Жанр: Триллер
Видео иисус
...ставилась в никуда:
- Как раз тогда, когда он действительно нужен...
Они сидели. Солнце поднималось все выше, тени укорачивались. Казалось невозможным
когда-нибудь встать отсюда. Они останутся тут сидеть, пока солнце не перевалится через
крышу автомобиля, чтобы изжарить их. Стивен достал пакет, извлёк из него камеру, которая
казалась на удивление маленькой, чуть больше записной книжки, и такой лёгкой. Он взвесил её
на ладони.
- Ты думаешь, это всё правда? - спросила Юдифь, наблюдавшая за ним.
- Что именно?
- На вид она совсем новая. Стивен повертел её в руках:
- Она и есть новая. Вообще-то, её даже ещё не сделали.
- А если мы выйдем отсюда и отвезём её в Японию, что тогда будет?
- Не знаю. - Голова могла лопнуть, если раздумывать об этом. - Они её разберут,
узнают, как она действует, и потом снова соберут. Японцы всегда так поступают.
- И кто же тогда её изобрёл?
Стивен хотел ответить, но его вялые, затуманенные мысли завязались узлом и
затормозились. Ответа не было. Слишком много всяких но и если. Уравнение из одних
неизвестных.
Но если убрать все если и но...
- Хороший вопрос, - с усилием выдавил он, глядя на камеру в своих руках. Если этот
аппарат действительно странствовал сквозь время, произойдя, собственно, из будущего,
которое наступит лишь через три или четыре года, если рассматривать всё, что произошло, как
непреложное...
...тогда это значит, что им кое-что известно о будущем. Нечто такое, что внушало ему
страх. Нечто, чему неотвратимо суждено быть.
Юдифь произнесла это вслух:
- Единственный ответ: этого не произойдёт, - рассуждала она сама с собой,
непредвзято, объективно, шаг за шагом, как человек, идущий по незнакомой дороге с
любопытством, что же там за поворотом, - а дорога петляет, и ему не видно, где же она
кончается. - Тут нет никаких вариантов. Хоть мы думай, хоть не думай, а камера в Японию не
попадёт. То есть... - Теперь она поняла это. Глаза её стали противоестественно огромными.
- Да, - только и сказал Стивен.
Вот то, что зовется судьбой. Он держал её в руках. Усталым движением он сунул
маленький аппарат, пластиковый корпус которого выглядел таким новеньким, назад в сумку, в
ватные клочки.
- Идём дальше.
Жажда становилась нестерпимой. Отчаянный крик о воде, о жидкости раздавался из
каждой клеточки организма. Или найти хотя бы батарейки. Он сам точно не знал, каким
образом, но это тоже могло бы утолить жажду.
Ноги двигались сами по себе. Лёгкие работали, как кузнечные мехи. Весь мир давно
испарился, осталось только это плоское, каменистое плато прямо перед ними.
Идти им осталось недолго. Они были обречены. Он забыл, почему, но судьба их была
решена бесповоротно. Ангел смерти уже указывал на них, выжигая из них последние капли
жизни. Они уже давно не потели больше. В голове Стивена возникла мысль, странно
настойчивая и бессвязная.
- Надо было нам переспать, - сказал он.
- Что? - испуганно встрепенулась Юдифь.
- Если мы здесь погибнем, будет жаль, что мы так и не трахнулись.
Она посмотрела на него взглядом, в котором мелькнула обида:
- Это всё, что тебе надо в жизни от женщины?
Вот и было ему над чем поразмыслить ближайшие сто или тысячу километров.
И вдруг перед ними возникла эта фигура. Мужчина верхом на верблюде. Бедуин,
глядевший на них сверху своими загадочными глазами. Стивен таращился на него, пока Юдифь
что-то ему говорила. Он разобрал только слово "Синай".
Сын пустыни невозмутимо указал рукой совсем в другом направлении.
Юдифь спросила ещё что-то - наверное, воды. Но бедуин с сожалением вскинул голову
и брови арабским жестом отрицания. У него нет воды, а может, он просто не хотел делиться. У
него был верблюд, который всегда доставит его до места раньше, чем он захочет пить.
