Жанр: Триллер
Сибирская жуть 6. Дьявольское кольцо
...м, понимал в сто раз больше Володи, и Сергеич обсуждал с ним
"двигуны", "сколько лошадей", искру, высоту над землей и сколько в какую
влезает.
Впрочем, третья причина чувствовать себя нехорошо была у Васи как раз в
Сергеиче. То есть ничего плохого Сергеич ему явно не делал, не только не
обижал, но скорее опекал, как мог. Когда Сергеич и Володя ушли в недра
магазина, оставив Васю у машин, на солнцепеке, и Вася едва дождался их,
Сергеич отпаивал Васю водичкой и подбадривал, вселяя в него силу духа
таежными байками про волкопсов и про медведей-людоедов. Сергеич делал только
одно нехорошее дело - иногда он бросал на Василия быстрый косой взгляд... И
Василию от этого взгляда определенно становилось не по себе.
Первый раз так посмотрел Сергеич еще в Институте археологии, когда Паша
пожаловался на трудности с переводом одной статьи... И Василий перевел ему с
французского текст, показавшийся ему совсем не трудным. Счастливый Паша
оглашал окрестности радостным ревом, вопил, что теперь даст задание
перевести целую книгу, что Вася может "зашибать деньгу" этим делом. А
Сергеич мимоходом глянул... Но чувствовал, чувствовал Вася - какой-то это не
совсем обычный взгляд, и этот взгляд Василию, надо сказать, совсем не
понравился.
Второй раз Вася поймал этот взгляд уже днем, когда перекрестился на
колокольню. Вася подумал-подумал... но ведь и другие, он видел, крестились
на колокольню! Тем более, это была, как здесь говорили, действующая церковь;
в нее заходили люди, слышалось пение. Но Сергеич смотрел, улыбался... И
Василий невольно поджимался от этого взгляда, сам толком не зная, почему.
На дачу возвращались электричкой, - пили второй день, за рулем нельзя.
Вот завтра специально - за машинами. Тем более, надо было обмывать,
благодарить всех друзей и поклонников... В общем, на дачу попали к десяти
вечера, и опять пьяными.
Хорошо хоть, дело было сделано - Володя стал владельцем здоровенной
старой "Волги". Сергеич купил "Жигули" - почти новая, машина обошлась дороже
"Волги".
Володе предстояло еще вызванивать знакомую аспирантскую пару, селить на
даче, чтобы сторожили, и он что-то был особенно смурен. Сергеич опять
рассказывал Василию байки - то интересные, то страшные. Расспрашивал, как
ищут в степи и раскапывают курганы. Вася долго повествовал о грузовиках, с
которых вечерами смотрят, не отбрасывает ли где длинную тень курган, и так
определяют их в степи. Сергеич только стал спрашивать, какой высоты сам
курган, а какой высоты на нем трава... как звенящим от напряжения голосом
вмешался Володя, взволнованно стал рассказывать о пеших маршрутах, о поисках
камней оградок, ясно видных из земли... И Сергеич сначала послал такой же
косой взгляд Володе, а потом стал сочувственно расспрашивать, - мол, в
донских степях ведь все это не так? А как?
На дачу они пошли, оживленно беседуя, вернее, Володя рассказывал, чем
археология Дона отличается от хакасской, Вася поддакивал, Сергеич
внимательно слушал, задавая попутные вопросы, и все больше почему-то Васе.
На даче сидел возмутительно трезвый, даже почти бритый Михалыч и варил
борщ на всю честную компанию. Что через верх кургана пускают траншею, а
потом вторую траншею перпендикулярно первой, он успел услышать и впал в
удивление.
- Впервые слышу, чтобы так делали в России... Траншейный метод у нас с
пятидесятых не в чести... долгий очень. Как, говоришь, у вас копают?
Тут Володя напрягся, как струна, Сергеич бросил на него свой особенный
взгляд, а Василий стал рассказывать, как делают наперекрест траншеи.
- И какой курган вы так брали?
- Чертову могилу! - бухнул Вася. Михалыч качал головой, с сомнением
жевал губами. Уже рассаживая, разливая борщ, рассказал, что в СССР копают
несколько иначе... по крайней мере, он до сих пор думал, что иначе.
Разрезают курган одной траншеей, а потом сразу разбивают раскоп на четверть,
а потом на половину кургана. И, естественно, делают стратиграфические срезы
безо всяких траншей.
- А где делают траншеи? - тут же вцепился Бушкин.
