Жанр: Триллер
Галили
... и, наконец, появление самого Галили. От
того незабвенного времени ее отделяло всего несколько недель, за которые на ее долю
выпало столько невзгод и переживаний - она дорого дала бы, чтобы некоторые из
них забыть навечно, - что казалось, прошла целая жизнь. Но несмотря на то что
воспоминания о первом посещении острова всплыли в памяти Рэйчел с такой
отчетливостью, она не могла избавиться от ощущения, будто витала в облаках своей
мечты. Пожалуй, до конца поверить в реальность произошедшего с ней она сможет,
только когда увидит домик в горах. И не только домик, но паруса "Самарканда". Да,
только увидев их, она сможет себя убедить, что случившееся с ней на острове не было
сном.
2
Тем временем судно, которое Рэйчел столь страстно желала видеть, дрейфовало по
безжалостным водам Тихого океана и представляло собой жалкое зрелище. Уже
одиннадцать дней никто не прикасался к его штурвалу, ибо единственный обитатель
яхты решил отдаться воле морской стихии, какие бы испытания она ему ни послала.
Снаряжение, которое при иных обстоятельствах Галили сложил бы и привязал, давно
смыло водой; главная мачта сломалась, а паруса развевались на ветру словно
лохмотья. В капитанской рубке царил хаос, а на палубе было и того хуже.
"Самарканд" знал, что обречен. Галили слышал, как он стонал и скрипел, когда
очередная волна разбивалась о его борт. Иногда Галили казалось, что судно с ним
разговаривает, моля о пощаде и пытаясь призвать к благоразумию, дабы он, сбросив с
себя оцепенение, наконец взялся за штурвал. Но последние четыре дня его силы
иссякали со столь головокружительной быстротой, что жизнь в нем уже едва
теплилась, и, даже пожелай он спасти себя и яхту, он не смог бы этого сделать. Галили
отказался от желания жить, и его тело, раньше легко справлявшееся со множеством
лишений, быстро обессилело. Ему уже перестали являться призрачные видения, и,
хотя он по-прежнему выпивал по две бутылки бренди в день, его истощенное сознание
было не способно воспринимать даже галлюцинации. Поскольку он уже не мог
держаться на ногах, то все время лежал на палубе, глядя в небо, и ждал приближения
рокового часа.
Когда спустились сумерки, он подумал, что этот миг наконец наступил - настал
момент его смерти. Он видел, как солнце садилось за горизонт, обагряя лучами облака
и морские воды. Внезапно "Самарканд" охватила удивительная тишина - замерли его
жалобные стоны и даже смолк шорох парусов.
Приподняв голову, Галили огляделся: солнце по-прежнему клонилось к закату, но
гораздо медленней, чем прежде, и медленней бился его пульс, словно тело, сознавая
приближение конца и повинуясь подспудному желанию оттянуть его как можно
дальше, желало впитать в себя все ощущения и пыталось умерить пламя своего
последнего огня, чтобы немного продлить его горение хотя бы до тех пор, когда
окончательно зайдет солнце и померкнут последние краски неба, чтобы Галили смог в
последний раз увидеть Южный Крест над своей головой.
До чего же глупой и нескладной предстала ему его жизнь в этот миг! Прожив
лишь часть ее достойно, он глубоко раскаивался в большинстве совершенных деяний,
которым не находил никаких оправданий. Войдя в этот мир преисполненным
божественной благодати, он покидал его с пустыми руками, ибо попусту растратил
свой дар, и не просто растратил, а употребил во зло, на жестокие цели. Сколько
страданий и смертей было на его совести! Пусть даже большинство его жертв иной
участи и не заслуживали, для него это было слабым утешением. Как он мог позволить
себе скатиться до уровня обыкновенного наемного убийцы и стать на службу чьих-то
амбиций? Человеческих амбиций, амбиций Гири, жадность которых повелевала
прибирать к рукам скотные дворы и железные дороги, леса и самолеты, править
людьми и государствами, быть среди прочих маленькими королями.
Все эти люди, разумеется, давно ушли в небытие, но, несмотря на то что ему не
раз доводилось видеть их на пороге смерти и внимать их слезам, молитвам и
отчаянным надеждам на искупление грехов, осознание близости собственной смерти
застало его врасплох. Неужели, взирая на них, он ничему не научился? Почему не
изменил свою жизнь, несмотря на то что не раз ощущал вкус чужой смерти? Почему
не бросил своих хозяев и не решился вернуться домой в поисках прощения?
Почему ему приходится встречать свой конец в страхе и одиночестве, меж тем как
ему от рождения было дано пережить то, к чему призывают все веры мира в своих
догмах и священных книгах?
