила
себе в рот и неторопливо начала жевать. На лице ее написалось задумчивое
выражение, словно она оценивала блюдо на вкус - а затем и удовлетворение:
да, мол, неплохо.
- Благодарю вас, доктор, - сказала она, проглотив. - Довольно вкусно.
Но, по-моему, многовато холестерина.
Доктор Лоб закрыл рот.
- Э-э... - сказал он. Молдер тоже закрыл рот.
Таких глаз у напарника Скалли никогда еще не видела. Он смотрел на нее
так, словно она-то на поверку и оказалась фиджийской русалкой.
Скалли стало хорошо.
- Не угодно ли вам? - нашелся доктор Лоб, протягивая банку Молдеру.
- Благодарю, - чуть хрипло сказал Молдер. - Мы спешим. Идем, Дэйна,
надо работать.
- Да, идем, - согласилась Скалли. - Всего доброго, доктор. Всего
доброго, Захар.
Победоносно повернувшись, она пошла прочь. Молдер затопал следом, то и
дело бросая на нее косые, подозрительные взгляды. Скалли с трудом сохраняла
серьезность. И только когда они отошли настолько, что никто из странной
парочки не мог бы их увидеть, остановилась. С улыбкой протянула руку - и
достала многострадальное насекомое у Молдера из-за уха. С отвращением
отшвырнула подальше.
У Молдера дернулись губы.
- Это не только обычная ловкость рук, - сказала Скалли. - Дядя мой был
всего лишь фокусником-любителем, но я от него нахваталась черт-те чего.
Молдер понимающе покивал, а потом сделал неуловимое движение кистью - и
в пальцах его возник гвоздь, покрытый бурым налетом уже засохшей крови.
- Надо будет сравнить кровь на стекле окна мастерской - и кровь с
гвоздя, побывавшего в башке этого субъекта, - сказал он.
- Тебе это тоже пришло в голову?
- Что?
- Человек-змея, сказал шериф.
- Да. Человек-змея. Только вот мотив...
- Психопатоген...
- Дэйна, я тоже знаю все эти слова. Они звучат очень авторитетно, но
ничего не объясняют.
- По-моему, ты растерян.
- Да. Мне худо здесь. Я люблю чудеса. Тут же - просто розыгрыши.
- А я - веселая девчонка, Фокс. Я терпеть не могу сказок, легенд и
чудес. Зато розыгрыши - обожаю.
Гибсонзюнский музей диковин
15.14
Когда дверь отворилась, под потолком музыкально пропел колокольчик - но
никто не появился. Скалли вошла внутрь, в тесноватое для громкого имени
"музей" и полутемное после уличного сияния помещение. И первое, что она
увидела, было аккуратно написанное от руки объявление, само по себе
достойное называться диковинкой: "Для друзей вход свободный. Что касается
остальных - будьте добры пожертвовать".
В музее было тихо. Скалли медленно подошла к ближайшей стене.
Вот какой-то зуб тираннозавра - судя по ярлыку, из бескрайних диких
болот, раскинувшихся между озером Окичоби и Форт-Лодердейлом. Явно из
пластмассы.
Вот убогая юбочка, в коей, как любезно сообщал пояснительный текст, во
времена Великой Депрессии и позже плясала в местном цирке некая Ханна
Аусштим-мель. Видимо, известная каждому в этих краях, коль скоро в пояснении
сочли возможным ограничиться лишь именем. Или наоборот. Плясала - и баста. И
пусть каждый вообразит особу, которая в его представлении будет
соответствовать этому невообразимому имени. Кому-то привидится беженка от
нацистов, кому-то - эсэсовская шпионка... Фиджийская русалка.
Вот большой остекленный плакат с изображением одетых в строгие фрачные
пары мальчиков лет двенадцати, сросшихся нижними частями туловищ. Одна пара
ног - но два торса, четыре руки и две головы. Плакату, судя по его виду,
было не меньше полувека. Надпись, шедшая поверху, гласила: "Джимми и Джонни
станцуют танго С ТОБОЙ, КРАЛЯ!!! Такие объятия тебе НЕ СНИЛИСЬ!!!"
