Жанр: Триллер
Зайти с короля
...и извинения вашей жене...
Репортер продолжал свою серию вопросов и двусмысленных намеков, но Майкрофт отнял
трубку от уха и медленно положил ее на место. Итак, им известно, где он. И они узнают, с кем
он и почему. После визита инспектора из отдела по борьбе с проституцией он знал, что раньше
или позже это случится. Он молился, чтобы это случилось как можно позже. Но он знал прессу.
Они не остановятся на нем, они доберутся и до Кенни , они докопаются и до работы
Майкрофта, и до его семьи, и до его частной жизни, и до его друзей, и до всех, кого он
когда-либо знал. Они перероют все мусорные ящини в поисках ошибок, которые он когда-либо
сделал. А кто не делал ошибок? Они будут безжалостны, неутомимы, бескомпромиссны,
неумолимы. Майкрофт не был уверен, что он сможет выдержать такое давление, но еще
меньше он был уверен в том, что имеет право просить Кенни выдержать его. Он подошел к
окну и бросил взгляд на темную улицу, ища на ней тень или какой-нибудь признак слежки.
Никого не было, по крайней мере, он никого не увидел, но это не продлится долго, скорее
всего, только до завтрашнего дня.
Кенни снова спал, спал сном праведника, и его тело разметалось под простыней, как это
бывает только в юности. Все, чего они хотели, - это чтобы их оставили в покое, но теперь их
разлука была уже только вопросом времени. Он лег рядом с Кенни , пытаясь согреться его
теплом, и вздрогнул, представив себе разоблачение. Реальный мир больше не был за дверьми
квартиры Кенни - он рвался внутрь.
Вернувшись поздно вечером с дипломатического приема, Урхарт увидел, что Салли ждет
его, непринужденно беседуя с двумя сотрудниками отдела охраны в их "офисе", комнатушке
размером с туалет, расположенной у входной двери. Она сидела на краю их столика, спустив
вниз свои длинные элегантные ноги, а они на своих стульях с неснрываемым восторгом
пожирали ее глазами.
- Прошу прощения, что отрываю вас от работы, джентльмены, - раздраженно
пробормотал он, понимая, что ревнует, но почувствовал себя лучше, когда детективы в явном
смущении вскочили с места, причем один из них в спешке разлил кофе.
- Добрый вечер, премьер-министр. - Ее улыбка была искренней и широкой, в ней не
было ничего от их предыдущей размолвки.
- А, мисс Куайн, я совсем забыл. Так что у нас с результатами опроса? - Он попытался
придать себе рассеянный вид.
- Кого ты пытаешься обмануть? - сквозь зубы процедила она, когда они выходили из
комнаты. Он вопросительно изогнул бровь.
- Если бы они подумали, что ты в состоянии забыть о вечерней встрече с женщиной, у
которой фигура вроде моей, они немедленно вызвали бы к тебе врача.
- Им платят не за то, чтобы они думали, а за то, чтобы они выполнялимои
распоряжения. - Он говорил раздраженно, вкладывая особый вес в каждое свое слово, и Салли
встревожилась. Она решила сменить тему разговора.
- Вернемся к результатам опроса - ты на шесть пунктов впереди, но поздравлять себя
еще рано. Я должна предупредить: поездка короля скоро сведет это преимущество к нулю.
Похоже, это будет своего рода цирк: рукопожатия и сочувственные разговоры, но твоя команда
в этой игре не очень сильна.
- Боюсь, что на этой неделе Его Величество ждут новые огорчения.
- То есть?
- Его пресс-секретарь и близкий друг Майкрофт - гомосексуалист. Живет со стюардом
авиакомпании.
- Ну и что? Это не преступление.