- Салям алейкум, - попрощался тот, как будто для него было привычным делом
встречать в пустыне заплутавших путников, и перед тем как взяться за поводья своего
верблюда, он снова надел на голову тонкую металлическую дугу наушников, которую на время
разговора спустил на шею.
- Вот же! - вырвалось у Стивена. Он указал на наушники. - Что это?
Бедуин непонимающе посмотрел на него и снова снял наушники. Бросил на Юдифь
вопросительный взгляд. Она что-то сказала ему, после чего он извлёк из недр своего бурнуса
серебристый кассетный аудиоплэйер и показал его Стивену.
- SONY-плэйер, - сказал он с горловым арабским акцентом.
- Плэйер! - прохрипел Стивен. - Настоящий SONY-плэйер!
Безумный, гогочущий смех исторгся из его пересохшего горла, сотряс его, грозя разорвать
на куски его умирающее тело.
- Стивен! - воскликнула Юдифь. - Что с тобой? Гордый сын пустыни, очевидно
оскорблённый смехом
Стивена, с каменным лицом засунул аппарат назад, под светлое, длинное одеяние.
- Нет, подождите! - крикнул Стивен, протягивая руку. - Простите меня. Мне очень
жаль. Юдифь, пожалуйста, скажи ему, что я прошу прощения. Спроси его, не даст ли он нам
батарейки. Пожалуйста!
- Зачем тебе эти батарейки?
Он и сам толком не знал, зачем. Но батарейки были очень важны. А то, что это именно
SONY-плэйер, было очень смешно. Когда он был маленький, ему всегда хотелось такой, и на
свои первые заработанные деньги он наконец купил его.
-Спроси его!
Она что-то сказала по-арабски. Стивен и не знал, что она говорит по-арабски. Он так
многого о ней не знал, а теперь было уже поздно узнавать.
Бедуин оглядел его с ног до головы и отрицательно мотнул головой снизу вверх. Стивен
сунул руку в карман брюк, нашёл смятую купюру - это был целый полтинник, - лихорадочно
расправил её и протянул бедуину:
- Батарейки, пожалуйста! Я плачу за них пятьдесят долларов!
- Стивен, что такое? Дались тебе эти батарейки. На что они тебе? Не смеши людей...
- Пятьдесят долларов! - упрямо повторил Стивен. - Только за батарейки!
Араб положил ладони на луку своего седла, взявшись за поводья, и что-то сказал Юдифи.
Верблюд тем временем смотрел на странников с тупым равнодушием.
- Что он сказал?
- Он сказал, если тебе не жалко отдать за батарейки пятьдесят долларов, то отдашь и сто.
- Конечно, отдам! - воскликнул Стивен и полез в карман брюк. - Сто долларов,
конечно.
Он начал искать, но ничего не нашёл. Ничего, ни монетки, не говоря уже о купюрах. Он
взглянул на бедуина, который неподвижно ждал.
- Мне очень жаль, но больше у меня нет. Только пятьдесят долларов.
Сын пустыни явно понимал по-английски больше, чем показал вначале. Он нагнул голову,
скривил рот в надменной улыбке и отрывисто произнёс:
- Then have a nice day!
С этими словами он дёрнул за поводья и умчался, словно песчаная буря.
Стивен непонимающе смотрел ему вслед. Пятьдесят долларов за пару батареек - ведь он
давал хорошую цену?
Да где же эти проклятые вертолёты? Это же уму непостижимо. Два дня назад, когда они
ещё ничего не знали и ничего не имели, те отслеживали каждый их шаг. А теперь, когда они всё
знают и всё имеют при себе, никому до них и дела нет!
Нигде никого и ничего. Куда ни повернись, пустое и ясное небо до самого горизонта. И
земля вокруг сверкала, будто их со всех сторон окружала вода.
Юдифь шипящим и хрипящим голосом говорила ему и о нём такие вещи, которые не
содержали, судя по тону, ничего хорошего. Он не понимал, почему она это делает. Но она
изрыгала все эти слова, словно освобождалась от ядовитого балласта, будто спешила
очиститься и освободиться.
