Жанр: Триллер
Сибирская жуть 6. Дьявольское кольцо
...одробно, о чем идет
речь, и там же подробная инструкция. Это письмо я
положил на даче там, где ты когда-то видел мой
дневник. Надеюсь, ты еще помнишь это место? (Володя
прекрасно помнил тайный ящик стола, и как дед
показывал ему - и тайный ящик, и дневник...) Я жду
тебя, Володя. Как только приедешь в Питер, свяжись с
адвокатом Мироновым, Леонидом Павловичем. Его
телефон... На всякий случай - прощай. Помни, что я
тебя любил. И если даже я перед всеми виноват - я
пытался это искупить.
Твой дед".
Володя добирался до Петербурга почти двое суток, и то спасибо огромному
экспедиционному блату: потому что стоял август, время отпусков, и билетов в
кассах не было. Совсем. Никуда и никаких. И только в пять часов дня на
вторые сутки Володя стоял в конторе адвоката Миронова Леонида Павловича.
Адвокат вынужден был одновременно огорчить и обрадовать молодого
человека. Огорчить - потому что его клиент и дед Владимира Кирилловича,
Александр Игнатьевич, скончался еще утром. От чего? От рака, молодой
человек. Врачи очень удивлялись, что он еще прожил так долго. А вообще-то не
очень важно, рак или не рак, возраст смертный. Я выражаю Вам сочувствие, но
ведь не ждать было невозможно, верно ведь?
А обрадовать он как адвокат может тем, что говорит сейчас с
единственным наследником. Подчеркиваю - с единственным. И свою дачу, и свои
деньги Ваш дед завещал Вам, молодой человек, и только Вам. Все. А общая
сумма наследства составляет очень приличную сумму... Адвокат назвал и сумму,
она действительно была приличной.
Ключ от дачи у адвоката тоже был. А в шесть часов Володя сидел в вагоне
электрички. Миронов не знал, где ключи от ленинградской квартиры, и ночевать
Володя ехал на Глубокое озеро - на дачу. Да и надо было посмотреть, что же
оставил ему дед в тайном ящике.
Почему-то внутри дачи Володя всегда чувствовал себя словно в другой
эпохе. Здесь даже пахло иначе. Прелью? Сыростью? И ими тоже. Но и кроме них
был какой-то странный, совершенно особенный запах у этих старинных, почти не
проветриваемых помещений. Оленьи рога, большие рожки для обуви в
загроможденной прихожей. Володе сразу захотелось включить свет.
Вот он, кабинет деда. Огромная комната занимала чуть не весь первый
этаж. Володя с самого начала решил, что ночевать он будет здесь. Не хотелось
ложиться в спальне деда, на его кровать.
Володя наскоро обошел дачу. Разумеется, никого. И все же парень смутно
чувствовал чье-то присутствие. На даче кто-то был... Знать бы кто... Или
присутствовало Нечто? Анонимный дух другого времени?
Шкафы с книгами. Часть книг знакома с детства: "Автобиография" Чарльза
Дарвина. "Живое вещество", "Последовательности осадконакопления" Владимира
Ивановича Вернадского.
Фотографии на стенах. Одна - бабушки, сделана в молодости. Другая мамы,
на ней маме лет 15. Мама смотрит в объектив и смеется. Интересно, кто
снимал - сам дед? Есть и фотографии Володи - одну делал дед в то лето,
проведенное на даче. Вторая - недавняя, экспедиционная, - Володя расчищает
погребение.
Володя сел в венское кресло перед письменным столом. Ноги удобно ушли
под стол, нашли там низкую скамеечку. Вот плоский ящик, сразу не заметный
среди прочих. Ящик, из которого дед когда-то извлек свой дневник. В ящике две
папки, какой-то маленький, очень тяжелый мешок (кажется, из брезента);
под папками - конверт. Большой серый конверт, а на нем - почерком деда:
"Моему внуку, Владимиру Кирилловичу Скорову (в случае моей смерти)".
Володя посидел, пока дыхание совсем не успокоилось. Сейчас он сможет
узнать ВСЕ.
Бумага плохо поддавалась... Или все-таки Володя волновался, не
получалось рвануть бумагу ровно и сильно?
