Жанр: Триллер
Сибирская жуть 7.
...х племен и родов.
Все они - не совсем люди, и им вполне позволительно лгать, а уж тем более нет
никакой необходимости рассказывать о том, что знают "настоящие люди".
Геологи и охотники, углубляясь в неведомые горы, порой приносят рассказы, в
которые трудно поверить. Некоторые и не рассказывают о своих приключениях.
Зачем? Все равно никто не поверит, никто не будет пытаться раскрыть удивительную
загадку, только сумасшедшим прослывешь...
Про Тоджинскую котловину я знаю несколько историй, которые и предложу вниманию
читателя. Рассказавшие эти истории не стремились к тому, чтобы я их называл, и я
этого делать не буду. Но заверю читателя, что этих рассказчиков знаю не первый
год, и что каждому из них можно абсолютно доверять.
Рассказ геолога
Тогда, в конце 1950-х, молодой геолог обследовал почти ненаселенный край в
Тоджинской котловине.
Молодого геолога с напарником забросили в верховья Бий-Хема, и в задачу их
входило в основном плыть по реке, сплавляться до населенных мест, у подножия
гор. Так и плыли они с напарником, плыли на лодке, вдвоем, по почти не
исследованным, неизвестным местам. Целый месяц они не видели других людей,
потому что во всем огромном Тоджинском крае жило тогда всего несколько сотен
людей из племени тофаларов - оленеводов и охотников; да еще, по слухам, беглые
старообрядцы.
Лодку проносило мимо мыса, лось поднимал голову, недоуменно смотрел на людей.
Так и стоял, по колена в воде, даже не думая бежать. Стоял, смотрел, пытался
понять - что за создания плывут? Лось впервые видел таких странных двуногих
существ...
Стояли светлые июньские вечера, и белок приходилось выгонять из палатки - они
сигали по спальникам, забирались в котелок, отнимали у геологов сухари.
А сама невероятная история случилась под вечер, когда пристали к тихому плесу.
Звериная тропинка отходила от плеса, вела вдоль берега. Напарник ставил палатку,
а геолог решил пройтись по тропе - просто посмотреть, что здесь и как, куда
занесло, - если уж ночевать на плесе.
Много позже он ясно припомнил, что тропинка вела не в глубь леса, а шла вдоль
берега реки, что ветки не били в лицо - значит, ходил по тропинке кто-то
крупный, высокий. Ведь даже медвежьи тропинки низкие, ветки смыкаются на высоте
метра-полутора. Но это все было потом. А пока, на тропинке, геолог страшно
удивился, вдруг увидев кого-то в рыжей меховой шубе. Этот кто-то бежал от него
по тропе, метрах в тридцати впереди.
- Эй, парень! - заорал геолог.
Местный припустил еще быстрее. Геолог побежал за ним - и азарту для, и надо же
нагнать бедного местного, объяснить, что они люди мирные, от них не надо ждать
беды. С геологами, наоборот, надо всегда делиться - свежей ли рыбой, молоком ли...
Местный бежал очень быстро, и геолог удивлялся, какие у него короткие ноги,
длинная коричневая шуба. А потом местный вдруг прянул за ствол и стал
выглядывать оттуда.
- Эй! - опять крикнул геолог. - Ты чего?! Мы тебя не тронем, мы геологи!
Местный выглядывал из-за ствола и улыбался.. Улыбался во весь рот, в самом
буквальном смысле от уха до уха. Местный, что ни говори, был все-таки какой-то
странный. Весь в рыже-бурой шубе, мехом наружу, с рукавами. Волосы, лицо какоето
необычное, без лба, и эта улыбка...
Чем больше геолог смотрел на эту улыбку, тем меньше хотел подойти. Он сам не мог
бы объяснить причины, но факт остается фактом - местный словно отталкивал
взглядом. Геологу самому было как-то неловко, - в конце концов, чего бояться? Да
и оружие при нем. Но в сторону этого местного, в шубе, он так и не пошел. А
наоборот, начал двигаться в противоположном направлении, к лодке и к палатке,
словно они могли защитить от этой улыбки, от пронзительного взгляда синих
точечек-глазок.
