Жанр: Триллер
Книги крови 1
...режде чем он
перестал улыбаться, ее рука коснулась его щеки. В самый последний момент у нее
мелькнула мысль, что именно этого он и добивался, но уже было поздно извиняться
или сожалеть о содеянном. Ее пальцы нащупали край маски и потянули за него. Диана
вздрогнула.
Тонкая полоска латекса соскочила и обнажила истинную физиономию ее гостя.
Диана попыталась броситься прочь, но его рука крепко ухватила ее за волосы. Все, что
она могла, - это лишь смотреть в его лицо, полностью лишенное какого-либо кожного
покрытия. С него кое-где свисали сухие волокна мышц, под подбородком виднелись
остатки бороды, но все прочее давно истлело. Лицо большей частью состояло из кости,
покрытой пятнами грязи и плесени.
- Я не был, - отчетливо проговорил череп, - бальзамирован. В отличие от
Констанции.
Диана никак не отреагировала на это объяснение. Она ни единым звуком не
выразила протеста, несомненно требовавшегося в данной сцене. У нее хватило сил
только на то, чтобы хрипло застонать, когда его рука сжалась еще крепче и отклонила
назад ее голову.
- Рано или поздно мы все должны делать выбор, - сказал Литчфилд, и его
дыхание сейчас не пахло шоколадом, а разило гнилью.
Она не совсем поняла.
- Мертвым нужно быть более разборчивыми, чем живым. Мы не можем тратить
наше дыхание на что-либо меньшее, чем самое чистое наслаждение. Я полагаю, тебе
не нужно искусство. Не нужно? Да?
Она согласно закивала головой, моля Бога о том, чтобы это было ожидаемым
ответом.
- Тебе нужна жизнь тела, а не жизнь воображения. И ты можешь получить ее.
- Да... благодарю... тебя.
- Если ты так хочешь, то получишь ее.
Внезапно он плотно обхватил ее голову и прижался беззубым ртом к ее губам. Она
попыталась закричать, но ее дыхания не хватило даже на стон.
Рьен нашел Диану лежавшей на полу своей гримерной, когда время уже близилось
к двум. Понять случившееся было трудно. У нее не оказалось ран ни на голове, ни на
теле, не была она и мертвой в полном смысле слова. Складывалось впечатление, что
она впала в нечто похожее на кому. Возможно, поскользнулась и ударилась обо что-то
затылком. Во всяком случае, она была без сознания.
До премьеры оставалось несколько часов, а Виола очутилась в реанимационном
отделении местной больницы.
- Чем быстрее это заведение пойдет с молотка, тем лучше, - сказал Хаммерсмит.
Он пил во время рабочего дня, чего раньше Каллоуэй не замечал за ним. На его столе
стояли бутылки виски и полупустой стакан. Темные круги от стакана были отпечатаны
на счетах и деловых письмах. У Хаммерсмита тряслись руки.
- Что слышно из больницы?
- Она прекрасная женщина, - сказал менеджер, глядя в стакан.
Каллоуэй мог поклясться, что он был на грани слез.
- Хаммерсмит! Как она?
- Она в коме. И состояние не меняется.
- Полагаю, это уже кое-что.
Хаммерсмит хмуро посмотрел на Каллоуэя.
- Сопляк, - сказал он. - Крутил с ней шашни, да? Воображал себя черт знает
кем? Ну, так я скажу тебе что-то. Диана Дюваль стоит дюжины таких, как ты.
Дюжины!
- Вот почему вы позволили продолжать работу над постановкой, Хаммерсмит?
Потому что увидели ее и захотели прибрать к своим липким ручонкам?
- Тебе не понять. Ты думаешь не головой, а кое-чем другим. - Казалось его
глубоко оскорбило то, как Каллоуэй интерпретировал его восхищение Дианой ла
Дюваль.
- Ладно, пусть по-вашему. Так или иначе, у нас нет Виолы.
- Вот почему я отменяю премьеру, - сказал Хаммерсмит, растягивая слова,
чтобы продлить удовольствие от них.
Это должно было случиться. Без Дианы Дюваль не могло быть никакой
"Двенадцатой ночи". И такой исход, возможно, был наилучшим.