В конверте было письмо. Несколько листов, сплошь исписанных ровным,
крупным почерком деда.
ГЛАВА 8
Письмо деда
"Володя, дорогой мой внук!
Если ты читаешь это - значит, меня уже нет. Я
вызвал тебя из экспедиции, чтобы рассказать тебе
важную тайну, - и я сдержу обещание.
Я открою тебе даже две тайны. Одна - это та
самая тайна, из-за которой я тебя вызвал. Тайна,
которую я хотел раскрыть сам и подарить тебе.
А другая тайна - это история нашей семьи.
Наверное, ты уже многое знаешь. Но рассказывали тебе
далеко не все, и знаешь ты только урывки. Поэтому я
буду писать так, словно ты не знаешь ничего и
рассказывать надо с самого начала.
Я встречал очень много людей, боящихся
собственной истории. Своей семейной истории боятся
все люди, живущие в СССР. Особенно боятся люди,
предки которых в старой России хоть что-нибудь
значили и делали хоть что-нибудь хорошее. Я знаком с
потомками сосланных в Сибирь декабристов, которые
боялись рассказать детям и внукам о том, кто они.
Знаю князя Глинского, который скрывал, что он князь.
И уж, конечно, я знал много людей, которые
доказывали, будто их предки вовсе не были кулаками, а
были нищими пьяницами-безлошадниками и в Сибирь
угодили случайно!
Наивные люди, Володя! Наивные люди, потому что
все их родословные были, конечно же, превосходно
известны. Эти люди могли обмануть своих знакомых,
родственников, самих себя, но не КГБ.
А ведь решать судьбу этих людей и портить им
карьеры будет именно КГБ, а вовсе не соседи и не
сослуживцы. Те-то скорее посочувствуют, а некоторые и
зауважают.
Я расскажу тебе две тайны, которые так
переплелись, что я уже не всегда могу сказать, где
начинается одна и кончается другая. И я буду писать
так подробно, как только смогу, - ведь ты уже не
сможешь задать мне ни одного вопроса, мой дорогой. И,
честно говоря, меня это сильно огорчает.
Я, конечно же, знаю, что в семье меня не любят,
и знаю за что. Я часто был благодарен твоей маме за
то, что она не помешала нам встречаться и не
воспитала тебя в ненависти ко мне. Знаешь, что было в
том письме, которое ты привез матери в 1972 году?
Кроме просьбы отпустить тебя ко мне - вот эта самая
благодарность. Наверное, глупо, но я ведь и правда
был очень благодарен дочери за то, что она позволяет
мне встречаться с внуком.
Итак, о главном. Наверняка ты слыхал, хотя бы
краем уха, что моя жена и твоя бабушка провела в
лагерях многие годы, а я палец о палец не ударил,
чтобы ее спасти. Возможно, ты слыхал и о том, что я
не выручил свою мать и сестру из лагерей. Так вот -
это все чистая правда. Но чтобы понять эту правду,
нам нужно начать с начала. С самого начала, Володя.
Дед моего отца, Николай Курбатов, жил в
Рязанской губернии и был крепостным князя Глинского.
Как звали князя, как отчество прадеда - уже утрачено.
Наверное, можно найти по архивам... Может быть, знал
правнук князя Глинского - я был с ним знаком, пока он
не спился и не помер. Но я тогда не спросил, и скорее
всего - напрасно. И вот теперь я этого не знаю.
Отец отца, мой дед, начал заниматься торговлей
сразу же после освобождения, после 1861 года. Он
торговал товаром не совсем обычным - полудрагоценными
камнями. Настоящие драгоценности в деревнях, в
уездных городишках тогда мало кто мог себе позволить.
А на полудрагоценности - оникс, малахит, андезит - на
них уже вовсю был спрос. Нужно было кому-то скупать
товар - в основном на Урале, доставлять его
камнерезам. И приносило это немало; к XX веку на
моего деда работало больше двадцати приказчиков. И
тех, что покупали, и что возили. Были у него и свои
камнерезы.