Напарник уже поставил палатку, почти сварил уху, удивлялся истории про местного.
Геолог бы охотно уплыл, но уже почти стемнело, плыть дальше стало невозможно. За
ужином все обсуждали, удивлялись, что тут могут делать люди, - вроде ни скота,
ни раскорчеванной земли под пашню, под огород. В палатку с собой взяли ружья, в
изголовье сунули топор, но приключений в этот вечер больше не было.
Только ночью кто-то ходил вокруг палатки и однажды дернул за растяжку так, что
она зазвенела, как струна.
- Ты чего?! - заорал геолог. - Я тебе!
Больше растяжками никто не звенел, но утром перед входом в палатку нашли
здоровенную кучу фекалий, на вид совершенно человеческих, да на кустах висели
пряди длинной, сантиметров десять длиной, шерсти.
- И вы не взяли ни фекалий, ни шерсти?!
- Не взял... Тогда как-то не думал, что это так важно.
-А скажите по совести, не было желания засадить жаканом в этого местного?
- Нет, ну что вы... Я же думал, это человек, пусть необычный.
Рассказ биолога
Эта экспедиция тоже сплавлялась на лодках, но только на резиновых, легких, и шла
не все время по Бий-Хему, а сначала по его притоку. Это была экспедиция
биологов, и цель была в том, чтобы собрать как можно больше коллекций:
гербариев, шкурок, сведений о численности разных видов.
Ученые плыли по реке и где-то в конце июня оказались совсем недалеко от тех
мест, где несколько лет назад побывал геолог, будущий доктор геологоминералогических
наук. В этом месте река делала острова, и ученые старались эти
острова обследовать - там могла быть живность, какой не найдешь на берегу. И
ночевать они старались на островах, потому что медведи и лоси вели себя не то
чтобы агрессивно, а просто им было интересно, и они могли полезть к людям ближе,
чем надо.
А лоси так вообще могли огорчиться, что люди ходят возле них, и старый лось,
самец или самка, мог бы захотеть их отогнать или убить. Вроде бы звери пока
ничего плохого им не сделали, а как-то без них спокойнее. Биологи логично
рассудили, что на островах им будет все же безопаснее.
...Этот остров был длинный, намытый. Ученые решили сначала обойти его, каждый по
своему берегу, - просто так, на всякий случай.
Биолог быстро наткнулся на тропу, и на этой тропе человек мог идти комфортно,
без всяких бьющих в лицо ветвей. Тропа была сделана кем-то высоким, двуногим.
Тропа вела к сооружению, больше всего напоминавшему огромный, небрежно сделанный
шалаш... Шалаш из ветвей толщиной в руку, даже в бедро. Ветвей не отрубленных, а,
судя по всему, сломанных или открученных. В шалаше никого не было, только
налипла на ветках, валялась на истоптанном полу рыжая и бурая шерсть.
Пока биолог рассматривал шалаш, пытался понять, что вообще происходит, в стороне
раздался страшный шум.
- Коля, ты? Что там у тебя? - прокричал обеспокоенный биолог.
- Да вовсе не у меня, - раздался голос напарника совершенно в другом месте. -
Это у тебя что-то шумит... Ты что, через кусты там ломишься?
И друзья как-то заторопились увидеть друг друга, встретиться, и в глазах каждого
читалось одно и то же - сильное желание уплыть побыстрее с этого острова и уж,
во всяком случае, на этом острове не ночевать.
Задаю тот же вопрос:
- Как же вы оставили шерсть?!
- Да знаете, как-то вот оказалось не до нее. Очень было странно мне в этом
шалаше. Странно и неприятно, жутко, очень не хотелось там оставаться.