Раздался стук в дверь.
- Кого там черти принесли? - устало проговорил Хаммерсмит. - Войдите.
Это был Литчфилд, Каллоуэй почти обрадовался, увидев его странное лицо с
пугающими шрамами. Правда, он хотел бы задать ему несколько вопросов о его
разговоре с Дианой, закончившемся ее нынешним состоянием, но в присутствии
Хаммерсмита нужно было остерегаться голословных обвинений. Кроме того, если бы
Литчфилд пытался причинить какой-нибудь вред Диане, то разве появился бы здесь
так скоро и с такой улыбающейся физиономией?
- Кто вы? - спросил Хаммерсмит.
- Ричард Уалден Литчфилд.
- Я вас не знаю.
- Старый приверженец Элизиума, если позволите.
- Ох, Господи.
- Он стал моим основным делом...
- Что вам нужно? - прервал Хаммерсмит, раздраженный его неторопливой
манерой говорить.
- Я слышал, что постановке грозит опасность, - невозмутимо ответил Литчфилд.
- Не грозит, - потеребив нижнюю губу, сказал Хаммерсмит. - Не грозит,
потому что никакой постановки не будет. Она отменена.
- Вот как?
Литчфилд перевел взгляд на Каллоуэя.
- Это решение принято с вашего согласия? - спросил он.
- Его согласия здесь не нужно. Я обладаю исключительным правом отменять
постановки, если такая необходимость продиктована обстоятельствами. Это записано в
его контракте. Театр закрыт с сегодняшнего вечера и больше никогда не откроется.
- Театр не будет закрыт.
- Что?
Хаммерсмит встал из-за стола, и Каллоуэй понял, что еще не видел его во весь
рост. Он был очень маленьким, почти лилипутом.
- Мы будем играть "Двенадцатую ночь", как объявлено в афишах, -
промурлыкал Литчфилд. - Моя жена милостиво согласилась исполнять роль Виолы
вместо миссис Дюваль.
Хаммерсмит захохотал хриплым смехом мясника. Однако в следующее мгновение
он осекся, потому что в кабинете появился запах лаванды, и перед тремя мужчинами
предстала Констанция Литчфилд, облаченная в роскошный черный наряд. Мех и
шелка ее вечернего туалета торжественно переливались на свету. Она выглядела такой
же прекрасной, как и в день своей смерти, даже у Хаммерсмита захватило дух, когда
он взглянул на нее.
- Наша новая Виола, - объявил Литчфилд.
Прошло две или три минуты, прежде чем Хаммерсмиту удалось совладать с собой.
- Эта женщина не может вступить в труппу за полдня до премьеры.
- А почему бы и нет? - произнес Каллоуэй, не сводивший глаз с женщины.
Литчфилд оказался счастливчиком: Констанция была головокружительно красива.
Внезапно он стал бояться, что она повернется и уйдет.
Затем она заговорила. Это были строки из первой сцены четвертого акта:
Коль счастье наше так обречено
Зависеть от одежд, принадлежащих
Не мне, то не обнимешь ты меня,
Покуда место, время и фортуна
Не отдадут мне права быть Виолой.
Голос был легким и музыкальным; казалось, он звучал во всем ее теле, наполняя
каждое слово жаром глубокой страсти.
И лицо. С какой тонкой и экономной выразительностью ее подвижные,
удивительно живые черты передавали внутренний смысл поэтических строк!
Она была очаровательна. Ее чары не могли не околдовать их.
- Превосходно, - сказал Хаммерсмит. - Но в нашем деле существуют
определенные правила и порядки. Она включена в состав исполнителей?
- Нет, - ответил Литчфилд.
- Вот видите, ваша просьба невыполнима. Профсоюзы строго следят за
подобными вещами. С нас сдерут шкуру.
- Вам-то что, Хаммерсмит? - сказал Каллоуэй. - Какое вам дело? После того,
как снесут Элизиум, вашей ноги уже не будет ни в одном театре.
- Моя жена видела репетиции и изучила все особенности этой постановки.
Лучшей Виолы вам не найти.
- Она была бы восхитительна, - все еще не сводя глаз с Констанции, подхватил
Каллоуэй.