А вот еще рекламное фото сиамских уродцев, на сей раз совсем ветхое,
наверное, лет сто - сто двадцать ему. Китайцы. Полные китайцы - и по
костюмам, не столько копирующим, сколько пародирующим одеяния китайских
мандаринов конца династии Цин, и по чертам маленьких печальных лиц, желтых
из-за пожелтевшей бумаги. И по именам. "Чудо природы Чэнь и Энь. Медоточивая
музыка императорского дворца Аньлушань в Сюаньцзуне. Флейта и пипа". Скалли
пожала плечами. Что тут правда, что выдумка? Дворца Аньлушань, да еще в
каком-то в Сюаньцзуне, скорее всего никогда не было и быть не могло, это она
чувствовала - но вот пипа... Что такое фифа, она еще как-то могла себе
представить; сколько раз ей приходилось, оказавшись по работе в трущобах,
слышать от какого-нибудь подвыпившего или накурившегося жителя лучшей страны
мира: "Эй, фифа, поди сюда!" А вот про пипу - не приходилось.
- Добро пожаловать в мой музей, - раздался сзади рокочущий негромкий
бас совершенно неслышно подошедшего человека. Скалли вздрогнула и резко
обернулась.
Хозяин кунсткамеры сам мог бы стать в ней экспонатом. Ему было лет
шестьдесят; фигурой он напоминал Супермена, а лицом - резиновую маску,
которую долго терзали в растворителе, но все-таки успели вынуть до полного
исчезновения. Возможно, величавый старик когда-то на потеху зевакам нырял
головой в концентрированную кислоту и зубами доставал оттуда брошенные из
зала монетки? А может, еще во времена Великой Депрессии летал из пушки в
космос и как-то раз, не успев вовремя погасить орбитальную скорость,
тормозил в плотных слоях атмосферы щеками и лбом? Кто знает...
Скалли готова уже была поверить во что угодно.
- Я вижу, вас заинтересовали маленькие близнецы из высокогорной обители
бодхисатвы Сиванму, - неторопливо сказал старик. Остатки губ его почти не
шевелились, но даже легкое напряжение лицевых мышц заставляло обнаженные,
обожженные жилы его лица ходить ходуном и продергиваться под тонкой корочкой
плоти мгновенными веревками. - Их жизнь была удивительна и прекрасна.
- А смерть? - неожиданно даже для себя самой спросила Скалли.
Старик помолчал.
- Во всяком случае, она была характерна, - сдержанно пророкотал он
потом. Скалли выжидательно молчала. - Холодным январским вечером тысяча
восемьсот семьдесят четвертого года Энь проснулся в захудалом номере
захудалой гостинцы Тампы и увидел, что его брат Чэнь умер. И через несколько
часов Энь тоже покинул юдоль скорби. Сами по себе эти факты, разумеется,
ничего особенного не составляют. Но представьте... представьте, что вы -
Энь, что вы лежите одна-одине-шенька и половина вашего тела уже мертва.
Другими словами, что вы сами уже наполовину умерли.
Он так это говорил, что у Скалли от потустороннего, первобытного ужаса
мороз пробежал по спине.
- И вы знаете, что вторая половина неизбежно последует за первой очень
скоро, и вы, еще живая, ничего не можете с этим поделать. Ничего. Вы можете
поиграть на флейте. Вы можете позвонить и заказать виски. Но с этим вы
ничего сделать не можете. Вы еще живы - но вы уже мертвы.
Он замолчал. И под багровым покровом его лица, который язык не
поворачивался назвать кожей, перестали вздуваться и опадать тугие,
трепещущие бечевки и струны.
- После вскрытия в официальном заключении написали, что причиной смерти
Чэня было кровоизлияние в мозг.
- Какова была официальная причина смерти Эня?
Старик помолчал.
- Официальная причина - испуг, - пророкотал он потом. - Но у смерти его
была лишь истинная причина.
- Какова была эта истинная причина?
- Тоска, - глухо уронил владелец музея. - Вам ведома разница между
страхом и тоской?