Рассказ вертолетчика
Тогда, в середине 1970-х, вертолетчик выполнял довольно обычное задание:
забрасывал продовольствие в охотничий поселок. Горючего в брежневские времена не
жалели, стоило оно копейки, и отклониться от курса километров на пятьдесят,
чтобы поохотиться или искупаться в привычном месте, было чем-то совершенно
обычным. А вертолетчики присмотрели себе на одной из малых речек хорошие
естественные "ванны" - за тысячи лет водопад выбил в скальном грунте ямы
диаметром метра по два и глубиной сантиметров восемьдесят. Водопад много раз
менял свое положение и много раз отступал вверх по реке - вода постепенно
"съедала" скалу. Известно, что Ниагарский водопад отступает по метру в год. Этот
безвестный водопад в Саянах, конечно, куда меньше Ниагарского, но он отгрызал у
скалы не меньше - очень уж быстрая была река, очень велика сила воды.
Вертолетчик летел один, и решил отклониться от курса, посадить машину на ровную
площадку возле этой реки. И стоило того! Часть ям оказывалась почти вне русла, в
таких ямах вода застаивалась и успевала нагреваться градусов до двадцати.
Получался потрясающий контраст ледяной стремительной воды в реке, теплой воды в
ямах, а вид открывался необыкновенный - на тайгу, на горы, на ярко-синее
сверкающее небо.
Небезопасное приключение - безлюдье на сотни километров, неизвестно, кто может
оказаться в тайге и что может прийти ему в голову. Так что, забираясь в яму,
вертолетчик положил карабин в нескольких шагах от реки - на всякий случай. Но
стоило, стоило сделать крюк, чтобы погрузиться в эту ванну еще раз, наполнить
взор чудесной красотой почти ненаселенного края. Действительно, ну сколько людей
видели этот изломанный зелено-синий хребет, эти кедры и ели, эти горы, увалами
уходящие к хребту? Несколько сотен, а очень может быть, что и десятков. Может
быть, красоты Средиземного моря или Южного берега Крыма и ярче, как знать, но
их-то видели десятки миллионов, а вот то, что видел вертолетчик...
А после двух часов, проведенных на ямах, вертолетчик должен был лететь над
совершенно незнакомыми местами. Не только ему лично незнакомыми, а вообще
непройденными никем и никогда. И не летал здесь никто, потому что авиатрассы
проходят в стороне, а вот именно от ям и именно в этот горный поселок не летал
ни один вертолетчик, и наш вертолетчик был первым.
Через сорок минут полета вертолетчик заметил вдруг внизу какую-то очень уж
прямую тропу. Прямую и высокую - в том смысле, что существа, пользовавшиеся
тропой, были высокие, и над тропой не смыкались ветки деревьев. Тропа
натоптанная - снизившись, вертолетчик ясно разглядел обнажившуюся землю, выбитую
жухлую траву. По карте никак не могло быть такой тропы в этих безлюдных местах.
Несколько минут лета вдоль тропы, и вертолетчик обнаружил прямо по курсу
довольно большую поляну. Ручеек пересекал поляну, и возле этого ручейка лепилось
несколько изб. Самых настоящих изб, сложенных из потемневших от времени бревен.
Вокруг изб что-то росло - явный огород, и вроде бы вертолетчик даже видел жерди,
которыми неведомые люди ограждали посеянное от вторжения зверей. Но позже он не
был уверен, что это были именно жерди. Может быть, просто колья, а на кольях
что-то висело.
Вертолетчик сделал круг, другой... Да, это, несомненно, был поселок! Поселок, не
обозначенный ни на одной карте района! И ни одного человека, нет даже дымка из
трубы... Может, это брошенный поселок?
Вертолетчик стал снижаться - вроде бы на краю поляны виднелась удобная площадка.
Ага, от изб кто-то бежит к вертолету, скоро он узнает ответы на все вопросы!
Вот колеса коснулись земли, вертолет как будто встал устойчиво, и только какоето
неясное предчувствие заставило вертолетчика не выключать пока двигателя.
Очень уж тут все было непонятно, неопределенно. Да и обрывки кое-каких слухов
вертолетчику доводилось слышать, и рисковать совершенно не хотелось.