- Да, но, к сожалению, эта история только что просочилась в прессу, а уж она
постарается, чтобы он предпочел стать обычным уголовником. Здесь не только обман
собственной семьи - его несчастная жена, по-видимому, вынуждена была после
двадцатилетнего брака покинуть дом мужа, оказавшегося таким мерзавцем. Здесь есть еще и
аспект безопасности государства. Человек, которому доступна чрезвычайно важная
информация, который посвящен в государственные секреты, который находится в самом сердце
нашей королевской семьи, регулярно лгал во время проверок, имеющих целью установить
пригодность сотрудников к исполнению возложенных на них обязанностей. Он открылся для
шантажа и давления. - Урхарт нажал на кнопку личного лифта. - И потом, что серьезнее
всего, он обманывал короля. Друг короля с детства, он предал его. Если, разумеется, отказаться
от жестокого предположения, что король все знал и покрывал своего старого друга. Просто
ужас.
- Ты хочешь сказать, что король тоже...
- Я ничего не хочу сказать. Это занятие для прессы, - ответил он, - которая, можно
предсказать с уверенностью, к концу недели вцепится в это дело зубами.
Дверь лифта гостеприимно отворилась.
- Тогда зачем ждать, Френсис? Почему не ударить сейчас, пока король не пришел в себя
и не справился со всеми этими неприятностями?
- Потому что Майкрофт - тольно кучка дерьма. А короля предстоит столкнуть не с
кучи дерьма, а с горы, и к концу своей поездки он доберется до самой вершины, Я могу
подождать.
Они вошли в тесный непритязательный лифт, втиснутый в лестничный нолодец во время
одного из предыдущих ремонтов здания в этом веке. Теснота его металлической коробки
вынудила их прижаться друг н другу, и, когда дверь лифта закрылась, она могла видеть, как его
глаза зажглись уверенностью и даже дерзостью, словно у льва в его логове. Она могла быть
либо его добычей, либо его львицей; ей оставалось либо не отставать от него, либо быть
пожранной.
- Есть дела, с которыми ты не можешь ждать, Френсис.
Шагать с ним след в след, держаться рядом с ним, даже когда он крадется к своей
собственной горной вершине. Она протянула руку мимо него к панели с кнопками и на ощупь
нашла ту, которая остановила лифт между этажами. Ее блузка была уже расстегнута и его
пальцы массировали упругую плоть ее грудей. Она вздрогнула: он делал ей больно, его пальцы
становились все более настойчивыми, а стремление доминировать - все более явным. Он все
еще был в пальто. Ей приходилось позволять ему это, поощрять его, быть снисходительной. Он
менялся у нее на глазах, избавляясь от скованности, а, возможно, и теряя контроль над собой.
Неудобно зажавшись в угол лифта, упираясь ногами в его стены и чувствуя холод металла на
своих ягодицах, она знала, что ей придется идти с ним, куда она сможет и куда он захочет:
второй такой возможности не будет. Такой шанс выпадает раз в жизни, и ей надо хвататься за
него, скажет он "пожалуйста" или нет.
Было четыре часа утра и совсем еще темно, когда Майкрофт на цыпочках выбрался из
спальни и начал одеваться, стараясь не шуметь. Кенни все еще спал, по-детски разметавшись в
перепутанных простынях и обнимая рукой игрушечного мишку. Движимый глубоким,
естественным желанием защитить молодого человека, Майкрофт почувствовал себя скорее
отцом, чем любовником. Ему оставалось надеяться, что то, что он делал, было правильно.
Одевшись, он сел за стол и включил настольную лампу, чтобы написать записку.
Несколько попыток кончались одним и тем же: он рвал записку на мелкие кусочки, пополняя
ими растущую горку обрывков. Как объяснить, что он разрывается между чувством любви и
долга по отношению к двум мужчинам, королю и Кенни, которым из-за него грозит опасность?
Что он бежит сейчас, потому что всю свою жизнь он убегал и потому что другого ответа не
знает. Что ничего не изменится и после поездки короля, она только отодвигает катастрофу на
три дня.