- Французская школа, британская, у них это с прошлого века. Они курганы
и даже города копают так.
Михалыч с удовольствием начал рассказывать, как Вулли копал шумеров,
Лэйярд - Ниневию, а Чайльд - Иерихон; по губам Сергеича змеилась нехорошая
улыбка.
Володя вклинился, пообещал Бушкину рассказать в другой раз, попросил
все же про дела.
Дела у Михалыча были неплохи. В первую очередь потому, что Михалычу
хватило ума обратиться к старому другу семьи, к Иосифу Слепянзону. Дело в
том, что был Слепянзон очень известен, невероятно влиятелен, характер имел
могучий и непробиваемый, а вот отказывать в чем-то Михалычу решительно был
не способен. Потому что много лет назад - так много, что тогда, в эти
былинные времена, самому Иосифу Слепянзону было меньше, чем Михалычу сейчас,
а сам Михалыч щеголял в коротеньких штанишках, и даже дядьке Михалыча,
ровеснику Володиного деда, было не так уж много лет - не больше семидесяти.
В эти древние времена дядька Михалыча был директором одного академического
института, а Слепянзон заведовал в нем отделом. Иосиф Слепянзон, как
большинство крупных ученых, был многогранен и умен, любил и науки, и
искусства, и не видел необходимости скрывать свои обширные, разнообразные и
весьма неожиданные таланты. А это страшно раздражало большинство тех, кто
его окружал.
В это большинство людей хитрых, хотя и бесталанных, входил начальник
отдела кадров и двое заместителей директора. Они сделали так: дождались
момента, когда дядька Михалыча ушел в отпуск и уехал собирать грибы на
карельские озера, а исполнять обязанности остался один из недругов
Слепянзона. А Слепянзон тоже ушел в отпуск, и как раз тогда его заместитель
подал докладную записку, что Слепянзон подделывает результаты опытов,
обижает своих подчиненных и, судя по всему, собирается продать советскую
науку классовым врагам и сионистам.
А исполняющий обязанности директора и начальник отдела кадров
быстренько уволили Слепянзона и радовались, что поступили очень ловко, когда
и он, и дядька Михалыча находились в отпуске. А одновременно они все трое
написали в КГБ большую, длинную заяву аналогичного содержания. Это они
сделали для того, чтобы было как можно труднее вступиться за Слепянзона,
даже если кому-то этого захочется.
Через месяц дядька Михалыча вышел из отпуска, встретился и поговорил со
Слепянзоном и с его недругами и пришел в совершеннейшую ярость. Он был,
может быть, и не таким уж крупным ученым, но нарушения приличий и
нравственных правил сам не допускал и ни в ком другом не терпел, за что и
был глубоко уважаем в академическом мире. И он хорошо знал, что надо
делать...
Для начала он отправился в КГБ и написал заяву, что Слепянзон обижает
только плохих людей, да и то только приличными словами, что все его
эксперименты проводятся во славу Родины, партии и лично Генерального
секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. И что это как раз сами недруги
Слепянзона в своих исследованиях произрастания капусты и осины применяют
методы американских империалистов, германских реваншистов, японских
милитаристов, подрывных эмигрантских центров, а также протаскивают в
советскую науку враждебную идеологию клерикализма и белогвардейщины.
Говорят, один генерал КГБ даже плакал навзрыд, читая эту замечательную,
со вкусом написанную заяву. Говорят, один полковник уже кобуру рванул со
злобой, намереваясь расправиться и с недругами Слепянзона, клерикалами и
белогвардейцами, и с антисоветскими всходами капусты в их контрреволюционных
лабораториях. Этот полковник уже громко кричал в телефонную трубку:
"Опергруппа, на выезд!!!" Но дядька Михалыча поступил проще - он вызвал всех
участников событий и предложил им на выбор: или они немедленно сами же,
своими руками, выпалывают свою контрреволюционную капусту, выкорчевывают
свою клерикальную осину и сами пишут заявы об увольнении, или он звонит
полковнику, просит его прислать и помочь коллегам понять, в чем они были не
правы.
- Что угодно, шеф, только не это! - вскричали нехорошие люди и исчезли,
словно их и не было. А Слепянзон запомнил этот случай и не забыл его за все
тридцать лет, на протяжении которых Михалыч из милого, приличного подростка
превращался в пузатого пьяницу и развратника, а он сам из серьезною ученого
средних лет - в агрессивнейшего старого чудака.
