Жанр: Триллер
Зимняя жатва
... резко оборачивался,
чтобы застать врасплох таинственного наблюдателя, ему казалось, что он видит подозрительное
шевеление в листве, замечает незнакомую фигуру, силуэт, спешащий спрятаться в зарослях.
Ему все время мерещилось чье-то бледное лицо, теряющееся во мраке леса, которое нипочем не
удастся опознать. Тогда Жюльен убеждал себя, что речь идет о Рубанке, конечно же, о нем,
бывшем приятеле, с беспокойством следящем, как продвигается разминирование, к которому
мальчик снова приступил, едва была отремонтирована тележка.
Дело двигалось. Отныне Жюльен царствовал над маленькой обезвреженной территорией,
примерно на середине Вороньего поля, клочком земли, который он отвоевал у мин и на
котором оставались обломки "лизандера". Работа эта, требовавшая предельной концентрации
внимания, по крайней мере давала ему возможность в течение часа не думать ни о чем другом.
В момент, когда он выкапывал смертельный снаряд, мозг его опустошался и в нем переставали
звучать назойливые вопросы. Тогда в целом свете ничего не существовало, кроме погруженных
в жирную землю пальцев, удерживавших выскальзывающую мину с нежным усилием, которое
обычно приберегают для маленьких детей. Все существо его тогда перемещалось в руки, в
лезвие ножа, которым он прощупывал почву, определяя контуры железного пирога. Порой
мальчику приходило в голову, что только работа не дает ему сойти с ума. Когда он, взмокший,
с ватными ногами, возвращался с поля, оказывалось, что он полностью израсходовал свой
ежедневный запас тревоги, а остальное уже не имеет значения. Постоянная близость смерти
помогала ему выжить, забыть незнакомое, искаженное ненавистью лицо матери, гнусные
намеки Рубанка, неизбежность прихода зимних холодов, которые застигнут их полуголыми, в
разваливающейся лачуге.
Чем больше Жюльен рисковал, тем прочнее укоренялось в его сознании, что эту землю он
заслужил. Не удовлетворившись получением наследства, он завоевал свои владения, как
средневековый рыцарь, сражаясь с врагом, затаившимся в ее недрах, - врагом безмолвным, но
закованным в броню. И сделай он, Жюльен, хоть одно неверное движение, противник обратил
бы его в кровавый туман. Мысль эта согревала сердце мальчика. Часто, окончив работу, он
садился посреди своей крошечной отвоеванной территории и мечтал о том, как хорошо было
бы здесь перекусить, выпить глоток сидра, может, даже выкурить одну из дедовских трубок, а
Цеппелин лежал бы возле его ног... но ему всегда недоставало времени на это маленькое
удовольствие. Едва последний снаряд сбрасывался с обрыва, нужно было спешно пускаться в
обратный путь, чтобы вовремя вернуться в хижину до того, как проснется Клер. Но мальчик
отчетливо представлял себя в этой роли: на нем черный плащ Адмирала, в зубах трубка, глаза
прищурены, чтобы защититься от дыма плохого табака. Ничего! Все так и произойдет, только
попозже, и удовольствие будет еще полнее. Кто смел утверждать, что он хилый городской
мальчишка, которому не приспособиться к деревенской жизни? Теперь посрамленным
злопыхателям - и Рубанку первому! - остается только пристьгженно повесить носы и
признать: "Вот он каков, малыш Леурлан, - отобрал поле у бошей в одиночку, в то время как
другие и сунуться туда не смели! Немного найдется таких смельчаков!"
Приход лета принес с собой расслабленность, ничегонеделание, ибо то, что можно было
выжать из жалкого арпана земли их "приусадебного участка", было уже выжато. Теперь
оставалось ждать, чтобы семена соизволили дать плоды, и молить Бога послать щедрый
урожай, который позволит им продержаться грядущую зиму. Куры после долгого раздумья
все-таки решили нестись, и Жюльен не так уж часто наведывался в подвал дома за продуктами.
