Жанр: Триллер
Кровавая комната
... меня в одну из своих плетеных клеток и
потешаться над
моей несвободой. Я видела, как ты плел для меня клетку: она очень красивая, и
отныне я буду сидеть в
ней среди других певчих птичек, только я... я буду молчать, назло.
Когда я поняла, что собирается сделать со мной Лесной Царь, меня охватил
неимоверный ужас, я
не знала, что предпринять, ведь я любила его всем сердцем, и все же мне не
хотелось примыкать к
этому щебечущему сообществу птиц, которых он держал в клетках, пусть даже он и
ухаживал за ними с
любовью, каждый день давал им свежую воду и хорошо кормил. Его объятия были лишь
приманкой, и
все же - все же! - они же были теми ветвями, из которых сплетена сама ловушка.
Но в своем
неведении он не мог знать о том, что сам может стать моей смертью, хотя с
первого же момента, когда я
увидела Лесного Царя, я уже знала: он меня изувечит.
Хоть смычок висит на стене рядом со старой скрипкой, все ее струны порваны
и на ней нельзя
играть. Не знаю, какие мелодии можно было бы из нее извлечь, если натянуть новые
струны; быть
может, колыбельные для глупеньких девственниц, но теперь я знаю: птицы не поют,
они плачут, потому
что не могут выбраться из этого леса, ибо, погрузившись в губительные воды его
глаз, они потеряли
свой прежний облик и отныне могут жить только в клетках.
Иногда он кладет голову мне на колени и позволяет расчесывать свои
прекрасные волосы; я
выбираю из них листья всех лесных деревьев, которые сухо шелестят у меня под
ногами. Волосы его
ниспадают с моих колен. Тишина, как сон, опускается перед потрескивающим очагом,
когда он лежит у
моих ног, а я вычесываю опавшие листья из его томно поникших волос. В этом году
малиновка снова
свила себе гнездышко в соломенной крыше; она садится на несгоревшее полено,
чистит клюв, ерошит
перышки. В ее песне звучит тихая жалоба и какая-то грусть, потому что год
подошел к завершению -
малиновка остается подругой для человека, несмотря на рану в груди, из которой
Лесной Царь вырвал
ее сердце.
Положи голову мне на колени, чтобы я не могла больше видеть зеленые солнца
твоих глаз,
затягивающих меня внутрь.
Руки мои дрожат.
Пока он будет лежать в полудреме, я возьму две большие охапки его
шелестящих волос и очень
тихо совью их в косы, так что он не проснется, и так же тихо, руками нежными,
как дождь, я удавлю его
этими косами.
А потом она откроет все клетки и выпустит птиц на волю; и они снова
превратятся в девушек, все
до единой, и у каждой на шее будет багровый след его любовного укуса. Она срежет
его огромную
шевелюру ножом, которым он обычно свежевал кроликов; она натянет на старую
скрипку пять струн,
пять его седых волосин.
И скрипка сама заиграет нестройную мелодию. Смычок сам запляшет по новым
струнам, выпевая:
"Мама, мама, ты меня убила!"
Снегурочка
Середина зимы - необоримая, нетронутая. Граф и его жена отправляются на
верховую прогулку:
он на серой кобыле, а она, закутанная в блестящие меха черно-бурых лисиц, - на
вороной; она одета в
высокие черные лаковые сапоги с багровыми каблуками и шпорами. Свежий снег
заметает тот, что
выпал раньше; и теперь, когда снегопад прекратился, все вокруг белым-бело.
- Я хотел бы девушку белую, как снег, - сказал граф.
И они поехали дальше. Им встретилась яма в снегу - яма, наполненная кровью.
Граф сказал:
- Я хотел бы девушку красную, как кровь.
И они Снова поехали дальше. И повстречали ворона, сидящего на голой ветке.
- Я хотел бы девушку черную, как перья этой птицы.