Но ведь она сама прошла с ним весь этот путь! Ведь зачем-то она сделала это? Он не
понимал, чего ей надо, он отвечал всё более односложно, а потом перестал оправдываться и
замолчал.
Потом Юдифь что-то напоследок пискнула и смолкла.
Он был рад, что всё миновало. Он хотел сказать только одно словечко, одну
единственную фразу, чтобы завершить разговор, закруглить, подвести под ним черту и разом
покончить со всем этим.
Но после одной фразы напросилась другая, а потом ещё и ещё одна, и неожиданно
плотину прорвало, и он вывалил на нее всю свою ярость, всю ненависть, всё накопившееся
отчаяние, какое только испытывал за всю свою жизнь. Он хрипло орал, клокотал и
неистовствовал, он чувствовал, как из него изливается что-то мерзкое, отвратительное, и всё это
он обрушивал на Юдифь, которая беззащитно взирала на него, а он не мог остановиться.
Потом всё улеглось. Он был опустошён. Рот его болел, из нескольких трещин сочилась
кровь. Юдифь больше не смотрела на него, она просто шла дальше...
Вдруг он увидел, как у неё подломилась нога, как она споткнулась.
- Юдифь...
Стеклянный воздух, казалось, состоял из густого желе, сквозь которое можно было
двигаться только в замедленном темпе, расходуя на его преодоление все силы. Он опустился
рядом с ней, приподнял её, положил её голову себе на колени. На лбу у неё кровоточила рана,
но небольшая. Глаза были закрыты.
- Юдифь!
Она подняла веки с таким трудом, как будто они весили тонны, и печально посмотрела на
него. Глаза у неё покраснели. Он увидел, что ее сонная артерия пульсирует как безумная.
Она открывала и закрывала пересохший рот, пытаясь что-то сказать, но не могла издать
ни звука. Он склонился над ней, чтобы расслышать.
- Я всё время думала...
Она смолкла, слабо помотала головой. Снова закрыла глаза.
- Что? - прошептал он.
- Я думала... ты...
- Что я?
- Нет, ничего.
Как хорошо стало, когда на них упала большая, широкая тень. Шаги позади них, справа и
слева, вокруг них. Запахло бензином и выхлопными газами, перегретой резиной и горячими
тормозами, туалетной водой для бритья.
Мужчина в сине-голубом двубортном пиджаке подошёл к ним. Туфли его были начищены
до блеска. Галстук заколот золотой булавкой. Этот человек, казалось, никогда не потел. Он
протянул руку. Так протягивал руку отец Стивена, когда однажды забирал его из детского сада,
и в те времена он носил такой же костюм.
- Отдайте мне камеру, Стивен, - сказал человек. - А потом мы позаботимся о вас.
Нет, это был не отец. Его отец никогда о нём не заботился. Он всегда требовал, чтобы его
дети были сильными - сильными и самостоятельными. Так хорошо, когда о тебе кто-то хочет
позаботиться. Так хорошо. С болезненным ощущением в уголках глаз, потому что слёз не было,
он достал из-под рубашки свёрток.
37
В ночь со вторника на среду дежурный ночной вахтёр Самуил Розенфельд во время своего
последнего обхода в 7:15 утра обнаружил, что замок, уже два дня временно висевший на двери
реставрационной лаборатории для большей надёжности, исчез. Никаких других нарушений в
вахтенном протоколе не отмечено.
Из полицейского рапорта.
Когда он очнулся, было прохладно. Должно быть, он спал, да, и это подействовало на него
благотворно. Окружавшая его прохлада, казалось, высасывала из тела весь накопленный жар и
равномерно излучала его во все стороны. Было темно. Но, не так, чтобы совсем. Он не знал, где
находится. Он увидел голые, матово поблёскивающие металлические стены, ряды блестящих
заклёпок на них, металлический потолок. Сквозь узкие люки под потолком внутрь проникало
немного света.