Благодаря речушке, протекавшей в лесу, два-три раза в неделю им удавалось полакомиться
свежей рыбой, да и в силки попадалось довольно дичи: немцы конфисковали у деревенского
населения охотничьи ружья, и зверье разучилось бояться выстрелов. С окончанием огородного
сезона у матери и сына появилось много свободного времени, слишком много, и для того чтобы
поменьше оставаться с глазу на глаз, каждый старался продлить рабочие часы, с маниакальным
упорством предаваясь самому пустячному занятию. Когда речь не заходила о насущных
проблемах - о нашествии тли, почве, которую просто невозможно напоить водой, об ущербе,
причиняемом кротами, - они уж и не знали, о чем говорить, чтобы заполнить тишину. Более
того, они так хорошо знали, о чем заговорят в следующую минуту, что уже одно это делало их
немыми. Тогда они бежали друг от друга в послеобеденный сон, бесконечный, тягостный, в
духоте хижины на сухой соломе. Издалека до них доносились сухие раскаты продолжавшихся
где-то боевых действий, эхо от которых становилось все более приглушенным.
Жюльена больше не тянуло спать после обеда. Либо он уже не уставал так, чтобы
мгновенно погрузиться в сон, либо действительно окреп и приспособился к физическому труду
- так или иначе, но результат был один. Стоило ему закрыть глаза, как возвращались
проклятые вопросы, втягивая его в свой водоворот и вызывая желание напиться прямо из горла,
чтобы побыстрее одурманить себя и перестать думать. Не тем ли втайне занималась и Клер,
когда всякий раз после еды наслаждалась вином из Адмиралова погреба с видом лакомящейся
кошечки и с этим ее причмокиванием, которое так раздражало Жюльена: "Стаканчик, всего-то
один!" После выпивки лицо ее начинало искриться капельками пота, и она бросалась на
солому, отдаваясь во власть блаженной истомы.
Именно потому, что Жюльен вдоволь налюбовался послеобеденным отдыхом матери, он и
решил наконец вскрыть этот нарыв. Так продолжаться не может! Ему осточертело вести беседы
о луковицах, колодезном вороте, о начавшей расплетаться веревке, к которой привязывалось
ведро, о требующих смазки колесах тележки. А ведь он знал, что крестьяне так и живут от
рождения до смертного часа - не обсуждая ничего, кроме работы. Но ему, Жюльену, этого
было недостаточно.
И вот однажды, когда мальчик тщетно пытался забыться сном, на поверхность памяти
внезапно вынырнуло имя. Имя, произнесенное Рубанком несколько недель тому назад:
Бенжамен Брюз.
По словам Рубанка, Бенжамен Брюз жил в полном одиночестве где-то возле Совиной
просеки, и ему было кое-что известно об их семействе. Не пришел ли час пойти да как следует
расспросить свидетеля-отшельника? Как только эта мысль закралась в мозг, Жюльен уже не
мог усидеть на месте; его неотступно преследовала жгучая тайна Леурланов. Задать бы пару
вопросов Клер... Но с тех пор как мальчик увидел другое лицо матери, он ей не доверял.
Теперь он знал, что мать многолика. И с ним она надевала лишь одну из масок. Но у нее
имелись и другие, десятки масок, которые он никогда не видел, в которых, возможно, она
появлялась перед мужчинами... своими любовниками.
В один прекрасный день - кажется, это было в начале августа - после обеда Жюльен
поднялся и заявил: "Что-то не хочется спать, пойду немного пройдусь". Клер возражать не
стала - то ли отяжелела от вина, то ли почувствовала, что сыну необходимо побыть одному.
Даже не шевельнулась на своей соломе. Мальчик направился к двери, бросив на мать
прощальный взгляд. По сравнению с началом лета она сильно загорела и теперь уже мало
походила на выхоленную горожанку, в ней появилось какое-то диковатое очарование.
Мужчины о таких говорят: неухоженная, но до чего же хороша, чертовка! Ее маленькие ручки
барышни словно стали короче и шире, ладони - почти квадратные, с коротко остриженными
грязноватыми ногтями, как и положено крестьянке.
