Жанр: Триллер
Страх
...весилась вниз, под головой нет
подушки, ноги задраны на спинку дивана, рубашка расстегнута, ни пиджака, ни
галстука. Лоури подумал, уж не умер ли он.
Но тут Томми зевнул и потянулся, он сразу почувствовал присутствие гостя
и, пошатываясь, встал с дивана, затем поморгал, потер глаза и снова
воззрился на Лоури.
- Господи, приятель, - вскричал Томми, - ну и напугал же ты меня. Я
сладко дремал.
- Извини, - , сказал Лоури, испытывая неловкость. - Я думал, ты куда-то
ушел, и решил подождать, покуда ты...
- Какие разговоры! Я так заспался. Который час? Лоури взглянул на большие
часы в холле.
- Пять минут третьего.
- Надо же. Вот тебе наглядный пример того, что игра и бессонные ночи
могут сотворить с человеком. Давай сюда твою шляпу и погрейся у камина. Боже
правый, ты весь синий - никогда не видел ничего подобного. Что, на улице
такой холод?
- Меня, кажется, немного знобит, - отозвался Лоури. - Видимо, малярия.
Неловкость прошла - Томми, похоже, действительно был рад его видеть - и
Лоури придвинулся к камину, где на решетке дымили два полена. Томми тоже
подошел к камину, пошуровал кочергой, и поленья вспыхнули веселым пламенем,
затем он поспешил к бару и занялся там приготовлением напитков.
- Тебе надо получше за собой следить, старина, - сказал Томми. - В
"Атуорти" только один такой профессор Лоури, и мы не можем себе позволить
его потерять. На-ка, выпей, сразу полегчает.
Лоури взял стакан, но отхлебнул не сразу - сначала оглядел комнату:
старинные застекленные шкафы и китайские статуэтки на этажерке в углу. В
детстве ему и Томми запрещалось здесь появляться, за исключением тех
случаев, когда собирались гости и они должны были присутствовать, - тогда
им, чисто умытым, разрешалось чопорно и виновато восседать на жестких
стульях и с каждой минутой чувствовать себя все более глупо и неестественно.
Как тот, прежний Томми отличался от нынешнего... И все-таки та же
победоносная улыбка, та же копна глянцевых темных волос, имеющая вид эдакого
художественного беспорядка, лицо, поражавшее своей бледностью, оттеняемой
чернотой волос, те же грация, изящество и быстрые, плавные движения,
которыми он сопровождал любое действие. Вдруг Лоури ясно осознал, что Томми
красив, - может быть, поэтому-то Лоури и тянуло к нему - Томми как бы
дополнял его собственную грубоватую неотесанность. Лоури глотнул из стакана
и почувствовал, как по телу распространилось приятное тепло, которое
стремилось слиться воедино с жаркими вспышками пламени в очаге.
Томми присел на краешек дивана; он всегда сидел так, как будто вот-вот
вскочит. Он хотел закурить, но засмотрелся на Лоури, и огонек спички обжег
ему пальцы, и, бросив спичку, он сунул кончики пальцев в рот. Наконец,
закурив, он сказал:
- Джим, что-то стряслось.
Лоури взглянул на него и отпил еще.
- Джебсон. Он наткнулся на мою статью в "Ньюспейпер уикли" и теперь
беснуется.
- Ничего, успокоится, - сказал Томми, громко рассмеявшись.
- Он-то успокоится, а вот я едва ли.
- То есть?
- По окончании семестра я должен оставить свой пост.
- С какой стати.., да он просто старый болван! Джим, вряд ли он на это
способен. Понадобится приказ совета.
- Он контролирует совет и своего добьется. Мне предстоит подыскать другое
место.
- Джим! Надо все выяснить. Джебсон никогда тебя не любил, это правда, он
вечно говорил всякие, гадости у тебя за спиной; простофиля ты, Джим. Но он
не может таким образом от тебя избавиться. Ведь возмущены будут все!
Они еще некоторое время обсуждали эту проблему, пока в их интонации не
просочились нотки безнадежности, фразы стали отрывочными и, наконец, оба
умолкли - молчание нарушалось лишь потрескиванием дров.