Мой отец, Игнатий Николаевич Курбатов, родился в
1868, внуком и сыном крепостных, но сам крепостным
никогда не был. Мой дед только торговал и никакого
образования не имел. Но он хотел, чтобы дети получили
образование, и мой отец жил уже совсем не так. Он
продолжал торговлю камнями, на него работали
камнерезы... но он занимался еще и поиском
месторождений, и организацией шахт. Он даже приобрел
еще и несколько шахт, где добывались
полиметаллические руды. Приобрел или сам, или на паях
с другими вкладчиками.
А самое главное - он получил образование. Он был
геолог, инженер, почему и уцелел в самой круговерти.
Будь он просто купец - наверняка убили бы сразу. А
так попал отец в "буржуазные специалисты". Наши
деньги, наше золото взяли прямо в банковских сейфах,
все имущество национализировали. Это у них называлось
экспроприация экспроприаторов. Они считали, что любое
богатство украдено у трудового народа, что они только
воруют у воров...
До революции отец никакой политикой не
занимался, в Гражданской войне не участвовал, и
какое-то время его не трогали. К тому же он умел быть
полезен, дело свое знал и много чего мог. У моего
отца был не только я. Нас было трое - сыновья Василий
и Александр и дочь Софья. Она родилась позже всех,
уже в XX веке - в 1905 году. Я родился в самом конце
прошлого века, в 1899, а брат немного постарше, он с
1895.
И я, и брат были геологами. Я до революции
работать не успел, а при Советах вообще быстро
завербовался на освоение Дальнего Востока - так это
тогда называлось. Я, Володенька, делал дело очень
важное для них. Я, Володя, работал по золоту. Это
значит - искал месторождения, а потом еще и
разведывал, большое ли оно, перспективное ли... Ну, я
осенью сразу же и договор подписал - на три года...
Диплом только в 1925 году защитил, специальный отпуск
брал, но в тресте с первого же года сам стал целые
районы закрывать...
Работа была... Ты представь, что перед нами была
огромная и совершенно неизвестная территория. 3
миллиона квадратных километров земной поверхности,
где цивилизованные люди попросту не жили.
Насколько страна была не изучена, ты вот по чему
можешь судить - в 1926 году Обручев открывает целую
горную страну - хребет Черского и целую систему
горных цепей в бассейнах Индигирки и Колымы. Между
прочим, в истории это последнее географическое
открытие такого масштаба. К тому времени ни в Тибете,
ни в Южной Америке таких белых пятен уже не было.
Конан Дойл про затерянный мир писал в 1909 году, и то
что у него за затерянный мир? Одно-единственное
плато, хотя и с динозаврами... А тут - горная система
размером с Кавказ или с Альпы. Это как остров
открыть, размером где-то с Мадагаскар...
Мы когда в экспедицию ехали - не знали даже
точно, какую площадь предстоит освоить. И тем более -
что там? Может быть, затерянный мир? Может быть...
Земля Санникова? Тоже может быть...
Уже в 1950-е на Омолоне открыли новое племя. Они
очень первобытные были, даже не знали домашних оленей
и все носили на себе. Племя это всегда кочевало по
какому-то сложному маршруту. И раз в два-три
десятилетия заходило сюда, на Омолон. И вот
первобытные люди, одетые в шкуры, с копьями, идут на
знакомое место, к зимовальной яме рыбной. А там давно
поселок - бараки, магазин, бульдозеры...
Ходили слухи, что такие племена захватывали
партии геологов, уводили с собой. Даже свидетели
находились, мол, видели таких. Я не поручусь, но,
по-моему, вполне могло быть. Потому что на Колыме в
те времена могло быть абсолютно все, что угодно.
А мне было 24 года, я мечтал о путешествиях.
Выходя в маршрут, мы не представляли ни точных границ
своего района, ни его топографии, не говоря уже о
геологическом строении. Карт ведь не было! Мы
работали в районах белых пятен; работали по
расспросам местных. Хорошо, если была схема речной
сети... у местных и выясняешь, какая река впадает в
какую? А от устья этого притока до устья того -
сколько времени пути?
А местные - это и есть те, которые в шкурах.
Якуты еще покультурнее, но тоже в шкурах и живут
охотой. Корова якутская, лошадь, - они зимой
обрастали шерстью и на подножном корму жили. Но
молока корова давала меньше, чем скверная коза - в
России.