Горка разорванной бумаги все росла и в конце концов он написал: "Поверь, я люблю тебя.
Прости". Это звучало слишном выспренно и слишком кратко.
Он спрятал клочки бумаги в свой портфель, осторожно щелкнув его замками, и надел
пальто. Потом выглянул в окно на улицу, где было так же пустынно и холодно, как у негра на
душе. Насколько мог осторожно, он прокрался в спальню, чтобы положить записку на столик,
где ее сможет увидеть Кенни. Прислоняя ее к вазе с цветами, он увидел, что Кенни сидит в
кровати, полусонными глазами таращится на портфель, на пальто и на записку и начинает
понимать происходящее.
- Почему, Дэвид, почему? - прошептал он. Он не стал кричать, не ударился в слезы, в
его жизни и с его профессией уже было столько уходов, но в каждом его слове было обвинение.
Ответа у Майкрофта не было. У него не было ничего, кроме чувства безысходного
отчаяния, от которого он хотел избавить всех, кого любил. Он бросился бежать - прочь от
Кенни, одиноко сидящего на своем троне из простыней и прижимающего к груди любимого
мишку, прочь из квартиры, мимо пустых молочных бутылок, в реальный мир, в темноту. Его
шаги гулко звучали в тишине пустынной улицы, и впервые в своей взрослой жизни Майкрофт
почувствовал на щеках слезы.
А потом в этот день слезы были везде. Висели в сыром воздухе зимней ночи, стекали по
замшелым стенам домов в переполненные цементные канавки водостоков, блестели в глазах
бездомного старика, вглядывавшегося в лицо своего короля. Старик давно перестал обращать
внимание на многодневный чернозем у себя под ногтями и на въевшийся в него запах старой
мочи. Его король услышал с нескольких ярдов и тем не менее опустился на колено возле
жилища старика со всем его снарбом - саквояжем, перемотанным бечевной, рваным и
грязным спальным мешком и набитой газетами большой картонной коробкой; все это старик
каждый вечер рисковал не найти на своем месте, вернувшись к ночлегу.
- Как удается выжить в таких условиях? - спросил король у стоявшего рядом
представителя благотворительной организации.
- Спросите его об этом сами, - предложил представитель, которому за годы работы
осточертели сильные мира сего, которые приходят посмотреть на несчастных, прилюдно
выразить им свое сочувствие и которые все до одного видят в этих несчастных не людей, а
какие-то бездушные предметы. Посочувствовав, они все до одного уходят, чтобы больше
никогда не появиться.
Король вспыхнул. У него хватило душевной чуткости, чтобы, по крайней мере, осознать
свою бестактность. Он стоял, опустившись на одно нолено и не обращая внимания на слякоть и
мусор, слушая и стараясь понять. А на отдалении, в другом конце подземного перехода,
сдерживаемая Майнрофтом стайка журналистов запечатлевала на пленку образ опечаленного,
скорбящего человека, преклонившего колени в грязи, чтобы выслушать скорбную повесть
бродяги.
Позже сопровождавшие короля репортеры говорили, что еще не было пресс-секретаря,
более неутомимо и изобретательно старавшегося помочь в их работе. Не мешая королю и не
вмешиваясь слишном грубо в душещипательные сцены нищеты и обездоленности, они в
избытке получали то, что хотели. Майкрофт выслушивал, проявлял понимание, уговаривал,
находил выход, подбадривал, советовал и помогал. В одном месте он вмешался, на минуту
задержав короля, пока съемочная бригада искала лучшую точку съемки и меняла пленку, в
другом шепнул королю, и тот повторил сцену с убаюкивающей ребенка матерью на фоне
поднимающегося из водостоков пара, эффектно подсвеченного уличными фонарями. Он спорил
с полицией и увещевал представителей местной власти, которым хотелось попасть в один надр
с норолем. Это не была вереница официальных лиц, которая перебирается в другое место, ногда
сделаны нужные снимки, это был человек, открывающий для себя свое королевство наедине с
несколькими бездомными и со своей совестью. Так объяснял всем Майкрофт, и ему верили. В
эти три дня король спал только урывками, а Майкрофт не спал вовсе. Однако, в то время как у
короля от дня к ночи и от ночи к морозному дню щеки все больше вваливались, а глаза
западали и наполнялись жалостью, в глазах Майкрофта разгорался огонь победителя, который в
каждой сцене нищеты видит награду своим усилиям, а в наждом щелчке затвора слышит
победные фанфары.