Томми порывисто, но грациозно прошелся по комнате, остановился перед
этажеркой со всякой всячиной, взял китайского слоника, быстрым, нервным
движением подбросил хрупкую статуэтку и повернулся к Лоури - Томми улыбался
неестественной, натянутой улыбкой, но его взгляд был мрачен.
- Похоже, - произнес Томми, - пришел час расплаты за твою статью.
- Это и так очевидно.
- Нет, нет. Никогда не обвиняй меня в том, что я говорю очевидные вещи,
Джим. Я имел в виду другое: статья посвящена демонам и дьяволам и высмеивает
представления о том, что они якобы наделены силой...
- Томми, - перебил его Лоури, улыбнувшись одной из своих нечастых улыбок,
- тебе бы следовало преподавать демонологию. Ты в нее почти веришь.
- Надо же во что-то верить, когда религия подводит, - шутливо (но шутливо
ли?) заметил Томми. - Ты утверждаешь, что боги удачи - выдумка; ты пишешь,
что обращаться за помощью к иным богам кроме единого верховного Бога, глупо;
ты говоришь, что демоны и дьяволы - маккиавеллиевская выдумка хитрых
знахарей и что людьми можно управлять, как стадом, лишь используя страх
перед невидимым; мол, человечество в своей слепоте ошибалось, принимая мир
добрый и прекрасный за мир зла, и потому создало уродливый мир призраков,
населяющий с тех пор кошмарные сновидения.
- И что из этого? - спросил Лоури. - Это правда. Отнюдь не злое начало
правит миром, и воздух, вода и земля вовсе не кишат завистливыми существами,
которые только и думают о том, как бы отравить человеческое счастье.
Томми водрузил слоника на место и примостился на краешке дивана, он был
явно возбужден и опустил глаза, притворяясь, что рассматривает свои
безупречные ногти.
- Никто не ведает, Джим.
Лоури издал короткий смешок и проговорил:
- Ну, теперь скажи: я так глубоко изучал эти явления, что допускаю
возможность их существования.
- Джим, ты всегда взирал на мир сквозь розовые очки - нечто вроде
рефлекса самозащиты, который позволяет отгородиться от всего скверного, что
есть в жизни. Бери пример с меня, Джим. Я знаю, что в мире царит зло и
непостоянство и люди большей частью плохи, а потому, когда я обнаруживаю
хотя бы крупицу добра, я радуюсь, а когда в очередной раз сталкиваюсь со
злом, то лишь зеваю. Ты же всякий раз переживаешь огорчения и разочарования
- ведь тебе все кажется прекрасным, и вдруг ты натыкаешься на что-то
гнусное, черное и скользкое - ты не можешь с этим примириться; вот и сегодня
ты пришел, сотрясаемый приступом лихорадки из-за подлеца, которого
изначально считал хорошим человеком. Твои взгляды на жизнь, Джим, не
принесут тебе ничего, кроме горя и слез. Что бы ни говорили о призраках,
этому болвану как раз прекрасно известно, что все на свете - зло, а воздух,
земля и вода населены фантастическими демонами, которые злорадствуют над
нашими несчастьями и усугубляют их.
- Значит, по-твоему, я должен склонить голову перед суевериями и вновь
взять на вооружение мрачные мыслишки своих темных предков. К дьяволу твоих
дьяволов, Томми Уилльямс, я их не признаю.
- Но неровен час, - это прозвучало тихо и даже зловеще, - они тебя сами
признают.
- Как ты до этого додумался?
- Не исключено, - продолжал Томми, - что дьяволы и демоны первый раз уже
выиграли.
- Фу, - выдохнул Лоури, но по спине у него пробежал холодок.
- В статье в "Ньюспейпер уикли" ты отрицаешь возможность их
существования. Именно эта статья приводит в бешенство мстительного кретина,
и как следствие - ты уволен из "Атуорти".
- Чепуха, - бросил Лоури, но уже менее уверенно.