- Думаю, что да, - ответила Скалли неуверенно. Старик смерил ее
высокомерным взглядом и холодно улыбнулся тугими ошметками лица.
- Думаю, что вам ее только предстоит изведать.
- Думаю, что это вовсе не обязательно, - в тон ему огрызнулась Скалли.
Старик лишь снова усмехнулся в ответ.
- Вы расследуете убийство человека-крокодила и художника?
- Да... - растерялась Скалли.
- Я так и подумал. У меня есть кое-что для вас... - он неторопливо
прошел в глубину помещения своими удивительно мягкими, беззвучными шагами,
что-то взял из-под стекла одного из стендов и так же неторопливо вернулся.
Протянул Скалли очередной рекламный плакат.
На плакате было лицо урода.
Человеческое лицо. Нет - карикатура на человеческое лицо. Нет, нельзя
сказать ни того, ни другого. Сгусток перепутанной шерсти, ком необузданно
вымахавших жестких волос - и из них, как в насмешку, торчал кончик
человеческого носа; а чуть выше можно было различить под свешенными космами
глаза; а чуть ниже носа - угадывались в зарослях губы. Что, интересно, из
увиденного здесь мне будет сниться сегодня, меланхолично подумала Скалли.
То, что это будет кошмар, можно ручаться, но вот какой?
Над портретом волосатого урода было написано: "Джим-Джим". А под
портретом - "Песиголовый мальчик".
Ах, он еще и мальчик, подумала Скалли, невольно ежась.
- И при чем же здесь убийство мистера Глэйсбрука? - спросила она
немного резко. Ей хотелось взять инициативу в свои руки, сбросить покрывало
дешевой жути, которым невзначай окутал ее владелец музея - но она не знала,
как.
Тот взыскательно поглядел на Скалли и, чуть помолчав, зарокотал:
- Недавно ко мне поступил одна вещь из цирка Варнума. Подобные
экспонаты я демонстрирую лишь тем, у кого достаточно ума понять, что именно
они видят, и оценить это по достоинству. Экспонат называется Тай Кун, что
по-китайски значит "Великая пустота, в которой содержится Все". Сейчас вы
увидите эту вещь и, возможно, она наведет вас на какие-то размышления. Я
попрошу вас взамен о двух одолжениях. Во-первых, не рассказывайте об
увиденном никому. Ни одной живой душе.
- Хорошо, - чуть поколебавшись, решительно сказала Скалли. - А второе
одолжение?
Старик протянул к ней руку и подставил ладонь.
- Дополнительно пожертвование в размере пяти долларов, - спокойно
пророкотал он.
Пришлось раскошелиться.
Старик открыл перед нею дверь в глубине комнаты, и Скалли, не
задумываясь, шагнула в темноту.
Нет, в длинном то ли чулане, то ли гараже не было совсем уж темно.
Узкие, полные пляшущих искр полосы света били откуда-то из-под высокой
железной кровли. В помещении было совершенно пусто, и лишь посредине, как
пуп земли, возвышался громадный кованый сундук.
Скалли подошла. Это был всем сундукам сундук, пустотой тут и не пахло.
Даже на вид он был столь массивен и громоздок, столь напитан чугуном и
сталью даже с поверхности, что вряд ли его могли поднять даже двое атлетов;
понадобился бы, скорее, квартет. Скалли, пользуясь тем, что никто ее не
видит, легонько торкнула в бок сундука носком туфли. Сундук не издал ни
звука - словно весь был сплошным куском металла.
Скалли, мысленно готовясь к сизифовым усилиям, взялась за ручку на
крышке.
Каким-то чудом крышка от первого же ее пробного усилия будто сама собою
пошла вверх. Видимо, в конструкции были предусмотрены какие-то хитрые
балансиры и противовесы. Чрезмерно легкий бег крышки, на вид тянувшей
стоунов на полета, скрадывался ее нарочитой медлительностью и диким ржавым
скрежетом, который издавали, продергиваясь в пазах, фиксирующие ее
внутренние цепи. Аттракцион. Опять чертов аттракцион. Хорошо было
бравировать перед Молдером своей любовью к розыгрышам - но как они уже
осточертели! Даже убийства, серийные, зверские, неподдельные - так и
норовили мало-помалу начать ощущаться как разновидность издевательской
потехи.