Войдя в лес, Жюльен подивился, как буйно все разрослось с начала лета. Пробираясь
сквозь деревья, он подумал, что ведь эта часть лесного массива когда-то принадлежала его
семье. Защищенная утесом, она составляла главное богатство Адмирала, его, как он говорил,
"морской лес". Мальчику вспомнились прогулки, которые он совершал, сидя у деда на плечах.
- Взгляни-ка туда, - говорил Шарль Леурлан. - Видишь вон тех красавцев? Раньше и
днем и ночью их стерегли вооруженные солдаты. Этот лес предназначался исключительно для
постройки судов. Деревья выращивались с учетом того, какими деталями им предстояло стать
- каждое было частью будущего корабля. Представь, что лес - это гигантская мозаика,
составленная из отдельных фрагментов. Вон тому дубу, например, судьба сделаться штурвалом,
его соседу - бортовыми ящиками для хранения коек . Деревья были обречены на плавание,
но не знали этого - им казалось, что они корнями накрепко связаны с землей и так будет
всегда, но ошибались: им было уготовано вечное скитание... путешествие над морскими
безднами. Они верили, что когда-нибудь станут столетними исполинами, в то время как
обычная буря могла проложить им дорогу в глубь океана, где им и предстояло сгнить...
Жюльен любил послушать Адмирала, когда тот предавался мечтаниям. Прищурившись,
он попробовал, как дед, угадать в силуэте дерева мачту, изгиб кормы. Забавным показался ему
этот образ - корабль, покрытый листвой, вросший в землю сотней переплетенных корней.
- У меня до сих пор, - продолжал Адмирал, - хранится королевский приказ,
подготовленный самим Кольбером , в котором говорится о том, что этот лес предназначен
для строительства кораблей самого высокого ранга. Видишь, малыш, отсюда все началось, с
этой почвы, этих желудей, где вызревают семена, дающие жизнь новым деревьям. Только
представь: трехмачтовик королевского флота Людовика Четырнадцатого родился из горсти
желудей!
Мальчик опускался на колени, шарил по земле, собирая волшебные желуди, набивая ими
карманы и опьяняясь мыслью, что он несет с собой галеон, или каравеллу, или другой большой
корабль, способный совершить кругосветное путешествие, обогнуть мыс Горн и выдержать
любые бури.
Морской лес. Он рос здесь по-прежнему, стал еще гуще с тех пор, как прекратилась
вырубка. Во времена Жюльена деревянных кораблей почти не строили, разве что яхты да
рыболовецкие парусники. Корпуса больших судов изготавливались из скрепленных болтами
листов металла.
- Кастрюли! - бранился Адмирал. - В них нет жизни. Рождаются они в одночасье -
на заводах, среди грохота и дыма! Прежде корабли росли в лесной тиши, наливаясь зрелостью
под солнцем и дождем, закаляясь, крепчая от смены времен года.
Мальчик остановился, чтобы сориентироваться. Над ним возвышались могучие дубы,
некоторые стволы до середины покрывал мох. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь
мощные кроны. Бросив взгляд на руки, Жюльен обнаружил, что они зеленые, и это вызвало у
него нервный смех. Почва под ногами резко пошла под уклон, и он подумал о том, что если не
найдет уже протоптанной тропинки, то будет трудно двигаться вперед. Земля совсем исчезла
под зарослями чертополоха, и Жюльен начал топать ногами, чтобы распугать гадюк, - так
когда-то заставлял его поступать Адмирал. Он прерывисто дышал при мысли о том, что,
возможно, ему предстояло узнать, в животе начинало неприятно ныть.