Склонившись к картонной коробке бездомного, чтобы выслушать его рассказ, король
понимал, что его костюм будет безнадежно испорчен вездесущей здесь жидкой грязью, но это
его не волновало. Он только опустился на колено в эту грязь, а старик жил в ней. Король
заставлял себя стоять в этой грязи, не обращая внимания на вонь и пронизывающий ветер,
кивать и ободряюще улыбаться старику, который рассказывал, булькая легкими, историю об
университетском дипломе, неверной жене, разрушенной карьере и потерянной вере в себя,
историю необратимого выпадения из общества. Историю, не исключавшую даже некоторого
уважения к тому, с кем она приключилась. Историю, в которой некого было винить и не на кого
жаловаться, разве что на холод. Какое-то время старик жил в канализационном коллекторе, там
было суше и теплее и там не донимали полицейские, но служба водоснабжения обнаружила его
и повесила замок на вход. Это не заняло у них много времени. Они выбросили его из
канализационного коллектора...
Бездомный протянул свою руку, обнажив повязку, через которую просочился наружу и
затвердел какой-то гной. Повязка была такой грязной, что король почувствовал, как по его
спине поползли мурашки. Старик пододвинулся ближе, протягивая королю руку с
бесформенными дрожащими пальцами и черными от грязи обломанными ногтями, больше
напоминавшими когти. Даже в канализационном коллекторе такая рука показалась бы грязной.
Король сжал ее в крепком и очень долгом рукопожатии.
Когда он наконец поднялся, на колене его брюк расплылось вонючее пятно, а глаза были
полны слез. От резкого ветра, очевидно, потому что рот у него был твердым и сердитым, хотя
пресса, возможно, назовет эти слезы слезами сострадания. "Совестливый король" - так будут
кричать газетные заголовки. Медленно переставляя ноги, король шагнул из сырого подземного
перехода на первые страницы всех газет страны.
Гордон Маккиллин весь день провел с советниками. Вначале речь шла о том, чтобы
созвать большую пресс-конференцию и подробно обсудить тему, так, чтобы ни один вопрос ни
одного журналиста не остался без ответа, однако лидера оппозиции одолели сомнения. Если он
хотел теснее связать свое имя с поездкой короля, то не следовало ли подумать и о единстве
стиля? Формальная пресс-конференция могла показаться слишком тяжеловесной, слишком
нарочитой, как если бы он старался поэксплуатировать короля в узкопартийных целях. Его
сомнения привели к тому, что планы были изменены. Сначала будут оповещены журналисты.
Как бы случайно они застанут Маккиллина на пороге его дома, сразу после завтрака.
Трогательная семейная сцена - уходя на работу, муж прощается с женой - будет
гармонировать с неформальной поездкой короля. А что рядом оказались репортеры с камерами,
так это чистая случайность...
Суматоха у входной двери дома на Чепл-стрит достигла предела, и потребовалось
несколько минут, прежде чем помощник Манкиллина по связям с прессой дал сигнал
расставленным по местам многочисленным фотографам и телеоператорам. Все должно быть
пристойно: утренняя программа телевидения шла в прямой эфир.
- Доброе утро, дамы и господа, - начал Маккиллин, - я рад видеть вас всех. - Жена в
это время робко прижалась к двери. - Как я понимаю, это все из-за предстоящего оглашения
программы партии по вопросам транспорта?