Сам себя Слепянзон считал европейским ученым, но в этой-то истории он
действовал, как человек восточный... Потому что все эти годы, до самой
смерти дядьки Михалыча, Слепянзон окружал его самой нежной заботой, и трудно
даже представить себе, сколько мелких благодеяний он оказал ему - за
одно-единственное и очень давнее. Поэтому на Михалыче навек почил отсвет
того, что испытывал Иосиф Слепянзон к его мудрому дядьке, и Михалыч точно
знал, что он может обращаться к Слепянзону во всех трудных случаях жизни,
особенно же связанных с боготворимой Слепянзоном наукой.
Вот и сейчас Михалыч рассказывал о том, как он хочет посетить Польцо,
как это нужно его юным друзьям для общего развития, и как пострадает
археология, если никто не сравнит расположение находок из культурного слоя с
жизнью настоящего Польца.
А кроме того, молодые люди не смогут увидеть таких интересных вещей, и
их формирование как будущих ученых может быть приостановлено из-за каких-то
совершенно непонятных причин...
Такая логика на Слепянзона очень действовала. А кроме того, тихо
жаловался Михалыч, скромно опуская глазки долу, он не понимает, что вообще
происходит в академическом мире - право выдавать пропуска имеет какой-то
кандидат технических наук Садюк, а доктора наук и академики такого права,
получается, не имеют...
Такая логика на Слепянзона тоже действовала, и даже сильнее всякой
прочей.
Не прошло и получаса тихих и скромных речей, умеренных приличных
вздохов и уместных указаний на прецеденты, как Иосиф Слепянзон позвонил
старому другу, члену примерно тридцати разных академий, доктору пяти разных
наук, шестижды почетному профессору и трижды действительному члену Академии
наук СССР, главе Вычислительного центра академии, Никите Моисеевичу
Никитскому, - чей Вычислительный центр и придумал машину времени и испытывал
ее сейчас в Польце.
- Тут у меня сидит такой мальчик из Сибири... - так начал Слепянзон,
после взаимных приветствий.
Сорокалетний мальчик с полуседой бородой слушал, прилично вздыхал, и
только после слов "он такой у нас послушный, такой научный, Вы же
знаете..." - издал в трубку подобающий ситуации плаксивый вопль, что его в
Польцо не пропускают, а очень надо, и даже, представьте себе, Ваше, Никита
Моисеевич, имя на них ну совершенно не действует!
И все, конечно же, уладилось - право подписать пропуск у Слепянзона
есть... то есть оно завтра же будет, как только в ленинградском отделении
Академии наук получат телеграмму. И получит, получит Михалыч пропуска, на
кого хочет пусть получит, только не надо плакать, не надо, а надо
пользоваться на здоровье, и конечно же, благодарить доброго дядю Никиту и
других, тоже добрых дядей...
Все эти детали Михалыч с удовольствием пересказал друзьям, но вот об
одной детали умолчал. О том, что, решив все эти вопросы, добрый дядя Ося
Слепянзон водрузил на нос очки, откинулся на спинку стула, длинно вздохнул,
и вдруг тихо спросил, совершенно неожиданно для Михалыча:
- Андрюша, вы совершенно уверены, что ваше желание попасть в Польцо
никак не связано с одной вещью... С одним странным колечком?
Тишина. Совсем близко, на Невском, шумит городское движение, на этом
фоне орут мальчишки во дворе, жужжит на окне муха. Но это все так, тихо и
совсем не мешает. Покой. Пожилой академик, заваленный бумагами стол,
стеллажи с книгами, картины, диплом, полученный еще дедом Слепянзона.
- А если связано... Чем это плохо?
Осторожный, вкрадчивый голос Михалыча тоже мало напоминал тон "мальчика
из Сибири". Опять тишина, только длинно вздохнул Слепянзон.
- Не плохо... Видите ли, Андрюша, у моего отца лежала одна вещь... Это
был кусочек старинного пергамента. Нам его дал один человек... Неважно, кто.
- Сариаплюнди, - тихо уронил Михалыч.
- Сариаплюнди, - наклонил голову Иосиф Слепянзон. Он не спросил
Михалыча, откуда он узнал это имя, не попросил уточнить, что ему вообще
известно. Просто подтвердил правильность знания Михалыча, и все. Сариаплюнди
сильно заболел, мой отец вытащил его с того света... И
Сариаплюнди сам не знал, кому отдать, как он говорил, великую тайну, - отцу
или другому человеку...
Голос Слепянзона прервался на вопросительной ноте.