Едва он успел закончить свое описание, как на обочине дороги появилась
девушка, у которой
были белая кожа, красные губы и черные волосы, к тому же она стояла совершенно
нагая; это был плод
его желания, и графиня возненавидела ее. Граф поднял девушку и посадил перед
собой на коня, а
графиня думала об одном: как бы мне от нее избавиться?
Графиня уронила в снег перчатку и приказала девушке спуститься с коня и
подать ей уроненное;
она хотела пустить свою лошадь в галоп и оставить девушку здесь, но граф сказал:
- Я куплю тебе новые перчатки.
При этих словах меха соскочили с плеч графини и обвились вокруг обнаженной
девушки. Тогда
графиня кинула свою бриллиантовую брошь сквозь лед в замерзший пруд:
- Нырни и принеси мне ее, - сказала она; ей хотелось, чтобы девушка
утонула.
Но граф сказал:
- Она же не рыба, чтобы плавать в такой холодной воде.
И тогда сапоги соскользнули с ног графини и наделись на ноги девушки.
Теперь графиня
оказалась нагой, как кость, а девушка - одетой в меха и сапоги; графу стало жаль
свою жену. И вот они
увидели розовый куст, который был весь в цвету.
- Сорви мне одну розу, - попросила графиня девушку.
- В этом я не могу тебе отказать, - сказал граф.
И вот девушка срывает розу и укалывает пальчик об острый шип; рана
кровоточит; девушка
вскрикивает и падает замертво.
Граф, рыдая, слез с коня, расстегнул штаны и всадил свой мужской член в
мертвую девушку.
Графиня осадила бьющую копытом вороную лошадь и пристально смотрела на него.
Вскоре он кончил.
И тогда девушка начала таять. И скоро от нее совсем ничего не осталось,
кроме перышка,
оброненного какой-то птицей, кровавого пятна на снегу, похожего на след лисьей
жертвы, и розы,
сорванной с куста. А к графине вновь вернулись ее одежды. Длинной рукой она
огладила меха. Граф
поднял розу и с поклоном подал ее своей жене; но, едва коснувшись ее, графиня
бросила розу:
- Она колется! - сказала она.
Хозяйка дома любви
Наконец призраки с того света стали настолько досаждать крестьянам, что они
оставили свою
деревню, и та перешла в безраздельное владение неуловимых и мстительных
обитателей, которые
проявляли свое присутствие, отбрасывая едва заметные косые тени, множество
теней, даже в полдень,
тени, не имеющие никакого видимого источника; их присутствие проявлялось порой
звуком рыданий в
какой-нибудь заброшенной спальне, где на стене висело треснувшее зеркало, в
котором ничего не
отражалось; и в ощущении тревоги, что охватывает путника, по неосторожности
остановившегося на
площади, чтобы попить из фонтана, в котором все еще есть вода, брызжущая из
раструба, вставленного
в пасть каменного льва. По заросшему саду пробегает кот; он скалится, шипит,
выгибая дугой спину, и
отпрыгивает на всех четырех упругих лапах от чего-то неосязаемого. Ныне все
сторонятся деревни,
стоящей у замка, в котором отчаянно хранит преступное наследие своих предков
прекрасная
сомнамбула.
Одетая в старинный венчальный наряд, прекрасная королева вампиров в полном
одиночестве
восседает в своем темном, огромном доме под присмотром безумных и ужасных
предков, глядящих на
нее с портретов, и каждый из них продлевает через нее свое мрачное посмертное
существование; она
раскладывает карты Таро, неустанно выстраивая созвездия возможностей, как будто
случайное
выпадение карт на красной плюшевой скатерти может разом вырвать ее из этой
холодной комнаты с
наглухо закрытыми ставнями и перенести в страну вечного лета, стереть вековую
печаль той, которая
воплощает в себе одновременно смерть и деву.
Голос ее полон далеких отзвуков, словно эхо в подземелье; ты попал туда,
откуда нет возврата, ты
попал туда, откуда нет возврата. И сама она словно подземелье, наполненное эхом,
система повторений,
замкнутый круг. "Может ли птица петь только одну песню или ее можно научить и
другим?" Она
проводит своим длинным, острым ногтем по прутьям клетки, в которой поет ее
любимый жаворонок, и
пальцы ее извлекают заунывный звук, похожий на звон струн сердца железной дамы.