- Которая предусматривает отмену королевских поездов? - вовремя последовала
реплика.
- Вряд ли.
- Мистер Маккиллин, считаете ли вы, что король поступил правильно, предприняв свою
сенсационную поездку? - Спрашивающий был молодым, светловолосым, агрессивным и
тянул вперед свой микрофон, словно это был разящий меч. Что, впрочем, так и было.
- Король является столь высокой фигурой, что все, связанное с ним, сенсационно. В этом
отношении у него нет выбора. Разумеется, он имеет полное право видеть своими глазами, как
живут его обездоленные подданные. Я восхищаюсь тем, что он делает, и аплодирую ему.
- Однако на Даунинг-стрит, как говорят, очень расстроены и считают, что такие дела
должны оставаться в компетенции политиков, - встрял в разговор еще один голос.
- А когда, скажите на милость, мистер Урхарт сам в последний раз посещал такие места?
Может быть, мистеру Урхарту просто не хватает храбрости, - рокочущие "р" шотландского
акцента звучали, словно дробь барабана, зовущего полки в бой, - чтобы посмотреть в глаза
жертвам своей политики, но у других нет причин бегать от этой проблемы.
- И поездка короля устраивает вас во всех отношениях?
Маккиллин выдержал паузу. Заставить этих шакалов подождать, погадать, поплутать в
догадках. Его подбородок задиристо поднялся вверх, придавая ему более авторитетный вид.
Тысячи репетиций перед зеркалом убедили его, что щеки при этом выглядят менее
упитанными.
- Я полностью солидаризируюсь с тем, что сделал король. Я всегда был твердым
сторонником королевской семьи и считаю, что мы должны благодарить судьбу за то, что имеем
такого заботливого и такого неравнодушного короля.
- Значит, вы поддерживаете его на сто процентов? - Голос был неторопливый,
выразительный, очень строгий.
- На все сто.
- Поставите ли вы этот вопрос на обсуждение в палате общин?
- О нет, я не могу этого сделать. Правила палаты общин вполне недвусмысленно
запрещают всякое спорное обсуждение монарха, но, даже если бы они не запрещали, я не стал
бы этого делать, будучи убежден, что королевская семья не должна использоваться политиками
в узкопартийных целях. Поэтому я не собираюсь ни поднимать этот вопрос, ни устраивать по
нему пресс-конференцию. Я не готов пойти дальше того, чтобы просто высказать свое мнение:
король имеет полное право делать то, что он делает сейчас, и я согласен с его позицией по
отношению к неимущим, которые составляют большую часть населения современной
Великобритании...
Помощник по связям с прессой уже махал ему одной рукой, другой выразительно хватал
себя за глотну. Пора было закругляться.
Сказано достаточно, чтобы попасть на первые страницы газет, но недостаточно для того,
чтобы быть обвиненным в спекуляции на животрепещущей теме. Манкиллин был занят
поисками жеста, оправдывающего его исчезновение с экранов, когда с проезжей части улицы
донеслись резкие автомобильные гудки. Он обернулся и увидел проезжащий мимо зеленый
"рэндж ровер". А, этот придурок! Чуть дальше по Чепл-стрит жил депутат от лейбористской
партии, который обожал срывать интервью у дверей дома лидера оппозиции. И чем больше
Маккиллин протестовал против нарушения правил игры, тем настырнее и шумливее становился
депутат-либерал. Маккиллин понимал, что для редактора телепередачи интереса он уже не
представляет и что у него лишь одна или две секунды эфирного времени. Он улыбнулся
широкой добродушной улыбкой и сделал выразительный жест в сторону удаляющегося "рэндж
ровера". Восемь миллионов телезрителей увидели, что этому политику палец в рот не клади, а
для всего остального мира эта сцена выглядела, кан грациозный и живой ответ на приветствие
кого-то из горячих понлонников. Ну что ж, так этому недоумку и надо. Маккиллин никому не
даст испортить так превосходно начатый день.