Над ним склонилась молодая женщина. На ней был белый халат, она смотрела на него
внимательно и сочувственно. Он на сто процентов был уверен, что видит её впервые. Она
подвесила над его кроватью на крючок пластиковый пакет, наполненный прозрачной
жидкостью, закрепила пластиковый шланг, другой конец которого был прибинтован к его руке.
- Что?.. - хрипло начал он. - Что вы делаете? Женщина взглянула на него сверху вниз
и только приветливо улыбнулась.
Он с трудом поднял руку, рассмотрел иглу, введённую в вену. Что всё это значит?
Женщина исчезла. Над ним возникло другое лицо - лицо старого, седого человека.
Оно было ему знакомо. Профессор Уилфорд-Смит. Теперь он снова всё припомнил.
Пустыню. Зной. Упавшую Юдифь. Юдифь!
Он повернул голову, что причинило ему боль, и поискал глазами. Да, она лежала рядом,
на такой же раскладной кушетке, под такой же капельницей. Она спала. Кто-то умыл ей лицо.
Он вспомнил всё остальное. Им давали пить - солёную жидкость, с лёгким привкусом
апельсина. Много жидкости, он наверняка выпил целое ведро. Он давился, но его не вырвало, и
он снова пил. Дальше он ничего не помнил.
- Где мы?
Профессор поднял голову и огляделся, как будто и сам спрашивал себя об этом.
- Это трансляционная машина, - сказал он.
- И что здесь с нами делают? - он взглянул на капельницу.
Старый учёный печально улыбнулся:
- Это всего лишь раствор поваренной соли. Просто жидкость. Вы оба были очень сильно
обезвожены, когда мы вас нашли.
- Обезвожены?
- Вам оставалось совсем немного.
Стивен Фокс прикрыл глаза. Теперь, когда воспоминания вернулись к нему, он
почувствовал, к своему удивлению, нечто похожее на стыд. Он был настолько самонадеян, что
отправился в пустыню без всякого снаряжения, без всякой подготовки. Легкомысленно
поставил на карту жизнь только ради бега наперегонки, чтобы что-то доказать, чтобы выиграть.
Ещё и Юдифь с собой потащил!..
- Как вы нас вообще нашли?
- Это было нелегко. Вы оказались совсем не там, где мы вас искали. Кончилось тем, что
Каун откупил время наблюдения с русского спутника-шпиона, русские вас и выследили.
- Что? Русские?
-Да.
Стивен попытался себе представить, как это было.
- Мы сперва пошли на юг, а потом всё время двигались на запад. Мы хотели добраться
до дороги, которая идёт вдоль границы Синая.
Археолог удивлённо поднял брови.
- Насколько я знаю Кауна, он не преминет показать вам спутниковые снимки. Там вы
оба хорошо видны, даже из космоса. Где вы только не блуждали.
Вон, значит, как. Они заблудились. Но как такое могло случиться? Ведь они же всё время
шли в сторону гор...
- А что с камерой?
Профессор Уилфорд-Смит обратил взор на точку, лежавшую где-то за изголовьем
Стивена. Стивен вывернул шею. Там была перегородка с узкой запертой дверью и большим
стеклянным окном, занавешенным с другой стороны чёрной занавеской.
- Каун там. И уже давно. Он потребовал несколько упаковок батареек и заперся там.
Стивен упал на подушку, жалобно вскрикнув. Всё кончено! Он проиграл гонку, чёрт бы
его побрал. От огорчения на глаза навернулись слёзы. Как же это было несправедливо, как же
несправедливо! Он столько выдержал, столько всего перенёс... Он боролся, он положил на
чашу весов всё своё мужество и отвагу - а Каун с его миллионами всего-навсего купил
интеллект, ноу-хау и технические устройства русских, которые готовы заработать на чем
угодно, - и в итоге он очутился в нужное время на нужном месте и снял урожай там, где не
сеял. Это была битва Давида с Голиафом, и на сей раз победил Голиаф. Голиаф побеждает
всегда, такова правда. А старые благочестивые истории, которые рассказывают совсем
другое, - это всего лишь бабушкины сказки.