- Будь умницей и признай, что миром правит зло, и он полон злых духов.
Будь умницей и забудь свое рыцарское благородство. И, наконец, будь умницей,
ступай домой, прими хинин и ложись отдыхать.
- Утешил, называется, - с улыбкой сказал Лоури.
- Утешать - значит лгать, - ответил Томми. - Я предложил тебе нечто
большее.
- Дьяволов и демонов?
- Мудрость.
Лоури медленно вышел в холл, озноб мешал ему внятно изъясняться. И
все-таки, черт побери, какая-то встреча у него назначена - он в этом уверен
и время он помнит почти точно - без четверти три, как раз это время сейчас и
пробили старинные часы на башне. Он подошел к вешалке, где среди пальто и
тростей лежала его шляпа.
Глава 2
Белый силуэт медленно приближался к нему, бесшумно ступая, - на белом
лице мерцали тусклые отсветы поблескивающего ножа. Ближе и ближе...
Сгущались сумерки, которые вот-вот готовы были обратиться в ночь, по всей
улице в окнах горел свет, иногда в них были видны люди - они беседовали и
жевали, ветер выхватил из темноты какой-то светлый предмет - газету. Высоко
в небе в просветы между суетливо бегущими тучами время от времени
проглядывала холодная луна; изредка над массой синих, черных и серебристых
клочьев вспыхивала звезда.
Где он?
Судя по вывеске, на углу улицы Вязов и Акаций, то есть на расстоянии
полуквартала от дома Томми и примерно в квартале - от собственного.
Остановившись посреди улицы в снопе желтого света, он с тревогой взглянул на
часы - без четверти семь.
Без четверти семь!
Лоури опять затрясло, и зубы выбили быструю дробь, но он остановил ее,
расслабив челюсти. Он потянулся к шляпе, но ее не было; он пришел в ужас
оттого, что потерял шляпу, и начал судорожно озираться по сторонам в надежде
обнаружить ее где-нибудь поблизости.
Мимо прошла группа студентов: девушка в окружении трех кавалеров,
довольная их шуточками; один из них почтительно раскланялся с Лоури.
Без четверти три.
Без четверти семь.
Четыре часа!
Где он был все это время?
У Томми, конечно. У Томми. Но он ушел оттуда без четверти три. А сейчас
без четверти семь.
Четыре часа!
За всю свою жизнь он ни разу по-настоящему не напился, хотя знал, что
если здорово надраться, то потом будет тяжелая голова и неприятные ощущения
в животе. Насколько он мог припомнить, у Томми он выпил всего одну рюмку. И
уж, конечно, от одного стакана рассудок не затуманится.
Ужасно - потерять четыре часа, однако что в этом ужасного, он толком не
знал.
Где он был?
Встречался с кем-то или нет?
А что если завтра кто-нибудь подойдет к нему и скажет:
"Вы замечательно выступили в клубе, профессор Лоури!"
Малярия тут ни при чем. Настоящая малярия может вышибить человека из
седла, но даже в бреду он сообразит, где находится, а тут признаков бреда и
в помине не было. Нет, это не опьянение и не малярия.
Он быстро зашагал к дому. Внутри у него сидела тупая боль, но он не мог
определить ее происхождение; его преследовало то противное полу
воспоминание, которое вертится в голове, но не желает сложиться в слова, -
стоит ему еще немного напрячься, и он вспомнит, где был.
В вечерней тьме таилось что-то зловещее, он изо всех сил старался
сохранить спокойствие; казалось, каждое дерево и куст подкарауливают его,
чтобы в любой момент превратиться в.., в... Боже правый, что это с ним?
Неужели он боится темноты?
Он нетерпеливо свернул на дорожку, ведущую к дому, и увидел, что
старинный особняк спит, объятый темными тенями, теснившимися вокруг него,
словно воспоминания об утраченной юности.
Лоури с минуту постоял у крыльца, недоумевая, почему это над дверью не
горит свет, - вполне возможно, Мэри беспокоилась из-за того, что он
задерживается, и отправилась к нему в колледж, - нет, она бы позвонила. В
нем нарастала тревога.