Бенжамен Брюз. Что скрывается за этим именем? Кому могло прийти в голову поселиться
в такой глуши и вести отшельническое существование, лишенное благ современной
цивилизации? Разве что угольщику ? Только угольщики могли принять такой дикарский
образ жизни, скрываясь в лесной чаще. Мальчик взмок от пота, ноги болели от долгой борьбы
со склоном. Теперь сильные корни деревьев били из земли застывшими потоками, переплетаясь
как змеи. Жюльен подумал о крокодилах, мирно дремлющих в тине. То и дело попадались
просеки, где часть леса была вырублена; там валялись полусгнившие стволы деревьев, на
которые мальчик старался не наступать - ему было известно, что змеи любят именно такой,
напоенный влагой лес, и порой достаточно сделать неосторожный шаг, чтобы они с шипением
вылезли на свет божий из-под коряги или отсыревшей коры пенька. Подчиняясь инстинкту
самосохранения, он вооружился палкой, сразу почувствовав себя сильнее.
Уже больше часа шел Жюльен, и его начала мучить жажда. Под уклон дорога бежала
быстро, и, наверное, он уже ушел далеко от дома. Не успел мальчик подумать, что лучше ему
повернуть назад, как увидел первые... древесные фигуры.
Изумление пригвоздило его к месту. Вспыхнула мысль, что он стал жертвой колдовства.
На него смотрело дерево с глазами, носом и ртом. Дерево с лицом человека. Еще секунда, и
Жюльен, каждое утро имевший дело со смертью, заключенной в консервную банку и способной
отправить его в полет к звездам, с воем бросился бы наутек, ибо до беспамятства был напуган
этим видением, прямиком явившимся из детских сказок. Он застыл, словно его парализовало,
до боли сжав пальцы ног в башмаках и вцепившись обеими руками в палку. Но дерево,
абсолютно равнодушное к его воинственной изготовке, смотрело, не меняя выражения. Лицо
оставалось печальным, с горестно опущенными уголками рта и чрезмерно вытянутыми
чертами, как и положено чудовищу или сказочному персонажу. Приготовившись к
решительной схватке, мальчик приблизился на два шага и, затаив дыхание, протянул правую
руку к волшебному дереву, которое по-прежнему не сводило с него скорбных очей. И тут... он
был почти разочарован. Перед ним стояла обыкновенная деревянная статуя. С дерева частично
содрали кору, чтобы расчистить рабочую площадь, и вырезали на живом, напитанном соками
древесном волокне подобие человеческого лица. Но, несмотря на увечье, дерево продолжало
расти, кое-как зарубцевавшись. В процессе роста лик исказился, вытянулся в высоту, что
придало ему высокомерно-печальное выражение. Жюльен, раздосадованный, что так легко дал
себя провести, все же отчего-то не осмеливался прикоснуться пальцами к этому
непривлекательному лицу, возникшему на месте ободранной коры.
Кто это сделал? Нужно обладать изрядной силой и сноровкой, чтобы вырезать на
растущем дереве. В мальчике разгорелось любопытство - о возвращении теперь и речи быть
не могло. Весь обратившись в зрение и слух, Жюльен устремился вперед, пробираясь между
стволами. Вскоре его взору явились другие фигуры, такие же незавершенные, вырезанные с
такой же лихорадочной небрежностью. Казалось, они без посторонней помощи возникли из
пней, обрубков, поваленных стволов или живых лесных исполинов. Глаза, рты... лица -
томные, иногда красивые, иногда властные и злые, порой изуродованные неудачно
затянувшейся древесной раной. Многие деревья были почти полностью освобождены от коры,
и казалось, что какой-то гигант воткнул в землю скульптуры, пьедесталом которым служили
корни священного дуба. У статуй была одна и та же странная поза: движение вперед, как перед
прыжком в пропасть или при произнесении речи оратором, взывающим к собравшейся под его
окнами толпе. В конце концов Жюльен догадался, что перед ним носовые фигуры.
Незаконченные носовые фигуры, вырезанные прямо на деревьях, вопреки здравому смыслу?
Чьи-то "черновые наброски", брошенные в лесу, или зарубки на память, сделанные на коре
безумным художником, подчинившимся приступу великого вдохновения?
Мальчик вздрогнул: до него донесся отголосок ударов, сопровождаемых глухим уханьем.