Он закрыл глаза, и в следующее мгновение перед ним возник образ брата Грегора. Как он
тогда сказал - "настал час испытания". Древнее пророчество о силах света и силах тьмы,
которые сразятся за право обладания святыней. И хотя он тогда про себя посмеивался над
словами монаха - что-то в нём всё-таки верило этим словам, наполняло его силой при мысли,
что Бог на его стороне.
И что теперь? Он оказался несостоятельным? Сейчас всё зависит от того, что Каун
собирается сделать с этим видео. Наверняка у него есть свои планы, и так или иначе они
направлены на то, чтобы извлечь из него максимальную прибыль, показывая фильм по
собственным телевизионным каналам. Его увидит весь мир. А ведь это, собственно, и есть то
самое, что Стивен обещал старому аббату.
В конце концов, он и сам его увидит. Пусть это событие будет иметь для него пресный
вкус, и, наверное, придётся потерпеть изрядное время, а потом, сидя дома на мягком диване,
вместе с миллионами других любопытных, которые напряжённо замрут перед телевизорами, он
всё-таки увидит Его.
Может, большего и ожидать не стоило.
В это мгновение кто-то завозился снаружи у входной двери, и одна створка открылась,
впустив внутрь слепящую полосу света. По решётчатым ступенькам в вагончик поднялись трое
мужчин, закрыли за собой дверь и тщательно заперли её.
Стивен заметил, как фигура профессора, сидевшего на стуле у его кушетки, окаменела,
как будто тот знал вошедших и понимал: продолжение этого знакомства не сулит ничего
хорошего.
То были священники. Двое молодых и между ними один постарше. Все трое были в
чёрных сутанах.
Церковь, значит. Стивен снова вспомнил Эйзенхардта, их встречу в библиотеке. Каун
планировал продать все находки католической церкви за десять миллиардов долларов. Вот
собака! Мало того, что его богатство позволяет ему одерживать победы, так эти победы ещё и
умножают это богатство в невообразимых масштабах. Десять миллиардов долларов. Просто
неправдоподобная цифра.
- Добрый день, - с деланной кротостью сказал человек, возглавляющий группу. -
Меня зовут патер Скарфаро. Я хотел бы поговорить с мистером Кауном, если это возможно.
Профессор Уилфорд-Смит гордо задрал нос:
- Я боюсь, что как раз сейчас он очень занят.
По выражению лица патера Скарфаро стало понятно, что его просительный тон был чисто
риторическим.
- Он там? - спросил он, указывая на дверь, ведущую в переднюю половину вагончика.
Профессор лишь кивнул.
Скарфаро подошёл к двери и внушительно постучал. Изнутри послышался
нечленораздельный возглас. Священник снова встал между двумя своими спутниками и сказал,
обращаясь к старому учёному:
- Он ждёт нас.
Стивен почувствовал бесконечное разочарование. Итак, это было решённое дело. Церковь
получит видео. Она его либо покажет, либо скроет в тайных папских архивах, в зависимости от
того, понравится им видеозапись или нет. Вот и весь сказ.
Дверь перегородки распахнулась, оттуда вылетел Каун, без пиджака, с засученными
рукавами, с растрёпанными волосами - совершенно другой, чем его знал Стивен, более
человечный. В руках у него была видеокамера.
- Вы должны это увидеть, профессор! - воскликнул он. - Весь мир должен это
увидеть, все...
Только теперь его взгляд упал на Скарфаро и его спутников, и он разом осёкся.
- Как вы сюда попали? - изумлённо спросил он. Скарфаро склонил голову.
- Я старался идти с вами в ногу.
Стивен поднял голову и посмотрел на медиамагната. Совершенно очевидно, что
присутствие священника было для него чрезвычайно неприятно. И он меньше всего ожидал
такого подвоха. Что здесь происходило?
Может, ещё оставалась надежда?
- Никто не знает, что я здесь, - недоверчиво сказал Каун. - Никто, кроме моих людей.
Как вы меня нашли?