Внезапно из темноты донесся резкий крик:
- Джим! О Господи! Джим!
Он взлетел по ступенькам и чуть не выломал дверь; в нерешительности он на
мгновение остановился в холле, дико озираясь по сторонам и напрягая слух в
надежде еще раз услышать голос Мэри.
Но дом безмолвствовал - только молчание и воспоминания.
По широкой лестнице он взбежал на второй этаж, на ходу нажимая
нетерпеливыми пальцами на кнопки выключателей. Он заглянул во все комнаты на
втором этаже - безрезультатно, тогда по узкой, усыпанной мелким мусором
лестнице он взлетел на чердак. Здесь было темно, ветер завывал в старой
башенке, а сундуки притаились в потемках, словно темные силуэты зверей, он
чиркнул спичкой и успокоился - вокруг него возникли старые, знакомые
очертания вещей. Ее здесь не было!
Дрожа он спустился на второй этаж, чтобы еще раз осмотреть комнаты. Лоури
почувствовал тошноту и боль в животе, а кровь, словно два кузнечных молота,
ударяла в виски. По пути наверх он включил все лампы, но свет резал ему
глаза и казался недобрым, освещая пустой дом.
Может, она вышла к соседям?
Или их пригласили на ужин, и ей пришлось пойти без него? Да, скорее
всего, именно так. Где-нибудь, вероятно, рядом с его стулом должна лежать
записка: быстро собирайся - перед людьми неудобно.
Он принялся лихорадочно искать записку: на первом этаже около своего
стула, на обеденном столе в кухне, на письменном столе в кабинете, на
камине... Нет, записки не было.
Опустившись на диван в кабинете, он закрыл лицо руками - попытался
сохранить хладнокровие, унять дрожь и подавить тошноту, которая, несомненно,
была результатом испуга. Почему он позволяет себе так раскисать? Наверняка
она где-то неподалеку, а раз не оставила записки, значит намеревалась скоро
вернуться.
В этом полусонном, скучном городке ни с кем ничего не случается.
Отсутствие Мэри заставило почувствовать со всей остротой, во что
превратится жизнь без нее. Он поступил по-скотски, бежав в дальние страны и
бросив ее здесь, в этом одиноком старом доме, на друзей-коллег с их
сомнительной добротой. Жизнь без нее превратится в нескончаемую вереницу
бессмысленно прожитых дней, наполненных тягостной безнадежностью.
Он просидел так несколько минут, стараясь успокоиться, внушить себе, что
ничего страшного не произошло, и в конце концов ему удалось, по крайней
мере, унять дрожь.
Хлопнула входная дверь, и в холле раздались торопливые шаги. Лоури
вскочил и бросился к двери.
Она вешала на вешалку свою новую меховую пелерину.
- Мэри!
Она взглянула на него с удивлением - сколько чувства он вложил в это
восклицание.
- Вот ты где, Джим Лоури! Праздный бродяга! Где ты пропадал все это
время?
Но он не слышал слов, смеясь от счастья, он чуть не задушил ее в
объятиях. Она тоже засмеялась, хотя он испортил ей прическу и смял
белоснежный воротник платья.
- Какая ты красивая, - сказал Лоури. - Ты прелестная, изумительная и
потрясающая, если бы я тебя лишился, я бы сразу пошел и бросился вниз со
скалы.
- Лучше не надо.
- Ты единственная и неповторимая. Ты очаровательная, верная и добрая!
Мэри просияла, а ее глаза, когда она его легонько от себя отстранила,
смотрели ласково.
- Ты старый медведь, Джим. Изволь рассказать о себе. Где ты был?
- Понимаешь... - Он замолчал, сильно смутившись. - Не знаю, Мэри.
- А ну дыхни.
- Я не пил.
- Ты весь дрожишь, Джим! Опять приступ малярии? Надо лежать в постели, а
ты бродишь бог весть где...
- Нет. Со мной все в порядке. Правда, все в порядке, Мэри, А ты где
была?
- Тебя разыскивала.