Он мгновенно сообразил, что это звуки топора. Где-то совсем рядом работал дровосек. Правда,
создавалось впечатление, что дровосек... бежал! Что за ерунда! Тем не менее он отчетливо
слышал шаги, вторящие ударам топора, и шаги эти приближались. Вот чертовщина! Когда
собираются срубить дерево, нет нужды носиться по лесу.
Ему захотелось спрятаться. Нелепость происходящего наводила на мысль, что он
пребывает в иной реальности. Подстегиваемый необъяснимым страхом, Жюльен бросился к
кустарнику, не замечая, что колючие ветки больно царапают ему лицо. Не успел он укрыться,
как из-за деревьев появился человек лет сорока, голый до пояса, с лоснящейся от пота кожей.
Лицо незнакомца пылало гневом. Он был высок, крепкого телосложения, пепельные с
проседью волосы доходили до плеч, как у художников с Монпарнаса. От яростных ударов,
которые мужчина беспорядочно наносил топором вправо и влево, физиономия его, шея и
верхняя часть туловища побагровели. Казалось, он вот-вот грохнется наземь, сраженный
апоплексией. Держа в левой руке свое орудие, он так яростно им размахивал, словно шел на
приступ драккара викингов, и каждый раз, когда попадалась скульптура, изо всех сил бил ее по
лицу. Он лупил куда попало, неловко, но с такой мощью, что на несчастных статуях появлялись
огромные выбоины. Жюльен стиснул зубы, напуганный столь безудержным гневом, причин
которого не знал, но видел результат - изуродованные деревья, носовые фигуры, чьи головы
разлетались в облаке щепы.
Каждое дьявольское усилие "дровосека" сопровождалось рычанием дикого кабана. Ветер
доносил до мальчика исходивший от него запах пота и винного перегара: вне сомнений,
мужчина был пьян. Черты его лица, которое в прошлом, наверное, отличалось красотой, теперь
отяжелели, расплылись; развитое, мускулистое тело сковала нездоровая полнота.
Но вот топор глубоко вонзился в очередную жертву, и мужчине пришлось побороться,
чтобы его извлечь. Опершись о ствол ногой, он безуспешно пытался выдернуть топор левой
рукой.
Мальчик не мог понять, почему незнакомец не помогает себе правой, пока не увидел
обрубок на уровне правого предплечья. Вздувшуюся, фиолетовую, отвратительную на вид
культю - ампутация явно была произведена недавно.
Итак, вандал оказался инвалидом. Поскольку Жюльен сидел под кустом, согнувшись в
три погибели, где-то высоко над его головой прогремело:
- Эй, ты! Не видишь, что ли, - у меня топор застрял! Иди помоги! Пока я не сожрал еще
ни одного мальца, слово Бенжамена Брюза! - Произнеся эту тираду, он грузно плюхнулся на
пенек, задыхаясь и утирая единственной ладонью стекавший ему на лоб пот. - Я немного
перебрал, - миролюбиво, с трудом одолевая одышку, пояснил мужчина. - Теперь полегчало:
вся злость вышла. Зря пугаешься. Ей-богу, мне это нужно - выпустить пар.
Он говорил, не дожидаясь ответа, как человек, привыкший обходиться без собеседников.
Жюльена это не удивило - он знал, что одинокие крестьяне часто сопровождают свою работу
комментариями, которые ни к кому не обращены. Но Брюз с его внешностью балаганного
Геракла все-таки внушал ему страх. Стараясь не смотреть в лицо однорукому, мальчик взялся
за топор. Ему пришлось как следует поднапрячься, чтобы высвободить лезвие.
- Молодец! - похвалил Брюз. - Хватка у тебя есть. Пойдем ко мне, выпьем, это совсем
рядом.
Не дождавшись ответа и на этот раз, Бенжамен Брюз встал с пенька и начал спускаться по
тропинке. Он шел зигзагами, задевая плечами ветки деревьев и то и дело натыкаясь на стволы.