- Каллоуэй, вы рискуете испортить отношения с профсоюзами, - проворчал
Хаммерсмит.
- Это не ваши трудности.
- Вы правы, мне нет никакого дела до того, что будет с театром. Но если о замене
кто-нибудь пронюхает, премьера не состоится.
- Хаммерсмит! Дайте ей шанс. Дайте шанс всем нам. Если премьера не состоится,
то я уже никогда не буду нуждаться в профсоюзах.
Хаммерсмит вновь опустился на стул.
- К вам никто не придет, вы это понимаете? Диана Дюваль была кинозвездой,
ради нее зрители сидели бы и слушали всю вашу чепуху. Но никому неизвестная
актриса?.. Это будут ваши похороны. Готовьте их сами, если так хотите. Я умываю
руки. И запомните, Каллоуэй, вы один будете во всем виноваты. Надеюсь, с вас
живьем сдерут кожу.
- Благодарю вас, - сказал Литчфилд. - Очень мило с вашей стороны.
Хаммерсмит начал разбирать на столе бумаги, стеснявшие бутылку и стакан.
Аудиенция была окончена, его больше не интересовали эти легкомысленные бабочки и
их мелкие проблемы.
- Убирайтесь, - процедил он. - Убирайтесь прочь.
- У меня есть две или три просьбы, - сказал Литчфилд, когда они вышли из
офиса. - Они касаются условий, при которых моя жена согласна выступать.
- Условий чего?
- Обстановки, удобной для Констанции. Я бы хотел, чтобы лампы над сценой
горели вполнакала. Она просто не привыкла играть при таком ярком свете.
- Очень хорошо.
- И еще я бы попросил вас восстановить огни рампы.
- Рампы?
- Я понимаю, это немного старомодно, но с ними она чувствует себя уверенней.
- Такое освещение будет ослеплять актеров, - сказал Каллоуэй. - Они не будут
видеть зрительного зала.
- Тем не менее... я вынужден настаивать.
- О'кей.
- И третье. Все сцены, в которых обыгрываются поцелуи, объятия и другие
прикосновения к Виоле, должны быть исправлены так, чтобы исключить любой
физический контакт с Констанцией.
- Любой?
- Любой.
- Но, Господи! Почему?
- Моя жена не нуждается в излишней драматизации, Теренс. Она предпочитает не
отвлекать внимание от работы сердца.
Эта странная интонация в слове "сердца". Работы сердца. Каллоуэй поймал взгляд
Констанции. Ее глаза, казалось, благословляли его.
- Нужно ли представить труппе новую Виолу?
- Почему нет?
Трио переступило порог театра.
Установить осветительную аппаратуру и исправить эпизоды, предусматривающие
физическое соприкосновение актеров, было делом несложным. И, хотя почти все
исполнители поначалу не испытывали дружеских чувств к своей новой партнерше, ее
скромная манера держаться и природное обаяние вскоре покорили их. Кроме того, ее
присутствие означало, что представление все-таки состоится.
Без пяти шесть Каллоуэй объявил перерыв и назначил на восемь часов начало
костюмированной генеральной репетиции. Актеры расходились группами, оживленно
обсуждавшими новую постановку. То, что вчера казалось грубым и неуклюжим,
сегодня выглядело довольно неплохо. Разумеется, многое еще предстояло отточить и
подправить: некоторые технические неувязки, плохо сидевшие костюмы, отдельные
режиссерские недочеты. Однако успех был уже практически обеспечен. Это
чувствовали и актеры. Даже Эд Каннингхем снизошел до пары комплиментов.
Литчфилд застал Телльюлу стоявшей у окна в комнате отдыха.
- Сегодня вечером...
- Да, сэр.
- Только не надо ничего бояться.
- Я не боюсь, - ответила Телльюла.
Что за мысль? Как будто она и так...
- Будет немного жалко расставаться. И не тебе одной.
- Я знаю.
- Я понимаю тебя. Ты любишь этот театр так же, как и я. Но ведь тебе известен
парадокс нашей профессии. Играть жизнь... ах, Телли, какая это удивительная вещь!