Волосы ее
ниспадают, как слезы.
Большая часть замка отдана на откуп привидениям, но у нее самой есть
собственные покои,
состоящие из гостиной и спальни. Плотно закрытые ставни и тяжелые бархатные
шторы не дают
проникнуть ни малейшему лучику солнечного света. В комнате стоит круглый столик
на одной ножке,
покрытый красной плюшевой скатертью, на которой она неизменно раскладывает свои
карты Таро;
единственный скудный источник света в этой комнате - лампа с темно-зеленым,
почти черным
абажуром, стоящая на каминной полке, а на побуревших красных узорчатых обоях
проступают унылые
пятна от дождя, который сочится сквозь прохудившуюся крышу, то тут то там
оставляя после себя
потускневшие, зловещие следы вроде тех, что остаются на простынях мертвых
любовников. Повсюду
гниение и плесень. Незажженная люстра настолько отяжелела от пыли, что
хрустальные подвески
совершенно утратили свою форму, а старательные пауки обвили углы этой богато
украшенной и
прогнившей комнаты своими балдахинами, опутали фарфоровые вазы на каминной полке
своими
мягкими, серыми сетями. Но хозяйка всего этого запустения ничего не замечает.
Она сидит в кресле, обтянутом темно-бордовым, изъеденным молью бархатом, у
приземистого
круглого стола и раскладывает карты; иногда жаворонок вдруг запоет, но чаще
всего он сидит, тоскливо
нахохлившись, словно могильный холмик из грязноватых перьев. Порой графиня,
бренча по прутьям
решетки, заставляет его проснуться и спеть несколько музыкальных фраз: ей
нравится слушать, как он
поет о том, что не в силах покинуть свой плен.
Едва лишь заходит солнце, она встает и идет к столу, и, сидя за этим
столом, она играет в свою
терпеливую игру, пока в ней не проснется голод, ненасытный голод. Она так
красива, что красота ее
кажется неестественной; ее красота - аномалия, изъян, ибо ни в одной из ее черт
нет и намека на
трогательное несовершенство, которое примиряет нас с несовершенством нашего
человеческого бытия.
Ее красота - признак ее болезни, отсутствия в ней души.
Белые руки прекрасной обитательницы тьмы направляют руку судьбы. Ногти на
ее руках длиннее,
чем ногти древнекитайских мандаринов, и заточены остро, как кинжалы. Эти ногти и
зубы -
прекрасные, белые как сахар - видимые знаки ее судьбы, которую она мечтает
обмануть, прибегая к
магическим силам; ее когти и зубы отточены веками на людских телах, она
последний отпрыск
ядовитого древа, пустившего побеги из чресел Влада Цепеша, который пировал на
трупах в лесах
Трансильвании.
Стены ее спальни завешены черным атласом, расшитым жемчужными слезами. В
четырех углах
комнаты стоят погребальные урны и чаши, из которых поднимается дремотный и едкий
дымок
благовонных курений. Посредине - изящный катафалк из черного дерева в окружении
длинных
свечей, вставленных в огромные серебряные подсвечники. Каждое утро на рассвете
графиня, одетая в
белый кружевной пеньюар, чуть запятнанный кровью, забирается в свой катафалк и
ложится в
открытый гроб.
Раньше, чем у нее выросли молочные зубы, какой-то православный священник с
волосами,
собранными на затылке в пучок, всадил кол в ее кровожадного отца на одном из
перекрестков в
Карпатских горах. Когда в него вонзился кол, зловещий граф прокричал: "Носферату
умер - да
здравствует Носферату!" И теперь ей принадлежат все населенные призраками леса и
таинственные
жилища в его обширном поместье; по наследству к ней перешло командование армией
теней, которые
населяют деревню у подножия ее замка, проскальзывают в леса под видом сов,
летучих мышей и лисиц,
заставляют сворачиваться молоко и не дают сбиваться маслу, ночь напролет гонят
лошадей на дикой
охоте, так что к утру от тех остаются лишь кожа да кости, досуха выдаивают
коров, а главное, мучают
созревающих дев приступами слабости, брожением в крови и расстройствами
воображения.