Мальчик, следовавший за ним, все время отводил взгляд от изуродованной руки, что у него
получалось с трудом.
Вскоре они увидели кособокую прилепившуюся к склону холма хибарку. "Кажется, дом
изо всех сил цепляется за край пропасти, чтобы не сорваться", - подумал Жюльен. Домик и
вправду больше смахивал на сарай, чем на человеческое жилье. На крышу, чтобы закрыть
прорехи в черепице, были навалены успевшие обрасти мхом камни, которые только усиливали
общую картину разрухи и запустения. Дом со всех сторон обступал частокол из деревянных
скульптур, которые заключили его в плотный круг. Создавалось впечатление, что все эти
мужчины и женщины с высокомерными лицами явились сюда выразить свое возмущение,
казалось, еще чуть-чуть - и они возьмут штурмом жалкое жилище своего создателя. Это были
носовые фигуры всевозможных видов: почти двухметровые и более скромных размеров, одни в
доспехах, другие полностью обнаженные.
Мальчик немного отстал от своего спутника, не решаясь идти дальше - фантастичность
обстановки его подавляла. Проскальзывая между деревянными фигурами, он едва осмеливался
бросить на них взгляд. Среди истуканов высились морские цари с окладистыми бородами,
размахивающие трезубцами, - торс у них заканчивался рыбьим хвостом; нимфы, стыдливо
прикрывающие рукой низ живота; античные воины с воздетыми вверх мечами, на устах
которых застыл безгласный боевой клич. С людскими статуями соседствовали сказочные
животные: единороги, драконы, химеры. И те и другие были выточены с таким искусством, что
оставалось только дивиться. Твердые как камень и потемневшие от дождей, когда-то с любовью
отшлифованные, пропитанные льняным маслом, они сделались шелковистыми, как
человеческая кожа.
Блуждая среди войска титанов, Жюльен потерял хозяина из виду. Наконец ему удалось
вырваться из "толпы" и вступить в последний круг, где выстроились, должно быть, последние
работы скульптора - плохо вытесанные чудовища, чья вопиющая некрасивость заставила
больно сжаться сердце. Это были просто бревна, которым кто-то безуспешно пытался придать
человеческий облик. Усилия однорукого произвели на свет полчища тотемов, чей варварский
вид вызывал только одно желание: бежать подальше! Мальчик мысленно перенесся на
страницы приключенческого романа, где описывалось, как путешественники по
неосторожности попали на территорию первобытного племени людоедов.
Вместе с тем Жюльен ощутил глубокую грусть при виде этих непонятных персонажей с
грубо вырубленными физиономиями, застывших в ожидании своего отсроченного на
неопределенное время рождения. На ум ему пришло волшебное полено, из которого появился
Буратино. Это было своего рода негритянское искусство, но без его величавой, строгой
красоты. При взгляде на последние скульптуры Брюза невольно закрадывалась мысль, что
слишком уж много деревьев загублено впустую.
Землю вокруг дома покрывал толстый слой стружки, в воздухе пахло древесным соком и
свежими опилками.
- Теперь у меня получается только это, и ничего другого! - с сердцем проговорил Брюз,
грузно плюхаясь на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей в дом. Здоровой пятерней он
схватил валявшуюся рядом скомканную клетчатую рубаху и стал вытирать ею потное тело.
Получше рассмотрев нового знакомого, Жюльен с удивлением обнаружил, что тот носит
бороду - густую, спутанную, пестрящую сединой. Под глазами скульптора обозначились
темноватые мешки - верный признак надвигающейся старости.
- Без руки заниматься деревянной скульптурой! - невесело рассмеялся Брюз. - Я-то по
наивности думал, что сумею. Когда лежал в госпитале, почти верил в успех, надеялся, что
преодолею увечье и даже создам новый стиль: варварский, декадентский, уж не знаю какой.