Знаешь, иногда мне даже интересно, как долго я еще смогу поддерживать эту
иллюзию.
- Ваше представление замечательно, - сказала она.
- Ты и вправду так думаешь?
Он и в самом деле обрадовался: до сих пор у него еще были сомнения в успехе
своей имитации. Ему ведь нужно было постоянно сравнивать себя с настоящими,
живыми людьми. Благодарный за похвалу, он коснулся ее плеча.
- Телльюла, ты хотела бы умереть?
- Это больно?
- Едва ли.
- Тогда я была бы счастлива.
- Да будет так, Телли.
Он прильнул к ее губам, и она, не переставая улыбаться, умерла. Он уложил ее на
софу и ее ключом запер за собой дверь. Она должна была остыть в этой прохладной
комнате и подняться на ноги к приходу зрителей.
В пятнадцать минут седьмого перед Элизиумом остановилось такси, и из него
вышла Диана Дюваль. Был холодный ноябрьский вечер, но она не ощущала
дискомфорта. Сегодня ее ничего не могло огорчить. Ни темнота, ни холод.
Никем не замеченная, она прошла мимо афиш, на которых были отпечатаны ее
лицо и имя, поднялась по лестнице и отворила дверь в гримерную. Объект ее страсти
был погружен в густое облако табачного дыма.
- Терри.
Через порог комнаты она переступила только тогда, когда убедилась в том, что ее
появление было в достаточной мере осознано. Он побледнел, и поэтому она немного
надула губы, что было нелегким делом. Мышцы лица почти не слушались, но она
приложила некоторые усилия и все-таки добилась удовлетворительного эффекта.
Каллоуэй не сразу смог найти какие-либо слова. Диана выглядела больной, тут не
было двух мнений, и если она покинула больницу, чтобы принять участие в
костюмированной генеральной репетиции, то он должен был отговорить ее от этого.
На ней не было косметики, ее волосы нуждались в немалом количестве шампуня.
- Что ты здесь делаешь? - спросил он, когда она закрыла дверь.
- У меня есть одно незаконченное дело.
- Послушай... Я должен кое-что сказать тебе... (Господи, ему вовсе не хотелось
быть таким непорядочным человеком, но...) Видишь ли, мы нашли тебе замену. Я хочу
сказать - замену в постановке. (Она непонимающе смотрела на него. Торопясь
договорить, он путался в словах и терял мысли). Мы думали, что тебя не будет. То
есть, не всегда, конечно, а только на премьере. Что потом ты вернешься...
- Не беспокойся, - сказала она.
У него медленно начала отвисать челюсть.
- Не беспокойся?
- Мне-то какое дело?
- Но ты же, говоришь, вернулась, чтобы закончить...
Он осекся. Она расстегивала верхние пуговицы платья. У него мелькнула мысль,
что она решила разыграть его. Нет, у нее не могло быть серьезных намерений! Секс?
Сейчас?..
- За последние несколько часов я многое передумала, - сказала она, вынув руки
из рукавов, спустив платье и переступив через него; на ней был белый лифчик, крючки
на застежке которого она, заломив локти, безуспешно пыталась рассоединить. - И
решила, что театр меня мало волнует. Ты поможешь мне или нет?
Она повернулась и подставила ему спину. Он автоматически разъединил крючки,
хотя еще не осознал, хотел ли это делать. Впрочем, его желания будто и не играли
роли. Она вернулась, чтобы закончить то, на чем их прервали, - вот так просто... И
несмотря на какие-то хриплые звуки в горле, несмотря на какой-то остекленевший
взгляд, она все еще оставалась очень привлекательной женщиной. Она вновь
повернулась, и Каллоуэй увидел ее грудь - более бледную, чем та, что была в его
памяти, но такую же соблазнительную. Ему сразу стало неудобно от тесноты в брюках,
и ее телодвижения только усугубляли неловкость его положения: ее руки раздвигали
бедра, как на самых непристойных стриптизах в Сохо, поглаживали между ног...
- Не беспокойся за меня, - сказала она. - Я уже все решила. Все, что я понастоящему
хочу...
Она отняла руки от живота и приложила ладони к его лицу. Они были холодными
как лед.