К вертолету неслись люди огромного роста, и выражение их лиц очень не
понравилось вертолетчику. С такими лицами можно идти убивать, и трудно идти
куда-то для любого другого занятия. А в руках у людей было зажато что-то
блестящее, вытянутое, больше всего напоминавшее мечи или длиннющие ножи. Что,
собственно, мог сделать парень в этих условиях? Конечно же, повоевать, обратив
карабин против людей с мечами в руках. Но, во-первых, кто его знает, что у них
еще есть, кроме мечей, а во-вторых, не такая уж это великая радость - палить в
людей, которых видишь впервые и которые даже если нападают на тебя, то
неизвестно почему и с какой целью. Может, они просто что-то поняли неправильно?
Разумный человек не ищет драки, а изо всех сил уклоняется от нее.
Дождаться, пока огромные люди подбегут к вертолету? Но кто знает, что они будут
делать и как себя поведут. Даже если у них только мечи и ножи, они могут погнуть
лопасти винта, хотя бы самые кончики (что им стоит, таким огромным!), и как
тогда он будет взлетать?!
В общем, парень все-таки поднялся в воздух, не дожидаясь, пока до него добегут,
и завис метрах в тридцати. Да, под ним прыгали, орали, махали странными медового
цвета клинками люди огромного роста, выше двух метров. Они были одеты в какие-то
плотные куртки и штаны, но вертолетчик не мог бы потом сказать, была это ткань
или выделанная кожа. Точно так же они были обуты, но вот во что обуты - этого он
тоже не мог подробно объяснить, просто не вглядывался. Лица у людей были
длинные, светлые, вполне европеоидные, и волосы спускались ниже плеч. На лбу у
многих волосы перехвачены ремешком, чтобы не мешали смотреть. Что поразило
вертолетчика, так это выражение бешеной злобы, искажавшее каждое лицо. Такого
бешенства, такой ненависти он как-то и не представлял себе... А тем более не
понимал, чем он-то вызвал такой приступ ненависти? Парню стало по-настоящему
страшно - не оставалось никаких сомнений, какая судьба ожидала бы его, попадись
он этим великанам.
Вертолетчик еще раз прошелся над деревушкой - бревенчатые избы без труб,
топятся, наверное, по-черному, стоят не отделенные друг от друга, без ограды.
Толпа светловолосых великанов все бежала за вертолетом, повторяя все его
маневры, - круг над огородами (там и правда что-то росло, но вертолетчик не
разглядел, что именно), движение по прямой через поляну и в лес... Долго ли они
бежали за ним, вертолетчик тоже не мог бы сказать.
Все происшедшее оставляло какое-то странное чувство нереальности. Было? Не было?
Он видел кусок чего-то непонятного, необъяснимого и сам не понимал - чего.
Впрочем, рассказать о виденном он рассказал, и его рассказ приняли легче, чем
вертолетчик опасался.
Среди вертолетчиков, летающих над Тоджинской котловиной, давно ходит слух, что
есть в глухой тайге неведомые поселки, никак не связанные с цивилизацией.
Приключения, похожие на приключения вертолетчика, испытывают, конечно, не все,
но все-таки довольно многие. Так что психом его не сочли и не считали, что он
все выдумал, набивая себе цену. Еще несколько человек выходили на такие же
поселки, никак не связанные с остальной цивилизацией. Всех, кто зависал над
ними, ждал такой же нелюбезный прием, и если даже вертолетчики садились, то из
машин не выходили.
Объясняют эти деревушки по-разному: кто говорит, что это беглые фанатикистарообрядцы.
Искали они Беловодье - обетованную страну, где молочные реки текут
в кисельных берегах, да и поселились подальше от остального человечества.
Беловодья, правда не нашли, но зато нашли безлюдную страну, где могли жить по
законам своей веры, не подвергаясь притеснениям, и могли вырастить своих детей в
своих представлениях. Так, мол, и живут старообрядцы сами в себе и сами для
себя. Ни сами к людям не выходят, ни к себе никого не ждут и всех приходящих на
всякий случай убивают: а вдруг человек потом сбежит и раскроет, где стоит такой
поселок?