Что, мол, мое уродство даст толчок новому взлету. И все твердил стихотворение Аполлинера,
помнишь, где он говорит:
"В Отей шатаясь ты бредешь по городу
Упасть уснуть среди своих божков топорных
Ты собирал их год за годом божков Гвинеи или Океании
Богов чужих надежд и чаяний ..."
Вот только как оно называется? Кажется, "Зона"...
"Прощай
Прощайте
Солнцу перерезали горло ".
Боже! Когда-то мне казалось это смешным: только представь, солнце с перерезанным
горлом! Но позже до меня дошло, что поэт угодил в самую точку: солнце с отрезанной рукой!
Брюз захохотал, да так неистово, что начал задыхаться. Даже от пота его несло перегаром
- видно, бешеный бег с топором так его разгорячил, что алкоголь проступал из всех пор.
- Стало быть, не знаешь Аполлинера, паршивец? - взъелся он на мальчика, яростно
размахивая единственной рукой. - Да прекраснее его стихов на свете ничего не рождалось!
Жюльен покачал головой, извиняясь за свое невежество. Гийом Аполлинер не входил в
учебную программу пансиона Вердье. Преподаватели перешептывались, смакуя отдельные
строчки и сходясь во мнении, что, дескать, он и славы-то добился, описывая всякие
скабрезности вроде "мужских членов" и "холмов грудей", о которых не принято рассуждать
вслух.
- Чужие надежды и чаяния! - печально прогремел Бенжамен Брюз. - То же случилось
и со мной. Как верно подмечено!
Он разглагольствовал, нисколько не заботясь, слушают его или нет, как человек,
привыкший говорить в одиночестве, просто чтобы нарушить нестерпимую тишину леса.
- Я... - начал Жюльен.
- Не объясняй. И без того ясно, ты - один из Леурланов, на твоей физиономии -
фабричное клеймо! Наверное, последний отпрыск династии? Как бишь тебя зовут? Впрочем,
мне наплевать. Пойду-ка заварю себе кофейку с солью. Потом меня вырвет, и славно - после
этого я всегда чувствую облегчение.
Цепляясь рукой за перила, чтобы не потерять равновесие, он с трудом выпрямился и стал
карабкаться вверх по лестнице. Жюльен молча следовал за ним.
Внутри было настоящее вавилонское столпотворение: на столах груды инструментов,
деревянные заготовки, начатые либо испорченные фигуры: одни в виде слегка обтесанных
чурбаков, другие - поломанные. Стены украшали странные, тоже выполненные из дерева
предметы: обнаженные женские туловища, животы, бюсты... Детали скульптур показались
Жюльену до боли знакомыми. Смутившись, мальчик нахмурил брови: ему хватило нескольких
секунд, чтобы признать очевидное - соединенные вместе, они составляли Клер - бесстыдно
обнаженную, вырезанную из дерева, стоящую в напряженной, устремленной вперед и
невыносимо чувственной позе. Эти фрагменты одной и той же носовой фигуры на разных
стадиях исполнения своим обилием напоминали резные статуи, устанавливаемые в память
погибших в морских часовнях, тем самым придавая жилищу кощунственно-эротичный вид.
Жюльен почувствовал, как у него запылали щеки, ему стало не по себе. В незаконченных
творениях Брюза он узнавал Клер прежних лет, Клер пятилетней давности, с ее дивными
длинными волосами, которые прекрасно удались мастеру, сумевшему придать им текучесть и
гибкость морской волны, упруго и дерзко набегающей на скалы, чтобы тут же взмыть вверх
фонтаном белой пены.
- Это твоя мать, - прогремел Брюз, ставя на плиту эмалированный кофейник. - Потом
я так и не создал ничего лучше. По правде говоря, война не сыграла роковой роли в моей
карьере: так уж мне было на роду написано - плохо кончить. Я почувствовал это сразу, едва
она впервые переступила порог мастерской.
Мальчик промолчал. Беспорядок, царивший в доме скульптора, производил гнетущее
впечатление. И шагу нельзя было сделать, не наткнувшись на посуду из-под спиртного. В углу
- топчан с набит
...Закладка в соц.сетях