- Курбатову, - тихо сказал Михалыч.
- Курбатову, - согласился Слепянзон и опять наклонил голову, - этот
мальчик, Володя Скоров, - это ведь внук Курбатова, верно?
- Не того Курбатова... Тот, о ком вы говорите, - это прадед.
- Ну да... ну да... Игнатию Николаевичу Курбатову, он потом
эмигрировал. Отец в тайну не очень поверил, он все-таки был врач; это
несовременно, он материалист.
Тут Слепянзон опять замолчал на вопросительной ноте, и Михалыч вставил,
что у него прадед помер атеистом, это поколение такое. Слепянзон покивал.
- Ну вот, а пергамент хранился вот тут, за дипломом.
Диплом, занимавший четверть стены, был выдан деду Слепянзона и
начинался словами: "В царствование Александра Благословенного...".
- Мы решили передать его Курбатову, потому что начались... - Слепянзон
пожевал губами, подумал, - начались странные вещи. Андрюша, вам никогда не
хотелось принять участие в политике?
- Упаси Боже!
- А вот у отца начали появляться такие желания. Тогда по Петрограду
шатались... всякие. Одни в кожанках, другие в сермягах, матросы какие-то
дикие. - Голос ученого пресекся от омерзения, что вдвойне странно, потому
что ему самому в эти времена было не так уж много лет. - Отец даже к врачу
обращался, может, знаете, известный психиатр. Соломон Суэр. Суэр уверял, что
папа совершенно здоров, просто переутомился, но тут еще гости пошли...
То эти, в кожанках, ввалятся и сидят сами не знают зачем. То какие-то
из сионистов, еще гаже. То раз явились такие... в пенсне, и в лаптях, и в
овчинах. И тоже толком не знали, зачем пришли, что говорить. Все несут про
свои бессмертные идеи, про переустройство общества...
Отец долго колебался. Связать все это с куском кожи, это было как-то
все-таки... - пощелкал пальцами Слепянзон.
- Недостойно материалиста, - подсказал Михалыч.
С четверть минуты Слепянзон внимательно разглядывал Михалыча, но
Михалыч оставался зверски серьезен, и он продолжал:
- Ну вот... После того, как отца замучили сионисты, являлись раз пять
подряд, отец передал пергамент. И хотите верьте, хотите нет, а происшествия
прекратились. Совсем. Не было ни этих... делающих революцию, ни соблазна
присоединиться. Ни-че-го! - торжествующе завершил Слепянзон, склонил голову
к плечу и в первый раз за этот разговор заулыбался.
Михалыч посидел, опустив голову.
- Так ведь кольцо... Вы правы, пергамент имеет прямое отношение к
кольцу на нем...
- Я знаю.
- Так ведь кольцо - это идея власти, и не только власти. Это ведь и
возможность на что-то влиять, и деньги, и знания, и мудрость...
Голос Михалыча пресекся на такой вопросительной ноте, что и Слепянзону
было впору.
- Что от кольца что-то можно получить, я допускаю... Но знания я привык
получать другим способом, более благородным. Влиять на события я вполне могу
и без кольца, а деньги... Папа меня всегда учил: главное - понять, что ты
хочешь делать, и научиться это делать хорошо, тогда будут и деньги.
Посидели, помолчали.
- Так пропуска я вам выпишу завтра, - совсем другим голосом произнес
Слепянзон - таким же, каким говорил по телефону. Михалыч отвечал в таком же
духе.
Договорились, что Михалыч придет завтра днем, заберет пропуска... и еще
возьмет с собой малышей, деток, крохотулек по пятнадцать и шестнадцать лет,
Мишу и Машу. - внуков Слепянзона, которые давно просят показать им
экспедицию, и пусть уж Михалыч возьмет их тоже с собой.
- А начальник экспедиции там - ваш хороший знакомый, Андрюша, - заметил
гордый Слепянзон. - Вы должны его знать - профессор Горбашка, он же оттуда,
из ваших краев!
Трудно описать выражение лица Михалыча - потому что кого-кого, а Сашку
Горбашку он знал. Столичные ученые называли Горбашку профессором, несколько
опережая события, потому что доктором наук Горбашка стать успел, а вот
профессором - еще нет. Но себя-то Горбашка именовал не иначе, нежели
академиком, а главное - требовал, чтобы окружающие принимали это всерьез и
называли его так же.