- Извини, что заставил тебя волноваться. Она пожала плечами.
- Всякий раз, когда я за тебя волнуюсь, понимаю, как я тебя люблю. Стоим
тут, болтаем, а ты ничего не ел. Сейчас же что-нибудь приготовлю.
- Нет! Я сам приготовлю. Слушай. Садись вот сюда, к камину, а я его
разожгу и...
- Что за чепуха!
- Делай, как я говорю. Сядь сюда, чтобы я мог тебя видеть, и постарайся
выглядеть как можно красивее, а я сооружу себе что-нибудь перекусить. И не
спорь со мной.
Она улыбнулась, когда он усадил ее на стул, и хмыкнула, когда он рассыпал
щепки, вынутые из корзины.
- Неуклюжий старый медведь.
Он разжег камин, и когда Мэри хотела встать, остановил ее протестующим
жестом, быстро пересек столовую и пошел в кухню, где наспех сделал себе
бутерброд из вчерашнего ростбифа и налил стакан молока. Он так боялся не
застать ее, когда вернется, что раздумал варить кофе.
Вскоре он вошел в гостиную и вздохнул с облегчением, увидев, что она
по-прежнему там. Он уселся на диван напротив и с минуту держал бутерброд на
весу, глядя на жену.
- Поешь, - сказала Мэри. - Я плохая жена, если позволяю тебе ужинать
бутербродом.
- Нет, нет! Я не дам тебе и пальцем пошевелить. Ты только сиди и будь
красивой, - Он начал медленно есть, постепенно его отпустило, и он уже
полулежал на диване. Внезапная мысль заставила его резко выпрямиться. -
Когда я вошел, я слышал крики.
- Крики?
- Ну конечно. Ты как будто звала меня.
- Должно быть, у Аллизонов работало радио. Их дети ловят самые ужасные
передачи, и им даже в голову не приходит убавить звук. Наверно, у них вся
семья туговата на ухо.
- Да, наверно. Но я так жутко перепугался. - Он опять расслабился и
застыл, глядя на жену.
У Мэри были необычайно притягательные глаза - темные и полные истомы, -
она медленно перевела глаза на мужа, и он почувствовал сладостное
покалывание. Какой он был болван, что уехал от нее! Она такая молоденькая и
такая прелестная... Он недоумевал, что она в нем, старом дураке, нашла.
Впрочем, разница между ними составляла всего десять лет, а он так много
времени проводил на свежем воздухе, в экспедициях, что ему нельзя было дать
больше тридцати одного - тридцати двух. И все же когда он сидел вот так,
вглядываясь в ее прелестное лицо, в нежную округлость тела, отблески огня на
черных волосах и чувствовал на себе ее ласкающий взор, он не мог до конца
понять, почему она вообще его полюбила; Мэри, которая могла выбрать любого
из пятидесяти кавалеров - сам Томми Уилльямс за ней ухаживал... Что она
нашла в нем - коренастом, неуклюжем, топором рубленном? Вдруг ему стало
страшно, что в один прекрасный день ей надоест его молчаливость, его вечная
скрытность, его долгие отлучки...
- Мэри?
- Да, Джим?
- Мэри, ты меня хоть чуточку любишь?
- Гораздо больше, чем чуточку, Джим Лоури.
- Мэри. "Да?
- Ведь Томми однажды делал тебе предложение? Она недовольно поморщилась.
- Стоит ли говорить о мужчине, у которого был роман со студенткой и
который тем не менее мог предложить мне выйти за него замуж... Джим, не надо
ворошить старое, я думала, мы с этим давно покончили.
- А ты взяла и вышла за меня.
- Ты сильный и энергичный, в тебе сочетается все то, чего желает женщина,
Джим. Женщины замечают в мужчине красоту только тогда, когда замечают силу;
Джим, если женщина влюбляется в мужчину только потому, что он красавчик, в
ней есть какой-то изъян.
- Спасибо, Мэри.
- А сейчас, мистер Лоури, вам следует отправиться в постель, иначе вы
уснете прямо на диване.
- Ну, еще немножко.