Когда режиссер снова отдал эфир студии, Элизабет Урхарт перевела глаза с экрана на
своего мужа. Он вертел в руках кусок почерневшего тоста и улыбался.
Автобус, доставивший команду журналистов в аэропорт на окраине Глазго, тряхнуло на
крутом повороте. Майнрофт, стоявший в проходе, крепче схватился за поручень. Он мог
воочию видеть результаты своих трудов. Журналисты устали, но были довольны: их работа не
сходила с первых страниц газет полных три дня, а полученных материалов хватит, по крайней
мере, на месяц. В знак признания его заслуг они устроили Майкрофту овацию. Он видел одни
приветливые лица, пока не добрался глазами до задних скамей автобуса. Там, как
набычившиеся школьники, сидели Кен Рочестер со своим фотографом и еще одна парочка из
соперничающей газеты, присоединившаяся к поездне в последнюю минуту. Они не были
аккредитованы при дворце, а принадлежали к той части журналистской братии, которая
именует себя очеркистами. Внимание, которое они уделяли ему, и нацеленные на него намеры,
когда они должны были следить за королем, не оставляли у Майкрофта никаких сомнений в
том, кто будет героем их будущих очерков. Слух, конечно, уже пронесся, и стая кружила
вокруг него, подогревая друг в друге хищный азарт. У него меньше времени, чем он думал.
Его мысли обратились к словам короля, которые вдохновляли и его, и других последние
несколько дней, словам о необходимости найти самого себя, отозваться на собственные
внутренние побуждения, проверить, что ты способен не только делать свое дело, но и быть
человеком. Хватит спасаться бегством. Он подумал о Кенни. Они не оставят его в покое, эти
рочестеры не из таких. Даже если Майнрофт больше никогда не увидит Кенни, они будут
терзать его, превращая в полено своего погребального костра. Они растопчут Кенни, для того
чтобы добраться до Майкрофта, добраться до короля. Майнрофт не чувствовал гнева, в нем не
было смысла. Так работает эта система. Да здравствует свободная пресса, и к черту слабых!
Болезненное оцепенение не покидало его тела, и он с отрешенностью профессионала смотрел
на себя, как на другого человека. В конце концов, он и был профессионалом.
На заднем сиденье Рочестер что-то шепнул на ухо своему фотографу, и тот сделал еще
серию снимков Майкрофта посреди группы журналистов, похожего на трагика перед публикой,
играющего обреченного на смерть героя. В этот уик-энд, подумал Майкрофт. Вот и все
оставшееся у него время. Жаль, что лавры на всей истории заработает такое дерьмо, как этот
Рочестер, а не те журналисты, с которыми он сотрудничал долгие годы и которых стал уважать.
Аппарат все щелкал, и Майнрофт чувствовал, что спокойствие покидает его, уступая место
острой неприязни к Рочестеру с его искривленным ртом и неприятным выговором. Он начал
дрожать и изо всех сил попытался взять себя в руки. Не теряй контроль над собой, кричал он
себе, иначе рочестеры возьмут верх и разорвут тебя на куски. Будь же, черт тебя побери,
профессионалом, поверни все по-своему!
Их автобус теперь со стоянки направлялся к толчее у входа в здание аэропорта. В своем
видоискателе фотограф Рочестера увидел, как Майнрофт тронул за плечо водителя и что-то
сказал ему, после чего автобус свернул в сторону, к тихому уголку автостоянки вдали от входа
в аэровокзал. Когда автобус остановился, Майнрофт выдавил из себя натужную улыбку и
обратился к окружающим его журналистам. Он был в самой их середине.
- Прежде чем вы закончите эту поездку, хочу рассказать вам кое-что, чего вы еще не
знаете. Это может удивить вас. Это может удивить даже короля...