- Это было нелегко, - ответил Скарфаро, почти демонстративно обходя прямой
вопрос. - Я пришёл, чтобы сказать, что деньги готовы. Одного моего слова будет достаточно,
и они лягут на ваши счета. - Скарфаро снова склонил голову. - Проблема будет исчерпана,
как только я увижу товар и удостоверюсь, что это именно то, что вы обещали.
Каун был возмущён.
- Но мы должны ещё раз обсудить это, - сказал он. - Ситуация изменилась. Моё
предложение было действительно лишь на тот момент и касалось только передачи информации
о раскопках.
Скарфаро протянул руку.
- Как вам будет угодно. Но вы позволите мне всё же взглянуть?
Каун медлил. Он посмотрел на поцарапанную видеокамеру у себя в руках, потом на
посланника Ватикана. Стивен затаил дыхание. Что-то тут было не то.
- Пожалуйста, - сказал Скарфаро странно мягким, почти гипнотическим голосом.
Казалось, Кауну было не по себе, но он всё-таки протянул камеру.
Скарфаро взял маленький прибор, чуть больше пачки сигарет, и задумчиво взвесил его в
руке.
- Церковь, - сказал он, - выражаясь вашим языком, мистер Каун, есть
мультинациональный концерн, который производит смысл - смысл жизни для миллиарда
людей. Это очень важный продукт. Может быть, вообще важнейший. И востребованный, в
противном случае нас бы уже давно не было. Вы понимаете, - добавил он с горькой
улыбкой, - что мы не потерпим ничего, что нанесло бы урон этому продукту?
Того, что произошло в следующее мгновение, Стивену Фоксу не забыть до конца своих
дней, и он будет вспоминать эту сцену в мельчайших подробностях, словно в замедленной
съёмке. Эта секунда будет снова и снова повторяться в его снах: человек из Рима поднимает
камеру в руке, заносит её для размаха и затем с чудовищной силой швыряет об пол, разбивая на
куски.
Кто-то вскрикнул - это был Каун. В следующую долю секунды оба священника справа и
слева от Скарфаро стояли уже с револьверами в руках и походили теперь не на священников, а
на решительных, на всё готовых боевиков в сутанах. Выстрел грянул внутри вагончика так
громко, что стало больно в ушах, и Каун ударился спиной о стенку, схватился за плечо, и кровь
потекла по его пальцам.
- Что вы делаете?! - взревел он. - Скарфаро, что вы делаете?!
Священник с крючковатым носом не удовольствовался разбитым аппаратом, - он поднял
ногу и стал топтать обломки ботинком. Хруст стоял, будто кости ломались, всё трещало и
лопалось, металл скрежетал по металлу, осколки разлетались и ударялись о стены. Потом он
нагнулся и подобрал то, что являлось, по-видимому, сердцевиной видеокассеты - круглый,
тонкий диск из прозрачного, мерцающего материала - может быть, кремний? - поднял его
вверх и с беспощадным выражением на лице переломил пополам.
- Священное писание совершенно, - сказал он. - Этому мы учили людей столетиями,
пока они не поверили - во благо себе и во обретение мира в душе. Могли ли мы допустить,
чтобы что-то к нему добавилось? Нет, не могли. Могли ли мы допустить, чтобы обнаружилось,
что Иисус сказал что-то другое, а совсем не то, что передаётся из века в век? Нет, не могли.
Могли ли мы допустить, чтобы всё смешалось и спуталось, чтобы открылись двери сомнению,
чтобы вера была разрушена? Но без веры нет мира в душе. Наш долг состоит в том, чтобы дать
человеку возможность поддерживать веру - даже ценой потери этой веры нами самими.
Каун медленно сползал по стенке с искаженным от боли лицом. Рукав его рубашки
пропитался кровью. Ничто больше не напоминало образ могущественного и богатого
властелина промышленной империи.
- Вы не ведаете, что творите, - простонал он. - Вы погубили документ, который мог
бы повернуть историю человечества. Вы уничтожили истину. Но ведь это во все времена было
делом вашей церкви, не так ли? Преследовать и уничтожать истину.