- Все, что я по-настоящему хочу, это ты. Я не могу заниматься и сексом, и
сценой... У каждого в жизни наступает время, когда нужно принимать решения.
Она облизнула губы. Они остались такими же сухими, как и прежде, точно у нее на
языке не было ни капли влаги.
- Этот случай заставил меня задуматься о том, чего я действительно хочу. И если
честно, - она расстегнула ремень на его брюках, - то меня не волнует...
Теперь молния.
- ...ни эта, ни любая другая паршивая пьеса.
Брюки упали на пол.
- Я покажу тебе, что меня по-настоящему волнует.
Она дотронулась до его трусов. От холода ее рук прикосновение казалось особенно
сексуальным. Он улыбнулся и закрыл глаза. Она опустила его трусы до лодыжек и
встала перед ним на колени.
Она умела делать то, что собиралась делать. Ее губы почему-то были суше, чем
обычно, язык царапал его плоть, но ощущения, которые она в нем порождала, могли
кого угодно свести с ума. Блаженствуя, он даже не замечал, насколько глубоко она
вбирала его, возбуждая все больше и больше. Глубоко и медленно, затем все быстрее
и, когда уже почти наступал оргазм, снова медленнее, пока не проходила потребность
в нем. Он был в полной ее власти.
Желая посмотреть за ее работой, он открыл глаза. Она была сосредоточена и
серьезна.
- Господи, - выдохнул он, - как хорошо.
Она не ответила, продолжая безмолвно трудиться над ним. Она даже не издавала
своих обычных звуков: ни удовлетворенного посапывания, ни тяжелых вздохов.
Просто всасывала и отпускала его плоть - в абсолютной тишине.
На какое-то время он задержал дыхание. У него - не в голове, а где-то в животе -
мелькнула неожиданная мысль. Ее голова все так же покачивалась, губы были плотно
прижаты к его коже. Прошло полминуты, минута, полторы. Но теперь он уже был
полон дикого, тошнотворного ужаса.
Она не дышала. Ее ноздри были неподвижны, и ее работа так удавалась ей именно
потому, что она ни разу не остановилась, чтобы вдохнуть или выдохнуть воздух.
Тело Каллоуэя одеревенело, а то, что было напряжено, стало быстро вянуть и
морщиться. Она не переставала трудиться, но ее неутомимые движения могли
утвердить его только лишь в этой дикой мысли: она мертва.
Она держала его губами, своими холодными губами, и была мертва. Вот зачем она
вернулась - покинула больничный морг и вернулась сюда. Она не заботилась ни о
пьесе, ни о своей профессии, а только хотела закончить то, что начала несколько часов
тому назад. Вот какой акт она предпочла: один лишь этот акт. Она выбрала роль,
которую собиралась исполнять до бесконечности.
Каллоуэй не мог пошевелиться, как и не мог не смотреть на голову трупа,
трудившегося между его ног.
Затем она, казалось, почувствовала его ужас. Ее глаза открылись и взглянули на
него. Как мог он принять этот взгляд за взгляд живого человека? Она оставила в покое
рудимент его мужского достоинства.
- Что такое? - спросила она голосом, в котором уже не было ни одной живой
нотки.
- Ты... не... дышишь.
Ее лицо превратилось в безжизненную маску. Она встала с колен.
- Ох, дорогой, - уже отбросив всякое притворство, сказала она. - Эта роль мне
не удалась, да?
У нее был голос привидения: тонкий, бесцветный. Кожа, восхищавшая его своей
бледностью, при повторном рассмотрении оказалась белой, как воск.
- Ты умерла? - спросил он.
- Боюсь, да. Два часа назад, во сне. Но мне нужно было прийти, Терри: слишком
много незаконченного... Я сделала выбор, и ты должен быть доволен. Ты ведь доволен,
да?
Она направилась к дамской сумочке, которую оставила возле зеркала. Каллоуэй
беспомощно посмотрел на дверь. Его тело не подчинялось ему. Кроме того, на
лодыжках были спущенные брюки. Два шага - и он растянулся бы на полу.