Но сама графиня равнодушна к своей потусторонней власти, словно та ей лишь
пригрезилась. В
своих грезах она желала бы стать человеком, но не знает, возможно ли такое.
Карты Таро всегда
ложатся одинаково, неизменно открывая тот же расклад: Верховная Жрица, Смерть,
Башня, разбитая
молнией - мудрость, гибель, разрушение.
В безлунные ночи ее надзирательница позволяет ей прогуляться по саду. Этот
сад, место
чрезвычайно мрачное, невероятно похож на погост, а розы, посаженные когда-то ее
покойной матерью,
выросли теперь в огромную колючую стену, за которой она заточена в своем родовом
замке. Дверь
черного хода открывается, и графиня, принюхиваясь к воздуху, начинает выть.
Затем она встает на
четыре лапы. Припадая к земле и дрожа, она берет след своей жертвы. Какое
наслаждение слышать
хруст нежных косточек кроликов и других пушистых мелких зверюшек, которых она
молниеносно
настигает на своих четырех; тихо поскуливая, она крадучись вернется домой, и на
щеках ее будут пятна
крови. В спальне она наливает воду из кувшина в таз и с капризной брезгливостью
кошки умывает
лицо.
Ненасытный образ ночной охотницы в зловещем саду, то припадающей к земле,
то прыгающей,
является обрамлением ее обычных тревожных ночных хождений и жизни, подражающей
настоящей
жизни. Глаза этого ночного существа расширяются и вспыхивают. Работая когтями и
зубами, она
набрасывается и вгрызается, но ничто не может утешить ее в ее призрачном
существовании, ничто. И
тогда она вновь прибегает к убаюкивающей магии Таро, тасует карты, раскладывает
их, читает по ним
судьбу, затем со вздохом собирает вновь и снова тасует, выстраивая бесконечные
догадки о будущем,
которое неотвратимо грядет.
Немая старуха присматривает, чтобы она ни в коем случае не видела
солнечного света, чтобы весь
день она лежала в своем гробу, чтобы на ее пути не попадались никакие зеркала и
другие отражающие
поверхности - короче говоря, старуха исполняет все, что полагается делать
вампирской прислуге. И
все в этой прекрасной и призрачной деве оправдывает ее роль королевы ночи,
королевы ужаса - все,
если не считать того, что сама она играет эту роль с большой неохотой.
Тем не менее, если какому-нибудь неосторожному путнику случается
остановиться на площади
среди безлюдной деревни, чтобы освежиться у фонтана, из дома вскоре появляется
старуха в черном
платье и белом переднике. Жестами и улыбками она приглашает вас в дом, и вы
идете за ней. Графиня
жаждет свежего мяса. Когда она была маленькой, она была похожа на лисичку и
вполне
довольствовалась крольчатами, которые жалобно пищали, когда с тошнотворным
сладострастием она
вгрызалась в их шейки; ей хватало мышей-полевок, их мимолетного трепетанья меж
тонких пальчиков
рукодельницы. Но теперь она стала женщиной, и ей нужны мужчины. Стоит немного
задержаться у
журчащего фонтана, и вас за руку отведут в кладовые графини.
Целый день она лежит в своем гробу, в запятнанном кровью кружевном неглиже.
Когда солнце
исчезает за горой, она зевает, поднимается и надевает свое единственное платье -
свадебный наряд
матери, - а затем садится и раскладывает карты, пока в ней не проснется голод.