Скарфаро продолжал крошить обломки диска, пока из его рук не посыпались на пол лишь
мелкие, сверкающие кусочки.
- Истина? - сказал он и испытующе взглянул на истекающего кровью миллионера. -
Истина состоит в том, что истина не имеет значения. Христианство существует две тысячи лет,
а то, что живёт так долго, будет жить вечно. Истина в том, что реальная личность основателя не
играет роли. Наоборот - лучше для всех, что этот человек так неизвестен и так непостижим:
иначе из него вряд ли удалось сотворить идола. Даже если ваше видео показывало настоящего,
реального, исторического Иисуса из Назарета, - какое человеческое существо может
сравниться с тем образом, который создали мы? Нет, нам этот документ не нужен. Он причинил
бы только вред.
Каун повалился набок. Медсестра бросилась к нему. Никто больше не стрелял, но Стивен
видел, как палец одного из ватиканских боевиков дрогнул на спуске револьвера.
Скарфаро отнял у него оружие. По тому, как он его взял и как держал в руке, было видно,
что он берётся за него не впервые. Он подал глазами знак своему сопровождающему, и тот
опустился на колени, достал маленький совочек, торопливо собрал на него обломки камеры и
ссыпал их в пластиковый пакет, который тоже извлёк из складок своей тёмной рясы.
- Да вы боитесь Его! - растерянно прохрипел Каун. - Вы боитесь Того, кого якобы
почитаете!
Скарфаро посмотрел на него сверху вниз своими сверкающими глазами.
- На сей счёт мы не заблуждаемся, - сказал он наконец. - Настоящий Иисус и сегодня
был бы нарушителем спокойствия, угрозой общему порядку, государственным преступником
номер один. - Глаза его сузились в щёлки. - Только на сей раз процесс над ним пришлось бы
вершить нам.
Предлагаемые гипотезы и выводы могут показаться неправдоподобными; но это всё, что
мы можем предложить в качестве объяснения. Мы не берём на себя смелость судить, имеет ли
всё, что было проделано, научное значение. Может быть, это заключительное суждение было
бы менее обескураживающим, если бы важнейшие археологические находки - скелет и
инструкция к видеокамере - не были похищены из реставрационной лаборатории
Рокфеллеровского музея при невыясненных обстоятельствах. Всё, что нам осталось от этих
находок века, - это фотографии и видеозапись первого лабораторного исследования.
Профессор Уилфорд-Смит. "Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше".
Ему никогда не забыть то утро, никогда не забыть то письмо - невзрачный листок
бумаги, сложенный и запечатанный, который он получил из рук в руки от начальника папского
информационного центра с тем, чтобы безотлагательно и срочно, через высокие залы, длинные
коридоры и высокие лестницы отнести его, ни минуты не медля, и вручить прямо в руки
Святого отца. Ему никогда не забыть то благоговение, от которого он содрогнулся в первый
момент, когда переступил порог личных покоев Папы - он, простой молодой монах. Святой
отец сидел в своём высоком кресле со спинкой, у самого окна, и молился. Или спал, со стороны
трудно было определить. Монах остановился на подобающем расстоянии и не знал, что ему
делать. Не медля ни минуты, было ему приказано. Он не потерял ни одной минуты, он чуть не
задохнулся от спешки. Но не мог же он нарушить покой Папы Римского!
Он с облегчением вздохнул, когда Святой отец разрешил раздирающее его противоречие,
открыв глаза и тёплой улыбкой дав ему знак подойти ближе.
- Что у тебя есть для меня, сын мой? - спросил он шёпотом.
- Срочное известие из Израиля, ваше Священство. Он протянул ему записку с
посланием. И потом снова
стоял в ожидании, пока Папа своими закостеневшими пальцами сломает печать и
развернёт листок бумаги. Он смотрел, как Папа читает написанное.
Ему показалось, что прямо на его глазах происходит распад человека, стоящего во главе
церкви. Что бы ни содержало это по
...Закладка в соц.сетях