- Нет. - Она встала и потянула его за руки. - У тебя и жар и озноб
одновременно, а самое лучшее средство для тебя во время этих приступов -
постель. Никак не могу взять в толк, что за радость - укатить за тридевять
земель, чтобы жариться там на солнце и подцепить какую-нибудь заразу. В
постель, мистер Лоури.
Он не сопротивлялся, когда она повела его по лестнице в его комнату, там
он поцеловал ее долгим поцелуем и обнял так, что запросто мог переломать ей
ребра, и лишь после этого отпустил ее в гостиную.
Когда он раздевался, на душе у него было хорошо и, вешая костюм, он готов
был даже запеть что-нибудь, как вдруг обнаружил на воротнике большую дыру.
Он внимательно осмотрел костюм. Костюм был весь в дырах, мятый, заскорузлый
от засохшей грязи. Что за оказия? Костюм испорчен! Постояв в недоумении, он
сунул пиджак и брюки в бельевую корзину, злясь на себя за то, что погубил
английскую твидовую пару.
Надевая пижаму, он подумал, какая все-таки прелесть его Мэри. Ни слова по
этому поводу не сказала, хотя он походил на настоящее чучело. Умываясь, он
рассеянно размышлял о том, как же он умудрился угробить костюм. Он вытерся
большим банным полотенцем и уже собирался натянуть пижамную куртку, как с
ужасом заметил у самого плеча что-то вроде клейма.
Оно было небольшим и не болело; обуреваемый любопытством, он поднес руки
ближе к свету. Эта штука была ярко-красного цвета! Алое клеймо, напоминавшее
татуировку. А какая, однако, странная у него форма, словно подушечки на лапе
маленькой собачонки: раз, два, три, четыре - четыре крошечных подушечки, как
будто маленький зверек наступил сюда лапкой. Но собачки такого размера -
редкость. Скорее уж кролик...
- Странно, - сказал он себе.
Лоури вернулся в свою комнату и выключил свет. Странно. Он устроился под
одеялом и взбил подушку. Клеймо, похожее на отпечаток кроличьей лапки. Как
он мог изодрать костюм и заляпать его грязью? Откуда взялся этот отпечаток у
него на руке? У него начался приступ озноба, лицо стало дергаться, и он
ничего не мог с этим поделать.
Холодная луна, время от времени заслоняемая бегущими облаками,
отбрасывала тень от оконной рамы к изножию кровати. Он сбросил с себя одеяло
и, досадуя, что забыл открыть окно, поднял раму. Ветер набросил на него
ледяную петлю, и он торопливо юркнул обратно под одеяло.
Завтра наступит новый день, и как только выглянет солнышко, ему станет
легче, впрочем, во время приступов малярии в животе никогда не бывало такого
противного ощущения.
В окно струился голубоватый лунный свет, а ветер, обнаружив щель под
дверью, завел заунывную песнь: звук был прерывистым из шепота он постепенно
вырастал в явственный стон, затем в громкий крик и, наконец, замирая, со
вздохом затихал. Лежавшему в постели Лоури почудилось, что это был живой
голос, он повернулся на бок, прижав левое ухо к подушке, а на правое натянул
одеяло.
Ветер хныкал и каждые несколько секунд с плачем вопрошал: "Где?" Затем с
бормотанием и ворчанием он будто на цыпочках подкрадывался к кровати, чтобы
выкрикнуть:
"Почему?"
Профессор перевернулся на другой бок и снова поплотнее натянул одеяло на
ухо.
- Где? Жалобный стон.
- Почему?
Окно неистово задребезжало, как будто кто-то пытался в него влезть; по
спине побежали мурашки, Лоури приподнялся на локте и уставился на луну. Но
ее накрыло проносившееся мимо облако. Окно снова загрохотало, и снова -
ничего, кроме лунного света.
- Ну и дурак же я, - сказал Лоури, натягивая одеяло. Вздох.
- Почему? Жалобный стон.
- Где?