Она ненавидит еду,
которой питается; ей хотелось бы взять этих кроликов к себе домой, кормить их
салатными листьями,
гладить их, устроить для них гнездышко в черно-красном китайском секретере, но
голод всегда
одолевает ее. Она вонзает зубы в шею, на которой пульсирует от страха артерия; с
тихим вскриком боли
и отвращения она роняет обмякшую шкурку, из которой уже высосаны все питательные
соки. И то же
самое происходит с подпасками и цыганятами, которые по незнанию или отчаянному
безрассудству
подходят к фонтану, чтобы омыть грязь со своих ног; гувернантка графини приводит
их в гостиную, где
разложенные на столе карты неизменно показывают Костлявую с косой. Графиня сама
подает им кофе в
тонких, с прожилками, драгоценных чашечках и маленькое сахарное печенье. Эти
нескладехи сидят,
одной рукой расплескивая кофе из чашки, а другой держа печенье, и, открыв рот,
наблюдают, как
графиня в своем атласном уборе наливает кофе из серебряного кофейника и
рассеянно о чем-то болтает,
чтобы привести их в состояние роковой расслабленности. Лишь какая-то печальная
неподвижность глаз
выдает ее безутешность. Ей хотелось бы гладить их загорелые щеки и взъерошенные
волосы. Когда она
берет их за руку и ведет в спальню, они с трудом верят своему счастью.
А потом гувернантка собирает останки в аккуратную кучку и заворачивает их в
обрывки одежды.
Этот погребальный пакет она затем потихоньку закапывает в саду. Щеки графини
мокры от крови и
слез; надзирательница сама с помощью серебряной зубочистки вычищает из-под ее
ногтей застрявшие
там кусочки кожи и косточек.
Эни-бени, лук-морковь,
Человечью чую кровь...
Однажды на исходе жаркого лета на заре нынешнего столетия один молодой
офицер Британской
армии - сильный голубоглазый блондин, - который гостил у друзей в Вене, решил
провести остаток
своего армейского отпуска, исследуя нехоженую местность в горах Румынии. Приняв
донкихотское
решение путешествовать по разбитым колеям дорог на велосипеде, он сразу же
оценил всю комичность
такой ситуации: "на двух колесах в край вампиров". Итак, смеясь, он отправляется
на поиски
приключений.
Его девственность была особой - состояние невероятно двусмысленное и в то
же время
совершенно конкретное: это была непорочность вкупе с потенциальной мощью, и
помимо того -
неведение, которое вовсе не то же самое, что невинность. Он и сам не знал, что
из себя представляет, и
вдобавок у него был тот особый блеск, свойственный поколению, для которого
история уже уготовила
особую, героическую участь в окопах Франции. И этому созданию, выросшему в эпоху
перемен, в
ритме времени, предстояло столкнуться с готическим безвременьем, в котором вечно
живут вампиры, а
для них все остается таким, каким было всегда, и карты всегда ложатся одинаковым
образом.
Несмотря на свою молодость, он обладает здравым умом. Он выбрал самый
рациональный в мире
способ путешествовать по Карпатам. Езда на велосипеде сама по себе в некотором
роде предохраняет
от суеверных страхов, поскольку велосипед - это продукт чистого разума
применительно к движению.
Геометрия на службе человека! Дайте мне два колеса и прямую палку, и я покажу
вам, как далеко я
могу на этом уехать. Сам Вольтер мог бы стать изобретателем велосипеда,
поскольку оный весьма
способствует здоровью человека, а отнюдь не его погибели. Благотворно действуя
на здоровье, он в то
же время не испускает вредных газов, да к тому же позволяет ездить лишь на
умеренной скорости.
Может ли велосипед стать вредоносным орудием?
Один-единственный поцелуй разбудил Спящую Красавицу.
Восковые пальцы графини, словно сошедшей с иконы, переворачивают карту,
называемую
"Влюбленные". Никогда, никогда еще прежде... никогда прежде графиня не
предрекала себе любви.
Она вздрагивает, дрожит, ее огромные глаза закрываются нервно трепещущими,
пронизанными
тонкими прожилками веками; на этот раз впервые прекрасная гадательница нагадала
себе любовь и
смерть.
Мертвый ты или живой,
Я полакомлюсь тобой.