Был Горбашка фантастически самовлюблен и так же фантастически
невежествен и агрессивен. Себя он считал то ли восставшим из гроба Чарльзом
Дарвиным, то ли Миколаем Коперником, то ли Галилео Галилеем конца XX
столетия... А скорее всего, всеми ими одновременно.
В своих книжках и статьях он с невероятным пафосом или приписывал себе
чужие открытия (впрочем, вполне невинно; судя по всему, скорее по
невежеству, чем из каких-то подлых побуждений), или возносил до небес
какие-то свои порой остроумные, но очень уж частные замечания.
Особенно прославился Горбашка своей монографией о результатах
эксперимента по доению кошек и кроликов. Целый год несколько практикантов по
заданию Горбашки и под его чутким руководством доили несчастных животных и
тщательно заносили в дневники результаты каждой дойки. А другие лаборанты
исследовали химический состав кошачьего и кроличьего молока и его
биологические качества. Хуже всех приходилось третьим - тем, кто должен был
регулярно употреблять это молоко в пищу и сообщать о результатах, а также
описывать, каковы для них последствия потребления этого молока и сделанных
из него кисломолочных продуктов.
Хуже приходилось им потому, что последствия пития этого молока были,
говоря мягко, не вполне предсказуемы. С самого начала у юного Захара
Ахинеева от кроличьего молока начинался ужасный понос, а от кошачьего
происходили странные и не вполне приличные сны - например, будто он бегает
по стенкам, цепляясь за ковры, и с урчанием пытается достать из клетки
зеленого ручного попугая.
Впрочем, другой ученик Горбашки, лохматый Сема Ермак, среди прочих
последствий, вообще перестал стричься и бриться и зарос сверху волосами ниже
плеч, а снизу, поверх подозрительно розовых, пухлых щечек, - страшной
бородищей а-ля граф Толстой в последние месяцы жизни. А из лохматой бородищи
диким фанатическим блеском сверкали глаза этого, казалось бы, совсем еще
молодого парня. В этот период жизни Сема как-то услышал за спиной, как одна
маленькая девочка сказала другой:
- А спорим, вот дяденька обернется - и ты испугаешься?
- Подумаешь, я в Москве носорога в цирке видела! - отвечала храбрая
подружка. Но тут Сема обернулся, и девочка помчалась с криком "Мама!" Кроме
того, Семе начало сниться и порой даже мерещиться наяву, что он поднимается
в воздух и плавно описывает несколько кругов по лаборатории.
И дальше больше, потому что спустя полгода Ахинеев начал шипеть и
урчать непосредственно на ученых советах, а Сема Ермак сильно разбился,
когда, хлопая толстыми ручками, затеял вылететь в окно четвертого этажа.
Эксперименты запретили, как опасные для человека, но материал был
накоплен огромный. Горбашка рассчитал, что если доить кошек каждые двадцать
минут, а кроликов - каждые полчаса, то молочное кошководство и
кролиководство окажется экономически выгодным и может привести к большим
перестройкам в народном хозяйстве, медицине, науке и искусстве.
Ученики поддерживали Горбашку. В частности, косматый, но талантливый
Сема и кусавшийся за ноги Ахинеев в духе Кастанеды и Блаватской описывали
то, что они называли "изменением психического состояния", и были в полном
восторге от происходящего.
Горбашка пытался привлечь к исследованиям нескольких психиатров из
Медицинского института... Но у тех сложились какие-то превратные,
недостаточно научные представления о том, у кого здесь и на какой почве
изменено психическое состояние и что с этим следует делать. В результате
Горбашка открыл еще один фронт борьбы с врагами и завистниками и стал
воевать еще и с репрессивной советской психиатрией.
Михалыча Горбашка ненавидел прямо-таки истерически и при одном его виде
начинал трястись, как падающая авиабомба. Михалыч не признавал его в
качестве гения - этого уже было достаточно. А Михалыч еще издевался над его,
как он выражался, "экскрементами", доносами демонстративно подтирался, а
один донос, адресованный в Галактический совет по охране разумных существ,
перепечатал и широко пустил по рукам, вызывая взрывы восторга, стихавшие при
появлении Горбашки.
При виде Семы он тут же требовал немного полетать... хотя бы чуть-чуть,
говорил он, парочка кругов меня вполне устроит, прошу Вас... И Сема,
подвывая, удирал, подбрасывая круглый рыхлый зад. Так что восторга от
предстоящей встречи Михалыч как-то не испытывал. Идиотов он любил, но не
чрезмерно.