Она вновь повернулась к нему, держа в руке что-то блестящее и острое. Он, как ни
старался, никак не мог сфокусировать зрение на этом сверкающем, ярком, лучистом...
Но чем бы это ни было, оно предназначалось для него.
С тех пор, как в 1934 году построили новый крематорий, на кладбище не
прекращались осквернения могил. В поисках несуществующих драгоценностей гробы
выкапывались и вскрывались, надгробия переворачивались и разбивались, на плитах
постоянно появлялись бутылочные осколки и нецензурные надписи. За памятниками и
оградами почти никто не ухаживал. Сменилось уже несколько поколений, и теперь
здесь разве что изредка можно было встретить человека, у которого поблизости был
похоронен какой-нибудь родственник и при этом хватало смелости ходить по мрачным
аллеям кладбища, изуродованного следами алчности и вандализма.
Конечно, так было не всегда. На мраморных фасадах уцелевших викторианских
мавзолеев здесь красовались имена некогда знаменитых и влиятельных людей.
Основателей города, местных предпринимателей и аристократов, которыми раньше
гордился каждый горожанин. Здесь была погребена и актриса Констанция Литчфилд
("Покойся, пока не наступят день и не рассеются тени"), могила которой содержалась в
уникальном порядке благодаря заботам какого-то таинственного поклонника.
В эту ночь никто не рассматривал надгробий, не читал эпитафий - для
влюбленных было слишком холодно. Никто не видел, как Шарлотта Хенкок отворила
дверь своего склепа и два голубя захлопали крыльями, приветствуя ее появление на
залитой лунным светом дорожке. С ней был ее муж Жерар, умерший тринадцатью
годами раньше и потому не сохранившийся так хорошо, как она. К ним
присоединились похороненные неподалеку Джозеф Жарден с семейством, Анна
Снелл, Ларио Флетчер, братья Питчкок, за ними последовали и другие. В углу
кладбища Альфред Краушо (капитан 17-го уланского полка) помогал своей горячо
любимой супруге Эмме встать с ее погребального ложа. Мелькали лица, сдавленные
тяжестью могильных плит, - были ли среди них Кетти Рейнольдс со своим ребенком,
который прожил всего один день и которого она держала на руках, или Мартин ван дёр
Линде ("Да не умрет память о праведных"), чья жена пропала без вести во время
позапрошлой войны. Роза и Селина Голдфинг, блиставшие в лучших театрах мира, и
Томас Джерри, и...
Слишком много имен, чтобы всех упомянуть. Слишком много скорбных отметин
времени, чтобы все описать. Достаточно сказать, что они восстали: в остатках своих
креповых костюмов, с лицами, так не похожими на фотографии, глядевшие с
памятников. И еще то, что все они вышли через главные ворота кладбища и, мягко
ступая по сухой земле пустыря, направились к Элизиуму. Вдали по дороге
проносились автомобили. В небе гудел реактивный самолет. Заглядевшись на его
бортовые огни, один из братьев Питчкок оступился, упал и сломал челюсть. Его
осторожно подняли и, беззлобно посмеиваясь, повели дальше. Ничего страшного не
произошло, а что же за воскресенье без нескольких дружеских улыбок?
Итак, представление продолжалось:
Коль музыкой питается любовь,
То, музыкант, игра! - до пресыщенья,
Чтоб навсегда мой голод утолить...
Каллоуэя за кулисами так и не нашли. Однако Рьен получил указание от
Хаммерсмита (через вездесущего Литчфилда) начинать спектакль без режиссера.
- Должно быть, он в директорской ложе, - сказал Литчфилд. - Да, кажется, я
вижу его там.
- Он улыбается? - спросил Эдди Каннингхем.
- У него улыбка до самых ушей.
- Значит, только что от Дианы.
Все засмеялись. В этот вечер смех почти не умолкал. Спектакль явно удавался, и,
хотя недавно установленные огни рампы мешали разглядеть зрителей, каждый
чувствовал доброжелательную атмосферу в зале. Со сцены актеры возвращались
окрыленными.
- Мистер Литчфилд, ваши друзья преобразили эту богадельню, - добавил Эдди.
- Жаль, не могу разглядеть партера, но, по-моему, в нем еще не было столько
улыбающихся лиц.