Урхарт сидел на передней, правительственной, скамье, только частично прикрытый
барьером, обозревая простирающуюся перед ним армию машущих рук и орущих глоток.
Джордж Вашингтон? Он чувствовал себя скорее генералом Кастером. Сдержанность
оппозиции, продемонстрированная ею у входной двери дома Манкиллина, словно испарилась,
когда псы задних снамеек учуяли запах крови. Его работа требует крепких нервов, чтобы
выстоять под градом камней, стрел и самых злобных насмешек, какие только может выдумать
парламентский противник. Она предполагает безграничную веру в себя, исключает даже каплю
сомнения и неуверенности, которыми может воспользоваться враг, требует полной,
абсолютной, бескомпромиссной веры в свое дело. Перед ним была беснующаяся чернь, чуждая
не только высоким принципам, но и простому здравому смыслу: он не удивился бы, если в
своем новообретенном роялистском азарте они запели бы "Боже, храни нороля",
государственный гимн, именно сейчас и именно в том единственном месте, куда королю вход
запрещен. Взгляд Урхарта остановился на "зверюге", и он мрачно улыбнулся. В нонце концов,
"зверюга" - верный своим убеждениям человек. Когда остальные вокруг него надрывают
глотки, размахивают руками и загоняют себя на вершину фальшивых страстей, "зверюга" сидит
с прямо таки растерянным видом. Для него причина важнее результата, и он не отбросит ее при
первой возможности унизить противника. Несчастный идиот.
Что за жалкие, ничтожные образчики человеческой породы. Они называют себя
политиками, лидерами, но ни один из них не понимает смысла власти. Он покажет им. И своей
матери. Докажет ей, что он лучше Алистера, всегда был лучше и всегда будет лучше их всех.
Без всяних сомнений.
Когда давали слово первому из заднескамеечников, Урхарт знал, наким будет его ответ
вне зависимости от вопроса. Его легко предсказать - вопрос будет о короле. Мадам спикер
станет возражать, но он все равно ответит на него. Он сделает упор на принципе
невмешательства монарха в политину. Осудит их плохо замаскированные попытки вовлечь его
в партизанскую войну. Наменнет, что назвать проблему может любой идиот, но только
ответственный человек ищет решения. Он поощрит их беснование, даже если оно превратит
сегодняшний день в день унижения премьер-министра. Он даст им возможность накрепко
связать себя с королем, чтобы эти узы стали нерушимыми. Тогда, и только тогда, придет время
столкнуть Его Величество с вершины горы.
- Пронлятье! Проклятье! Проклятье!!! - Стэмпер дал волю своей ярости, на время
заглушив телевизионный комментарий.
Сегодня Салли и Урхарт были не одни. В одном из огромных кожаных кресел кабинета
премьера Стэмпер возбужденно пожирал репортаж и свои ногти. Впервые со времени их
знакомства она делила его общество с кем-то еще. Возможно, Урхарт хотел, чтобы об их
отношениях узнали другие, возможно, она стала символом его статуса, еще одним
подтверждением его мужских достоинств и выражением его внутреннего мира. А возможно,
что ему просто нужна была аудитория, нужны свидетели его триумфа. Если это, то последние
телевизионные кадры скорее роняли его в их глазах.
- Ошеломляющий финал поездки короля: сегодня вечером пресс-секретарь короля,
Дэвид Майнрофт, заявил о своей отставке, - нараспев произнес диктор.
"Я - гомосексуалист". Кадры с Майкрофтом были не особенно четкими, свет из окон
автобуса попадал в объектив, но разобрать можно было все. Окруженный сидящими коллегами,
он излагал им новость так, кан делал это уже много лет. Спортсмен, играющий на публику. Ни
бегающих глаз, ни вспотевшего лба, никакого сходства с загнанным в угол зверем. Этот
человек полностью владел собой.
- Я надеялся, что моя частная жизнь и дальше будет оставаться таковой и
...Поділитися у соцмережах