В лиловатых сумерках наступающего вечера мсье англичанин взобрался на холм,
где стояла
деревня, которую он заметил еще издали; поскольку склон был слишком крут, ему
пришлось спешиться
и толкать велосипед перед собой. Он надеялся найти в этой деревне приятную
гостиницу, чтобы
остановиться на ночь и передохнуть; он страдал от жары, голода, жажды, усталости
и пыли... Поначалу
его постигло ужасное разочарование, когда он увидел, что крыши всех домов давно
провалились и
сквозь груды осыпавшейся черепицы проросли высокие сорняки, ставни уныло повисли
на своих
петлях, все вокруг пусто и безжизненно. Густо разросшиеся травы шелестят, словно
нашептывая
страшные тайны, здесь достаточно малой толики воображения, чтобы представить
себе искаженные
мукой лица, на мгновение появляющиеся и исчезающие под обвалившимися карнизами
домов... но дух
приключенческой романтики, кричаще-яркие штокрозы, которые по-прежнему отважно
цвели в
запущенных садах и действовали на него успокоительно, и красота пылающего заката
- все эти
соображения вскоре помогли ему преодолеть разочарование и даже умерили в нем
ощущение
некоторой неловкости. А из фонтана, в котором деревенские женщины обычно стирали
одежду, все так
же били веселые и чистые струи воды; он с наслаждением вымыл ноги и руки,
приложился губами к
крану, а затем подставил лицо под ледяную струю.
Когда он поднял мокрое, блаженное лицо от львиной пасти фонтана, то на
площади увидел
старуху, которая неслышно подошла к нему сзади и весело, почти примирительно
улыбалась. На ней
было черное платье и белый передник, а на поясе побрякивала увесистая связка
ключницы; ее седые
волосы были аккуратно собраны в пучок под белым льняным чепцом, какие носят в
этих краях пожилые
женщины. Она сделала книксен молодому человеку и кивком пригласила следовать за
ней. Он
заколебался, но она указала в сторону громадного дворца на холме, фасад которого
хмурой тучей
нависал над деревней, погладила живот, указала на свой рот, снова погладила
живот, ясно давая понять,
что он приглашен на ужин. Затем она снова призывно кивнула ему и на сей раз
решительно повернулась
на каблуках, словно говоря, что она не потерпит возражений.
Как только они вышли из деревни, его захлестнула чудовищная, ядовитая волна
тяжелого аромата
красных роз, сладостно вскружившего ему голову; поток густого, гниловатосладкого
запаха, настолько
сильного, что едва не свалил его с ног. Сколько роз! Огромные заросли цветущих
роз вдоль тропинки,
ощетинившиеся колючими шипами, да и сами цветы были чрезмерно пышными, в роскоши
их
огромных соцветий из бархатистых лепестков было что-то почти непристойное,
извивы их тугих
завязей словно таили в себе какой-то оскорбительный смысл. Из этих джунглей
несмело проступали
очертания дворца.
В тонком и призрачном свете закатного солнца, в этих золотистых лучах,
исполненных
ностальгией по уходящему дню, темный лик здания, похожего то ли на замок, то ли
на укрепленную
ферму, - огромного, раскинувшегося во все стороны, полуразвалившегося орлиного
гнезда на вершине
скалы, от которого извивами тянулась вниз вассальная деревня, - напомнил ему
сказки, которые он
слушал в детстве зимними вечерами, когда с братьями и сестрами они пугали друг
друга до полусмерти
рассказами о привидениях, живущих в подобных местах, а потом зажигали свечи,
чтобы осветить себе
путь, поднимаясь по ставшей такой незнакомой и пугающей лестнице к себе в
спальню. Он едва не
пожалел о том, что принял молчаливое приглашение старой ведьмы; однако теперь,
стоя перед дубовой,
обветшалой от времени дверью, пока старуха снимала с бренчащей связки огромный
железный ключ,
он понимал, что уже слишком поздно поворачивать назад, и сердито напомнил себе,
что он уже не
мальчик, чтобы пугаться собственных фантазий.