Пить теперь было нельзя, потому что надо было вести машины, и это было
не очень, но огорчительно. Впрочем, Бушкин намерен был не ездить, а все
больше ремонтировать. Так сказать, доводить до кондиции. И он просил Васю
помочь. Пусть Володя отвезет Михалыча за продовольствием и снаряжением...
Было Василию смутно, тяжело в этот вечер. И даже поделиться с Володей он не
мог - Владимир страшно утомился, хмель никак не проходил, и он мгновенно
завалился спать.
Василий пытался обдумать... он сам толком не мог сказать, что. Перед
глазами плыли лакированные задницы машин, мягкий вонючий гудрон, лица,
словечки, смех автомобильных барышников, столы, заваленные бумагами, и прямо
поверх бумаг - еда и закуска... Все это плыло, желудок гадко сокращался,
тошнило... и Вася забылся тревожным, неглубоким сном, много раз просыпался в
поту... и совершенно не помнил, что снилось. Дом был старый и скрипучий, в
туалет вел темный коридор, заставленный стульями, а на стульях лежали груды
старого, ломкого барахла, и Вася постоянно натыкался на стулья и с грохотом
ронял барахло наземь.
ГЛАВА 4
О пользе внимания к людям
Утром Василий вставал через силу, практически не отдохнув.
Раскалывалась голова, русские пили слишком много, а главное - бессистемно,
переходя с водки к портвейну, от портвейна - к сухому вину, а от сухого - к
коньяку. Впервые Вася подумал такими словами - "русские", так, словно он
сам-то - не русский. Опять с восьми утра было жарко. Опять трудный день знойный,
душный, под машиной и возле машины. А главное - день в убегании от
Бушкина. Господи, дай мне силы...
Василий, еще в трусах, вошел в кабинет двоюродного деда, перекрестился
на распятие... И обнаружил, что Сергеич не спит, из-под бровей внимательно
наблюдает и улыбается. Что было делать? Орать? Немедленно сбежать домой, в
Испанию? Убить Бушкина? Даже если получится, - это ведь тот самый человек,
что должен привести к кольцу...
Все мешалось, плыло, утрачивало определенность. Где были границы
верного и неверного, правильного и не очень? Кто был врагом, а кто - другом?
Василий не мог бы сказать...
Завтракали вяло, Михалыч вообще капризничал - хотел салата, а его не
было и Михалыч обвинял всех, что это они не купили огурцов. Не помыв посуду,
Володя с Михалычем уехали. Бушкин сказал Василию, что сейчас, напишут
дефектную ведомость, посадил за стол деда Шуры, заставил писать на листке. С
полчаса Вася писал за Сергеичем - чего в "Волге" не хватает, что там плохо,
что и где можно достать и за сколько.
- Ну, теперь посмотрим, что сделали! - Бушкин сгреб листок бумаги,
бросил папиросу. - Покури!
Василий чувствовал, что опять подвергается испытанию; разминал ее
долго, старательно. Сунул папиросу в рот (едва не перепутав, каким концом),
поднял глаза на Бушкина, конечно же, он вовсе не читал. Он наблюдал поверх
листка за Васей, и на губах у него змеилась та же самая улыбка. Ехидная,
хитрая, понимающая... как еще ее описать, эту улыбку?
- Ну и откуда ты, прелестное дитя? - Бушкин спрашивал негромко,
спокойно. Вася почти не испугался, услышав тихий, вкрадчивый вопрос Бушкина.
И не удивился: это должно было случиться. А сидел Сергеич верхом на стуле,
контролируя дверь и окно, и смыться не было возможности... даже если был бы
в этом смысл.
- Из Ростова!
Василий сам понимал, что переигрывает, так наивно распахивая глаза, так
по-детски растопыривая руки...
- Нет, ну ты мне не заливай, будто бы ты из Урюпинска! Ты пишешь как
человек, привыкший к латинице... я же вижу, какие буквы лучше прописал,
какие слабей, неуверенно. А не поляк, не литовец. Я сам поляк, уж я-то знаю!
И ты католик, вот ты кто! А опять же не поляк! И не украинский западенец...
И не из СССРа! Ты воспитывался за границей, в католической стране! Кто у
нас, сидя в машине, будет креститься на собор? А?! И папиросу разминаешь,
словно в цирке. Не привык ты к папиросам, сразу видно... Давай, колись! Я
ведь никуда не побегу...
С полминуты было очень тихо. Жужжала муха на оконном стекле. Басовито
гудел жук в саду. Василий понима
...Закладка в соц.сетях