Поговаривают и о крестьянах, бежавших целыми деревнями от коллективизации в
начале 1930-х годов. Мол, живут они по своим законам, общиной, и тоже всех
посторонних к себе не очень ждут. Из уст в уста передается история, как в начале
1960-х годов два геолога совершенно случайно попали в такой поселок. Ну, и
предложили им на выбор: или смерть, или навсегда остаться в поселке. Те,
естественно, выбирают остаться, а им: нет, вы еще подумайте... Потому что мы вас
сначала женим, а уже как дети пойдут, из деревни начнем выпускать. А сбежите -
убьем ваших детей... Годится?
Если верить передаваемой из уст в уста легенде, один из геологов все-таки сбежал
- через несколько лет, оставив в поселке заложниками жену и детей. Убили их или
нет, неизвестно, потому что когда в поселок ворвались представители власть
предержащих, деревня-то оказалась брошенной. Беглецы сбежали еще раз,
растворились в таежной беспредельности, и бежавший геолог никогда не узнал о
судьбе своей таежной семьи.
В какой степени это легенда, в какой истина - не знаю. Скорее всего, какие-то
случаи были, но откуда мне знать, насколько точно их передают? Но и все истории
про старообрядцев, про бежавших крестьян не объясняют кое-чего... Ну, допустим,
избы по-черному, ну, нет деревенской улицы, - ладно, беглецы одичали в горах. Но
каким образом они ухитрились за два-три поколения подрасти сантиметров на
тридцать и почему оружие у них бронзовое - вот этого легенда не объясняет.
У этих деталей есть другое, уже совсем безумное объяснение, куда более безумное,
чем беглые русские люди. Дело в том, что в XX веке до Рождества Христова в
Минусинскую котловину пришли рослые светловолосые люди, плавившие бронзу и
делавшие бронзовые мечи. По одним сведениям, рослые люди, динлины китайских
летописей, исчезают из Южной Сибири в III-IV веках по Рождеству Христову - тогда
из глубин Центральной Азии хлынули монголоидные гяньгуни и ассимилировали рослых
светловолосых великанов. По другим же сведениям, до XIII века европеоиды
преобладали в Хакасии. Уже после нашествия монголов, когда победители
сознательно меняли население, переселяя покоренных в Северный Китай, а
Минусинскую котловину населяя своими тюркоязычными подданными, - тогда только
исчезло прежнее, рослое и светловолосое население. Исчезли те динлины, о которых
китайцы писали как о неприятных по внешности людях: слишком больших, грубого
сложения, с отвратительно светлыми глазами и светлыми волосами, такими, что
противно и страшно смотреть...
Ну так вот, светловолосые гиганты Тоджинской котловины очень уж напоминают
динлинов... И даже бронзовое оружие! Есть, конечно, опасность, что образованные
вертолетчики объясняют виденное так, как им интересно и удобно. В конце концов,
многое ли можно рассмотреть с воздуха, пусть с небольшой высоты? Может быть,
какие-то черты динлинов просто приписываются как раз беглым русским?
Но все это - только никем не доказанные, вполне спекулятивные предположения. Мой
же знакомый вертолетчик клянется, что про динлинов услышал много позже того, как
светловолосые великаны с жестокими, злобными лицами махали в его сторону
бронзовыми мечами и ножами.
А разгадки не знает никто.
Глава 21
НЕВЕДОМАЯ ДЕРЕВНЯ
Но я видел Ногайскую бухту и тракты!
Залетел я туда не с бухты-барахты!
В. Высоцкий
Эту историю рассказал мне старый геолог, Богдан Секацкий, работавший в
Красноярском крае бог знает сколько времени, с начала тридцатых годов. Живая
легенда, опытный и мудрый человек, он вызывал уважение всех, кто приближался к
нему. Имя я, конечно, изменил, тем более, что Секацкий уже несколько лет
пребывает в другом мире. Всякий, кто знаком с миром красноярской геологии,
конечно, легко поймет, кого я имел в виду, но называть этого умного, ироничного
и приятного человека настоящим именем не хочется.