В сундуке ничего не было.
Несколько мгновений Скалли ошалело всматривалась в его разверстые пустые
потроха. Потом прозвенел звонок, на дальней стене зажглась красная надпись
"Выход" и под нею раскрылась широкая одностворчатая дверь.
Слепящий солнечный свет косо хлестнул в пыльный сумрак идиотского
гаража.
Снаружи была кирпичная стена, исписанная и разрисованная ерундой и
дрянью. Настоящая стена, по-настоящему исписанная и разрисованная. Воняло
хоть и невидимой, но явно близкой помойкой. Всерьез воняло, не в шутку. С
треском прокатил мимо по грязным задворкам какой-то тинэйджер на старом
мотоцикле.
Настоящем мотоцикле. С настоящим треском.
Скалли нестерпимо захотелось плюнуть в сундук. Это было как наваждение;
едва сдержавшись, она поспешно пошла прочь. Сундук с тягучим, явно косящим
под звуки древнего замка скрипом сам собой закрылся.
Не плевать надо, а думать. Думать.
Возможно, эта вещь наведет вас на какие-то размышления...
Тьфу!
Мотель "Мост через залив",
стоянка трейлеров
19.40
Уже совсем стемнело, когда Молдер вернулся в мотель. Он поспешно шел к
Скалли, чтобы обсудить сделанное каждым из них за вторую половину дня - хотя
не так уж много, сказать по совести, накопилось материала для обсуждения;
но - тем не менее... Да, к тому же, он беспокоился за Дэйну. Интересы дела
заставили их для ускорения расследования действовать порознь сегодня - и он
беспокоился. Какую еще нечисть заставит ее проглотить или, по крайней мере,
взять в руки ее гонор? А ведь здесь того и гляди - попадешься на
какую-нибудь удочку...
Под трейлером Скалли кто-то был.
Молдер замер, прислушиваясь.
Да. Из узкого проема между днищем и землей, куда с трудом решишься
втиснуться и при дневном свете, доносилось позвяки-вание и постукивание, и
хриплое дыхание, и хруст земли да сухих веток.
Молдер нагнулся - и отшатнулся. Рука дернулась к кобуре. Черная тень,
слишком маленькая для человека, быстро надвигалась на него. Фиджийская, так
ее перетак?
Из-под трейлера, отдуваясь, степенно выбрался согбенный мистер Нат со
слесарной сумкой на плече - и с явным наслаждением на личике распрямился.
- Как поживаете? - осведомился Молдер.
- Вечер, - сварливо ответил управляющий.
- Агент Скалли знает, что вы гуляете под ее жилищем?
- Разумеется, - мистер Нат, глядя снизу вверх, круто задрал головенку и
агрессивно прицелился бородой в Молдера. Его лоб, выпуклый и тяжелый, как
гипсовая ваза, в сумерках казался белым, будто у покойника. - Она же сама
просила меня починить трубы. О, я знаю, о чем вы подумали, друг мой. Но вы
жестоко заблуждаетесь. Я вовсе не нуждаюсь в каких-то извращенных способах
для удовлетворения своих естественных инстинктов.
- Помилуйте, мне и в голову... - начал было оправдываться Молдер
сызнова, но мистер Нат и не думал его слушать.
- Все эти подглядывания, ощупывания, или, скажем, эксгибиционизм, или
иные присущие истинным уродам извращения мне отвратительны. Представьте, что
отнюдь не все женщины тянутся к таким, как вы, долговязым верзилам. Вы
будете потрясены, если я расскажу вам, сколько замечательных женщин находили
и по-прежнему находят мой рост интригующе притягательным.
- Вы будете удивлены, мистер Нат, сколько мужчин находят его таким
же, - ответил Молдер.
Карлик хохотнул и, екнув плечом, лихо поправил сползающий ремень тяжелой
сумки.
- А вы баловник! - сказал он и, погрозив Молдеру пальчиком, удалился.
Молдер несколько раз глубоко вздох
...Закладка в соц.сетях