Помню, уже позже, в тридцатые, вышли мы к жилью.
Там несколько хохлаток землю роют, квохчут.
Проводник - мгновенно за ружьем, и чуть не силой
пришлось его держать. Что птиц можно в доме держать,
брать от них яйца - он, по-моему, и не очень понял.
Вот у таких и спрашиваешь про дорогу, про реки,
про горные хребты... А дорог ведь и нет. Никаких.
И с первого же года стала Колыма золотой! В
августе 1929 года на речке Утиной самородки доставали
из щелей сланцевой "щетки" - поставленных на ребро
сланцевых пород. Входили в воду прямо в сапогах и
выковыривали пальцами. Идешь и смотришь - где под
водой разливается эдакое сияние?
В том же 1929 году Билибин писал, что Колыма
скоро станет основной золотоносной провинцией СССР.
Что золотодобыча будет на Колыме возрастать
взрывообразно, что в 1938 году на Колыме добудут
больше золота, чем во всем остальном СССР.
Всерьез прогнозов Билибина никто не признавал...
и зря! Прогнозы его все подтвердились, до самого
последнего, и в полном объеме! И не буду рассказывать
сказки, что работал только ради денег или что
спасался в глуши. И зарабатывал, и спасался... но не
только в этом дело. Работать на Колыме нам нравилось.
Во-первых, природа. Чего стоят одни наледи,
по-якутски - тарыны: ледовый щит до 5 метров
глубиной, а вокруг - зелень лесов. За лето стаять не
успевают... Идти по льду замечательно! Вокруг -
мерзлота полуоттаяла, под сапогом - скользкая жижа,
мошка и комары... А на тарынах - плотная сухая
поверхность, в лицо дует прохладный ветерок, комаров
и гнуса сразу же меньше.
Или вот зимой появляется особое шипящее
дыхание - частички водяных паров на морозе замерзают
мгновенно, при выдохе раздается шелест...
Между прочим, тогда на Колыме мы разоблачили
Джека Лондона. Он писал, что плевок замерзает при
70 - 75 градусах по Фаренгейту. 70 по Фаренгейту -
это 56,7 Цельсия, а 75 - 59,4. Так вот, не раз было и
60 градусов мороза по Цельсию, и больше, а плевок не
замерзает на лету! Мы прямо исплевались все, всей
экспедицией, но даже самый плюгавый плевок успевал
долететь до земли - хотя бы в полужидком виде. Это
все и интересно, и выглядит как вызов - вызов этой
самой природе; 15 сентября, уже 20 градусов ниже
нуля, - а мы работаем, и хорошо! Реки сносят мосты,
морозы длятся 9 месяцев в году, мошка не дает есть и
спать - а мы делаем дело!
Во-вторых, масштабы; мы все видели, что делается
огромное дело, осваивается колоссальный край. Пустая
страна наполняюсь людьми и работой. Все, что есть на
Колыме сейчас, создавалось на пустом месте. Магадан
вырос на моих глазах. Там, где и поселка-то никакого
отродясь не было. А в 1935 году Магадан - уже большой
поселок.
И это все, Володенька, там, где мы разведывали!
По твоим следам идет все это - многолюдье,
электричество, хохлатки в земле копаются, целые семьи
приезжают...
Был, конечно, и третий мотив - пожалуй, даже и
не деньги. Деньги, конечно, тоже важны. Но куда
важнее - уважение. "А, геолог!" То, что мы делали,
было под контролем у правительства. Премии, награды,
назначения, избрание в Академию наук - все возможно.
В свои там 25, в 30 лет к тебе такое уважение, как
будто тебе 50 и ты доктор наук или академик. Ты не
как-нибудь работаешь, а по правительственному
заданию, и для тебя государству ничего не жалко - ни
денег, ни товаров дефицитных, ни чего-то другого...
Все это вместе в голову било, как шампанское, и
не одному мне. На энтузиазме, на эйфории этой, на
"даешь!" вообще делалось многое. И в геологии, и в
политике.
У начальства я был на счету не то что хорошем -
прекрасном! Заработки были, пожалуй, даже слишком
велики для молодого парня. Да и тратить их некуда
было. Некуда и негде.