А история эта произошла с Секацким где-то перед самой войной, в эпоху Великой
экспедиции, когда перед геологами ставились задачи простые и ясные: любой ценой
открывать месторождения. Как работать, где, за счет чего - неважно. Сколько
людей погибнет и потеряет здоровье - тоже неважно, а важно только находить и
разрабатывать.
В те годы нарушение техники безопасности оставалось делом совершенно обычным, и
нет совершенно ничего странного, что молодого, 28-летнего Секацкого отправляли в
маршруты одного. В том числе в довольно тяжелые маршруты, по малоизвестным
местам. В то лето он работал по правым притокам Бирюсы. Той самой, о которой
песня:
Там где речка, речка Бирюса...
Бирюса течет, впадая в речку Тасееву, а та впадает в Ангару. И Бирюса, и Тасеева
рассекают темнохвойную тайгу, текут по местам, где хриплая сибирская кукушка не
нагадает вам слишком много лет, где округлые холмы покрыты пихтой, кедром и
ельником. В этих местах даже летом температура может упасть до нуля, и заморозки
в июле месяце бывают не каждое лето, но бывают. В те времена лоси и медведи тут
бродили, не уступая человеку дорогу, и Богдан Васильевич рассказывал, как видел
своими глазами: медведь копал землю под выворотнем, ловил бурундука, выворачивая
из земли небольшие золотые самородки.
- Так, с ноготь большого пальца, - уточнил тогда Секацкий.
- И вы их все сдали?!
- Конечно, сдал. Мы тогда не думали, что можно что-то взять себе, мы мощь
государства крепили...
И Богдан Васильевич, пережиток прошлого и живой свидетель, усмехнулся довольнотаки
неприятной улыбкой.
Историю эту он рассказал мне года за два до своей смерти. Рассказывал, надолго
замолкал, жевал губами и раздумывал, склоняя голову к плечу. На вопрос,
рассказывал ли он ее еще кому-то, не ответил, и я не уверен, что ее никто больше
не слышал. Передаю ее так, как запомнил.
В этот год Секацкий должен был проделать маршрут примерно в 900 километров.
Один, пешком, по ненаселенным местам. То есть раза два на его пути вставали
деревни, и тогда он мог оставить в них собранные коллекции, а дневники
запечатывал сургучной печатью у местного особиста или у представителя власти
(председателя колхоза, например) и возлагал на этого представителя власти
обязанность отослать коллекции и дневник в геологоуправление. А сам, отдохнув
день или два, брал в деревне муки, крупы, сала и опять нырял в таежные дебри,
пробирался то людскими, то звериными тропинками. Бывали недели, когда Секацкий
беседовал с бурундуками, чтобы не забыть людскую речь.
- Разве за неделю забудешь?
- Совсем не забудешь, конечно... Но потом бывало трудно языком ворочать, И знаешь,
что надо сказать, а никак не получается, отвык. Так что лучше говорить: с
бурундуками, с кедровками, с зайцами. С бурундуками лучше всего - они слушают.
- А зайцы?
- Зайцы? Они насторожатся, ушами пошевелят, и бежать...
К концу сезона Богдан Васильевич должен был пересечь водораздел двух рек, Бирюсы
и Усолки, проделать звериный путь горной тайгой, примерно километров сто
шестьдесят.
После семисот верст такого пути, двух месяцев в ненаселенной тайге это
расстояние казалось уже небольшим. Тем более, Секацкий последние десять дней, по
его понятиям, отдыхал, наняв колхозника с лодкой. Обалдевший от счастья мужик за
пятьдесят копеек в день возил его на лодке вдоль обрывов, а пока промокший
Секацкий сортировал и снабжал этикетками свои сборы - разжигал костер, готовил
еду и вообще очень заботился о Секацком, даже порывался называть его "барин"
(что Секацкий, из семьи, сочувствовавшей народовольцам, самым свирепым образом
пресек). За десять дней мужик заработал пять рублей; при стоимости пшеницы в три
копейки килограмм он уже на это мог кормить семью ползимы и пребывал просто в
упоении от своей редкой удачи.