Старуха отперла дверь, которая отворилась с жалобным скрипом, и, несмотря
на его протесты,
суетливо взяла на себя заботу о его велосипеде. С невольным замиранием сердца он
смотрел, как его
прекрасный двухколесный символ рациональности исчезает в темных недрах замка,
чтобы, несомненно,
быть поставленным в каком-нибудь отсыревшем сарае, где никто его не смажет и не
проверит шины.
Но раз уж взялся за гуж, не говори, что не дюж, - и этот исполненный юной силы и
белокурой красоты
молодой человек, который незримо и даже неосознанно нес на своем челе магическую
печать
девственности, перешагнул порог замка Носферату, даже не вздрогнув от дохнувшего
на него, словно
из разверстой могилы, холода, который исходил из темных, подвальных покоев.
Старуха провела его в небольшую комнату, где стоял черный дубовый стол с
чистой белой
скатертью, на которой был аккуратно накрыт столовый прибор из массивного, слегка
потемневшего
серебра, словно затуманенного чьим-то несвежим дыханием, однако этот прибор был
всего один. Все
страньше и страньше; его пригласили в замок на обед, а теперь, стало быть, он
должен обедать в
одиночестве. Ну и ладно. Он сел, как того просила старуха. Хотя на улице еще не
совсем стемнело,
шторы были плотно задернуты, и лишь в скупом луче света, который проливала
единственная масляная
лампа, он смог разглядеть, насколько зловеще-мрачными были очертания этой
комнаты. Старуха,
засуетившись, подала ему бутылку вина и бокал, достав тот из старинного,
источенного червями
дубового посудного шкафа; пока он в задумчивости пил вино, она исчезла, а затем
возвратилась, неся на
подносе дымящееся тушеное мясо, приправленное местными специями и запеченное с
яблоками, а
также краюху черного хлеба. Проездив весь день, он был голоден, поэтому с жаром
набросился на еду и
корочкой хлеба начисто подобрал с тарелки остатки, но эта грубая пища едва ли
могла оправдать его
ожидания относительно увеселений дворянской знати, к тому же его приводил в
некоторое
замешательство тот оценивающий блеск в глазах немой женщины, когда она наблюдала
за тем, как он
ест.
Но едва лишь он закончил со своей порцией, как старуха опрометью бросилась
подавать ему
добавку и, кроме того, вела себя с ним так предупредительно и любезно, что он с
уверенностью мог уже
рассчитывать не только на ужин, но и на ночлег в замке, так что он живо упрекнул
себя в собственных
детских страхах по поводу царившей здесь жуткой тишины и неприветливого холода.
Когда он покончил и с добавкой, старуха подошла к нему и жестами показала,
что ему надлежит
выйти из-за стола и снова следовать за ней. Она изобразила, будто что-то пьет,
из чего он сделал вывод,
что его приглашают в другую комнату выпить чашечку кофе в обществе кого-нибудь
более
высокопоставленного, не пожелавшего разделить с ним трапезу, но желающего
познакомиться. Без
сомнения, ему оказывали честь; чтобы не ударить в грязь лицом перед хозяином, он
поправил галстук и
смахнул крошки со своей твидовой куртки.
Он был очень удивлен, когда обнаружил, какая разруха царит внутри дома -
повсюду паутина,
прогнившие балки, осыпавшаяся штукатурка; но немая старуха, освещая дорогу своим
путеводным
фонарем, решительно вела его бесконечными петляющими коридорами и винтовыми
лестницами, вдоль
галерей, где, проходя мимо семейных портретов, он видел, как на мгновение
вспыхивают и гаснут
нарисованные глаза, принадлежащие, как он заметил, лицам, каждое из которых
несло на себе
отпечаток чего-то звериного. Наконец она остановилась перед какой-то дверью, за
которой он различил
негромкий металлический перезвон, как будто кто-то брал аккорды на клавесине. А
затем - о чудо! -
он услышал певучую трель жаворонка, донесшую до него
...Закладка в соц.сетях