Про прииски, про тайгу и говорить смешно. А весь
Магадан тогда был - от силы тысяч 5, а может быть и
того меньше. Городишко деревянный, нравы диковатые;
развлечений никаких, разве что пить спирт. Но я
как-то, знаешь, и не развлекался. Мне работать было
страшно интересно, а общаться я мог с множеством тех
же геологов - интересные попадались люди, яркие.
В 1927 году, еще до Колымы, я женился - на
Анастасии Никаноровне Никоненко. Они вольнонаемные
были, Никоненки, как и я; контракт подписали и
приехали на Незаметный. Они вообще очень сплоченной
семьей были, дружной. Хлебосольные были, веселые. А я
один жил; уже три года, как завербовался, и все один.
И к ним я ходить начал. Тем более, у Никоненок дочка
была, моих лет... И твоя бабушка мне сразу сильно
понравилась, и я стал за ней ухаживать. Они с ее
мамой, помню, все пели украинские песни. И так меня
за душу брали эти песни, хороший мой...
В 1928 году у нас родилась дочь, твоя мама. Мы
все думали, когда же сможем уехать домой? Понимаешь,
меня работа устраивала - и на Незаметном, и там
более - на Колыме. И интересно, и платили хорошо. Но
тут появлялся вопрос - как детям образование давать?
Именно что детям, мы вовсе не собирались только одну
дочку завести...
И наукой заниматься хотелось. Фундаментальной
наукой, теорией. Стал я говорить с начальством,
обсуждать... В 1931 году срок моего договора
кончался. В общем, обещали меня перевести в
Геологический комитет, в Петербург. Работал бы я
по-прежнему на колымском материале, в экспедиции бы
ездил, но уже и квартиру бы имел в Ленинграде, и
положение - научный работник. Мы с женой думали: даже
не сразу, а через год, через два... Скажем, в 1933...
Мы ведь плохо знали, что делается в стране. Я
как уехал в 1923, в 21 год, так мне и казалось - все
так, как в годы НЭПа...
И тут, понимаешь ли, началось... Дело в том, что
в 1929 году, в июле, мой отец и старший брат бежали
из страны. Ушли они через границу, с боем, и
нескольких пограничников убили. Я был тогда в
экспедиции, что случилось - узнал только осенью.
Выходим мы из тайги, в Магадан, уже по первому
снежку... А там меня особист встречает, отбирает
оружие эдак аккуратно, и начинаем мы с ним по этому
поводу общаться...
К тому времени и мать, и сестра - обе уже давно
в лагерях.
Потом уже, когда переехал в Ленинград, я узнал,
запрос сделал. Мне уже бояться было нечего - другие
времена, после XX съезда, пенсионер, таких не брали.
Да и не простой, заслуженный пенсионер, с северным
стажем, по ихнему мнению - свой...
Ну, а вы уже отдельно жили, в другом городе... В
общем, стало неопасно, и разузнал я немного, запрос
сделал. И ответили мне, честь по чести. Что были они
в лагерях под Актюбинском, и что погибли в 1930 году.
А как погибли, где похоронены - про это они сами не
знают, потому что архивы уничтожены.
Я потом с вернувшимися разговаривал. Например,
тут, в Петербурге, познакомили меня со Львом
Гумилевым, да-да, тем самым, сыном писателя. Он
рассказывал, что обычно мертвых в шахту сбрасывали. И
не он один рассказывал, поэтому я верю.
Как ты понимаешь, этих шахт мы с тобой не
найдем. Ну, а тогда, в 1929, спрашивают меня, а я и
ответить ничего не могу... В общем-то, спас меня
начальник. Он еще в июле, как только по телеграфу
передали, сразу сказал - мол, Александр Курбатов, я
уверен, от дел отца и брата отречется. Если не
отречется - тогда, конечно, карайте строго. Значит,
человек он не наш, не советский. Но вот мы, советские
геологи, члены вэкапэбэ, его знаем давно и в
Курбатове не сомневаемся, за него поручиться готовы.
Я на собрании и говорю - мол, мне и представить
себе такое дело очень трудно, чтобы мои - и сбежали.