Занавеска начала биться о стекло, и Лоури вскочил с постели, чтобы
отодвинуть штору. Это шнурок с металлической застежкой на конце ударялся о
раму, и ему пришлось найти булавку, чтобы прикрепить шнурок к шторе.
- Ну и дурак же я, - повторил Лоури.
Пальцы страха, не знающие жалости, впились в его плоть и отыскали его
сердце, они стискивали его при каждом ударе, так что кровь пульсировала в
горле. Лишь стон ветра под дверью, да беснующиеся шторы, да дребезжание
рамы, да холодный голубой свет луны у изножия кровати...
Дверь медленно отворилась, штора тут же устремилась из окна наружу, а
порыв ветра ворвался в комнату. Дверь хлопнула, и стена содрогнулась. Белый
силуэт приближался к нему, бесшумно ступая, на бледном лице мерцали тусклые
отсветы поблескивающего ножа. Ближе и ближе...
Лоури бешено метнулся к силуэту и выбил нож.
Но это была Мэри.
Она стояла, взирая на него с обидой и недоумением, ее пустая рука все еще
была поднята кверху.
- Джим!
Он задрожал от ужаса при мысли, что мог причинить ей боль, бессильно
опустился на край кровати, вздохнув все же с некоторым облегчением. Она
зажгла свет - на коврике лежали осколки разбитого стакана и поднимался пар
от лужицы теплого молока. Мэри держала руку за спиной, и охваченный
внезапной догадкой, Лоури вытянул ее вперед. Это он с такой силой ударил по
стакану, что она порезалась.
Он придвинул к свету ее маленькую ладонь и заботливо извлек из ранки
осколок стекла, затем, чтобы потекла кровь, пососал ранку. Открыв ящик
письменного стола, он вынул оттуда свою походную аптечку, отыскал в ней
антисептик и бинт. Похоже, гораздо больше, чем рука, ее беспокоило его
состояние.
- Мэри.
- Да?
Он усадил ее на кровать и накинул край покрывала на плечи.
- Мэри, со мной произошло нечто ужасное. Я тебе не сказал. Я утаил от
тебя две вещи. Джебсону попалась на глаза моя статья в "Ньюспейпер уикли", и
с конца семестра я уволен. Нам.., нам придется покинуть Атуорти.
- И всего-то, Джим? Ты же знаешь, я не привязана к этому месту - куда
поедешь ты, туда и я. - Она чуть не рассмеялась. - Так что, Джим, тебе
придется тащить меня за собой даже через самые непроходимые джунгли.
- Да. Ты сможешь поехать со мной, Мэри. Я был дураком, что не брал тебя с
собой раньше. Тебе здесь, наверно, было ужасно одиноко.
- Мне всегда одиноко без тебя, Джим. Он поцеловал ее с таким трепетом,
словно жрец, прикоснувшийся к ногам своей богини.
- А что второе, Джим?
- Я.., я не знаю, Мэри. Я понятия не имею, где я был от без четверти три
до без четверти семь. Четыре часа, вычеркнутых из жизни. Я не был пьян. И не
потерял сознание. Четыре часа, Мэри.
- Может быть, ты упал и ударился.
- Но был бы синяк.
- Может быть, ты не знаешь всех симптомов малярии.
- Провалы в памяти означали бы, что заболевание слишком серьезно, а между
тем я чувствую себя вполне сносно. Нет, Мэри. Произошло.., произошло что-то
другое. Мы с Томми рассуждали о демонах и дьяволах, и.., и он сказал, что я
напрасно бранил их в своей статье. Он сказал, что, возможно, они пытаются...
Но, Мэри, мир полон добра. Им не правит зло. Человеку незачем омрачать свою
жизнь страхом перед призраками.
- Конечно, незачем, Джим. Завтра ты, скорее всего, выяснишь, что это
было. А вдруг окажется, что это совершенный пустяк.
- Ты так думаешь, Мэри?
- Разумеется. А сейчас ложись и усни.
- Но...
- Да, Джим?
- У меня такое чувство.. - такое чувство, словно со мной произошло нечто
ужасное и что.., что меня поджидает
...Поділитися у соцмережах