А Секацкий прекрасно отдохнул и с большим удовольствием углубился в таежные
дебри. За три месяца работ на местности он привык к тайге, приспособился.
Засыпая на голой земле, Секацкий был уверен, что если появится зверь или, не дай
Сталин, лихой человек, он всегда успеет проснуться. Утром просыпался он
мгновенно, с первым светом, и сразу же бодрым, энергичным. Не было никаких
переходов между сном и бодрствованием, никаких валяний в постели, размышлений.
Просыпался, вставал, бежал рубить дрова, если не нарубил с вечера, а если
нарубил, то разжигал костер. Утра в Сибири обычно сырые, холодные, а в августе
еще и туманные. Только к полудню туман опускается, тайга немного просыхает, и
идти становится легко. Если бы стоял июнь, Секацкий выходил бы в маршрут не
раньше полудня - ведь никто не мешает ему идти весь вечер, если есть такая
необходимость и если еще светло. А в июне и в десять часов вечера светло.
Август, и выходить приходилось еще в тумане, да еще и двигаться вверх, к сырости
и холоду, к еще более мрачным местам. Пять дней шел он все вверх и вверх,
добираясь до обнажений пород в верховьях местных малых речек; по пути Секацкий
пел и насвистывал, рассказывал сам себе, как будет выступать, отчитываясь о
работе, и выяснять отношения с коллегами. Говорил и пел не только чтобы не
забыть человеческую речь, но и чтобы заранее предупредить любого зверя, что он
тут. В августе медведь не нападает, но если человек наступит на спящего зверя,
просто пройдет слишком близко или появится внезапно - тогда медведь может
напасть. Медведи и лоси, которых встречал Секацкий, слышали его издалека и имели
время для отхода. А для котла он убивал глухарей и зайцев, даже не тратя времени
для охоты. Видел на маршруте подходящего глухаря - такого, чтоб не очень крупный
и чтобы не надо было лезть очень уж глубоко в бурелом. Если попадался подходящий
- он стрелял, совал тушку в рюкзак и кашу варил уже с мясом.
Поднявшись к обнажениям, Секацкий еще четыре дня работал, не проходя за день
больше пятнадцати километров, то есть почти стационарно. А когда все сделал,
начал спускаться в долину уже другой реки. Опять он делал переходы по двадцать,
по тридцать километров, идя по звериным тропам или совсем без дорог. Тут на
карте показана была деревушка, но с пометкой - "нежилая". Секацкий не любил
брошенных деревень, и не осознанно, не из-за неприятной мысли про тех, что могут
поселиться в брошенных человеком местах, а скорее чисто интуитивно, смутно
чувствуя, что в брошенных местах человеку не место. Ведь вы можете быть каким
угодно безбожником, но в поселке, из которого ушли люди, вам за вечер много раз
станет неуютно, и с этим ничего нельзя поделать. А зачем ночевать там, где
ночевка превратится в сплошное переживание и напряжение? Ведь всегда можно
устроиться в месте приятном и удобном - на берегу ручейка, под вывороченным
кедром или просто на сухой, уютной полянке.
Так что Секацкий, скорее всего, или совсем не пошел бы в деревню, или постарался
бы пройти ее днем, просто заглянуть - что за место? Вдруг пригодится, если здесь
будут вестись стационарные работы! Но километрах в десяти от нежилой деревушки
Ольховки Секацкий вышел на тропу, явно проложенную человеком, натоптанной до
мелкой пыли, с выбитой травой, а в двух местах и с обрубленными ветками там, где
они мешали движению. В одном месте по тропе прошел огромный медведь
...Закладка в соц.сетях