Но если все так - значит, нет у меня ни отца, ни
брата. Раз они советскую родину предали и смогли
бежать к буржуазии, туда, где богатые эксплуатируют
бедных, значит, нет у меня родственников, значит, я
один на белом свете... А если моя мать и сестра знали
и не сообщили, куда следует, то, значит, и их у меня,
считайте, нету. Отрекаюсь от них и знать их
совершенно не хочу. Наверное, можно было и иначе.
Нет, я знаю, некоторые и поступали иначе, а как же?!
Но скажи мне, милый внучек, - а где они, которые
"поступали иначе"? Этого тебе, наверное, никто не
рассказал. Считай, что кое-что я тебе уже сообщил -
про шахты в Казахстане. А еще, Володенька, видел я
полотно дороги. Обычной дороги, грунтовой, у нас там,
на Колыме. Морозы-то на Колыме страшные. Минус 50 -
это обычно. А бывает и все 60. А барак для
строителей - в одну доску. Спрашиваю - как же они
зимой жить будут?! А мне в ответ смеются - а никак!
Вот, милый мой, мог бы и я быть героем. Прямо в
этом, на одну доску, бараке. И был бы я там героем -
как раз до первой метели, до октября. И напомню тебе,
милый, что тогда ведь и тебя бы не было. Если
хочешь - осуждай. Но чтобы быть справедливым - не
забудь насчет и матери, и себя. Не забудь.
А тогда ко мне у большинства людей отношение
было скорее сочувственное. Причем не только у
геологов, но, пожалуй, и у энкавэдэшников. Они тогда
еще тоже хоть немного на людей похожи были. И опять
же прекрасно понимали - я ни сном ни духом
непричастен и страдаю, так сказать, хоть и за близких
родственников, но все равно за других, и напрасно. И
остался я на той же должности - хоть, конечно, уже и
без шансов на повышение.
Ну, жить было так-то еще можно. Хотя, конечно,
уже про выезд в Петербург и говорить было смешно.
Наоборот, хорошо, что есть где отсидеться ото всего
подальше. Позже, в тридцатые, у меня даже сильный
соблазн был - вообще уйти жить к юкагирам. Если
честно - тогда еще я от жены эдакий холодок
почувствовал. Нет, не сказала она мне ничего, даже
взгляда нехорошего не бросила. Когда я объясняться
пытался - отказалась слушать, попросила ничего не
говорить, и только... Но я же чувствовал, что многое
в ее глазах теряю. И многое, конечно же, в нашей
жизни тогда изменилось.
Только мы с женой отходить начали, так на
тебе... Выясняется-то вот оно что: Никанор
Иванович-то Никоненко - он при атамане Семенове тоже
по золоту работал, в Приморье и в Маньчжурии, снабжал
золотом белогвардейцев, злейших врагов трудового
народа...
Да еще потом, уже при Советах, помог двоим уйти
через границу. Даже вроде сам собирался, да путь был
такой, что не одолеть его с семьей...
Ну, и высказывания супруги несколько раз делали
неосторожные. До того, как их повязали, могло и
сойти... Но уж после - никак сойти не могло. Вот
зачем они, раз уже избежавшие ареста, эти самые
высказывания делали - я тебе, Володенька, ничем
объяснить не в состоянии. Разве что временным
каким-то повреждением ума, не иначе...
Так же, как повреждением ума, могу объяснить,
что никак не отрицал Никоненко своей вины перед
трудовым народом. И хоть как будто и не имели
Никоненки к победе Белого движения никакого
отношения, а получилось, что имели. И были они оба
расстреляны тогда же, весной 1930 года.
Получилось, что теперь моей жене, Анастасии
Никаноровне, нужно от родителей отрекаться через
общее собрание и через газету. И поживей, не
тянуть... Наташка-то совсем маленькая была,
двухлетняя. А моя Анастасия Никаноровна и заявляет,
что Никоненки не виноваты ни в чем. Заступилась за
родителей, сказала, что еще найдет правду. Мол,
бывают же судебные ошибки.
Я ее просил, просил... можно сказать, умолял. Не
ради себя - ради дочери. Она молчит. Не спорит, не
кричит, молчит. Голову опустит и молчит. Поверишь ли?
Мне НКВД сочувствовало. Забрали ее, а меня
спрашива
...Закладка в соц.сетях