Акт первый, сцена вторая: уже одно появление Констанции Литчфилд в роли
Виолы вызвало гром аплодисментов. И каких аплодисментов! Точно тысячи
барабанных палочек разом обрушились на тугую кожу каких-то гулких ударных
инструментов. Настоящий шквал рукоплесканий!
И, Боже, как она играла! Как и предполагала - с полной самоотдачей, всем
сердцем вжившись в роль, не нуждаясь ни в объятиях, ни в поцелуях, ни в прочей
театральной бутафории и одним мановением руки заменяя сотню иных
многозначительных жестов. После первой сцены каждый ее выход сопровождался все
тем же градом аплодисментов, вслед за которыми зрительный зал погружался в
напряженное и почтительное молчание.
За кулисами вся труппа наслаждалась предчувствием успеха. Успеха, вырванного
из лап почти неминуемой катастрофы.
О, эти аплодисменты! Громче! Еще громче!
Сидя в своем офисе, Хаммерсмит смутно различал порывы восторженных
рукоплесканий, то и дело доносившихся из театра.
Его губы в восьмой раз приникли к краю стакана, когда слева отворилась дверь. На
мгновение скосив глаза, он признал Каллоуэя. "Пришел извиняться", - допивая
порцию бренди, подумал Хаммерсмит.
- Ну, чего тебе?
Ответа не последовало. Краем глаза Хаммерсмит заметил широкую улыбку на лице
посетителя. Самодовольную и неуместную в присутствии скорбящего человека.
- Полагаю, ты слышал?
И снова усмешка.
- Она умерла, - начиная плакать, проговорил Хаммерсмит. - Несколько часов
назад, не приходя в сознание. Я уже сказал труппе. Едва ли стоило - ни слова
соболезнования.
Эта новость, казалось, не поразила Каллоуэя. Неужели этому ублюдку не было
никакого дела до нее? Неужели он не понимал, что наступил конец света? Умерла
женщина. Умерла в гримерной Элизиума. Теперь будет официальное расследование,
будут проверять все счета и бумаги: они раскроют многое, слишком многое.
Не глядя на Каллоуэя, он в очередной раз плеснул бренди на дно стакана.
- С твоей карьерой все кончено, сынок. Можешь поверить, ты хлебнешь горя не
меньше, чем я. Да, можешь мне поверить.
Каллоуэй по-прежнему молчал.
- Тебя это не волнует? - спросил Хаммерсмит.
Некоторое время стояла полная тишина, а потом Каллоуэй ответил:
- Мне наплевать.
- Ах, вот как. Где же твоя любовь к искусству? Все вы, выскочки, сдаетесь после
первого же хорошего удара. Нет, ты не выскочка, а неудачник. Если ты еще этого не
знаешь, то я тебе объясню...
Он посмотрел на Каллоуэя. Его глаза были затуманены алкоголем и
фокусировались с большим трудом, но он сразу все понял.
Каллоуэй, этот грязный педераст, был голым от пояса и ниже. На нем были
ботинки и носки, но не было ни брюк, ни трусов. И этот эксгибиционизм был бы
комичным, если бы не выражение его лица. Он явно лишился рассудка: вытаращенные
глаза беспокойно озирались, изо рта и носа текла то ли слюна, то ли какая-то пена, а
язык вывалился наружу, как у загнанной собаки.
Хаммерсмит водрузил очки на нос и увидел то, что представляло собой наихудшее
зрелище. Сорочка Каллоуэя была залита кровью, след которой вел к левой стороне
шеи. Из уха торчали маникюрные ножницы Дианы Дюваль. Они были загнаны так
глубоко, что напоминали заводной ключ в голове механической куклы. Несомненно,
Каллоуэй был мертв.
И все же стоял, говорил, ходил.
Из театра донесся новый взрыв аплодисментов, приглушенных расстоянием и
стенами. Там находился мир, из которого Хаммерсмит всегда чувствовал себя
исключенным. Когда-то он пробовал стать актером, и Господь знает, сколько усилий
от него потребовалось, чтобы сыграть пару своих ролей, окончившихся полным
п
...Закладка в соц.сетях