Только одно лицо не вызывало в нем горького разочарования - единственная
душа, которую он не предал. Ее имя сорвалось с его уст как раз тогда, когда огненный
диск коснулся нижним краем моря, войдя в завершающий этап своего небесного
путешествия, предварявший свой и его, Галили, уход.
- Рэйчел, - сказал он. - Где бы ты сейчас ни была... Знай... Я люблю тебя...
И веки его сомкнулись.
Гаррисон Гири стоял в комнате своего деда и взирал на царивший бедлам, не в
силах подавить в себе чувство ликования, предательски распиравшего его изнутри и
неодолимо рвавшегося наружу. Прессе он сделал краткое и весьма сдержанное
заявление, сообщив, что подробности происшедшего пока никому не известны, хотя
факт ухода из жизни Кадма Гири не явился ни для кого большой неожиданностью.
После этого он битый час тщился получить от Лоретты какие-либо объяснения, но
сколько он ни говорил о ходивших по городу слухах, что раздававшийся в доме грохот
был слышен за целый квартал, сколько ни пытался убедить ее в необходимости
сказать правду, дабы, исходя из этого, состряпать удобоваримую версию для властей и
прессы и тем самым пресечь возможность нежелательной спекуляции фактами, все
его усилия были напрасны. Лоретта при всем своем желании не могла ничего ему
рассказать по той простой причине, что начисто все забыла. Быть может, со временем
память к ней и вернется, но пока она ничего не могла сообщить, а стало быть, полиции
и прессе предстояло строить собственные догадки и измышлять собственные ответы
на возникшие вопросы.
Разумеется, позиция, занятая Лореттой в этом деле, была чистой воды
фальсификацией, которой она даже не удосужилась придать более или менее
правдоподобную форму, - во всяком случае, так считал Гаррисон. Однако, прекрасно
сознавая, какую игру затеяла с ним Лоретта, он все же решил на нее не давить, а
выждать время. Что-что, а это он мог себе позволить, тем более что терпению, слава
богу, Кадм Гири его обучил еще в детстве, заставляя исполнять роль пай-мальчика,
всецело подчиненного его, родительской, власти. В руках у Лоретты был
единственный козырь - правда. Как игрок невозмутимый и хладнокровный, она
старается придержать его для себя, но вряд ли сумеет извлечь из него пользу, ибо в
водовороте бурно развивающихся событий он потеряет свою силу прежде, чем
Лоретта это поймет. А когда старшая миссис Гири окончательно выйдет из игры,
Гаррисон без всякого труда, исключительно любопытства ради, вырвет козырную
карту у нее из рук.
- Я перекинулся словцом с Джоселин, - сообщил брату вошедший в комнату
Митчелл, - она всегда была ко мне неравнодушна.
- Ну?
- Мне удалось у нее выведать, что случилось, - Митчелл прошелся по спальне
Кадма, взирая на то, во что она превратилась. - Во-первых, здесь была Рэйчел.
- И что из этого? - пожал плечами Гаррисон. - О боже, Митчелл. Она тут ни
при чем. Когда ты наконец выкинешь ее из головы?
- Ты не находишь подозрительным, что она была здесь?
- А что в этом подозрительного?
- Может, она заодно с тем, кто все это учинил? Может, именно она помогла ему
забраться в дом, а потом скрыться?
Гаррисон смерил брата взглядом.
- Кто бы это ни учинил, - медленно промолвил он, - он не нуждался в помощи
твоей сучки-жены, Митчелл. Надеюсь, ты меня понимаешь?
- Не разговаривай со мной в таком тоне, - сказал Митчелл, направляя
указательный палец на своего брата. - Я не такой дурак, как ты думаешь. И Рэйчел
тоже. Если ты помнишь, дневник нашла она.
Гаррисон пропустил последнюю реплику Митчелла мимо ушей.
- Что еще тебе рассказала Джоселин? - спросил он.
- Ничего.
- Это все, что тебе удалось из нее выудить?
- Во всяком случае у меня получилось лучше, чем у тебя с Лореттой.
- Черт с ней, с этой Лореттой.
- А тебе никогда не приходило в голову, что мы, возможно, недооценивали этих
женщин?
- Да ладно тебе, Митчелл.
- Нет, послушай меня. Не исключено, что они что-то втайне замышляли у нас за
спиной.
- Оставь ты их в покое. Что особенного могут затеять две женщины?
- Ты не знаешь Рэйчел.
- Знаю, - устало произнес Гаррисон. - Такие девки всю жизнь мелькали у меня
перед глазами. Она никто. Пустое место. Все, что у нее есть, дали ей ты и наша семья.
Она не стоит того, чтобы тратить на нее даже минуту нашего времени, - с этими
словами он развернулся и пошел прочь и уже был почти у двери, когда Митчелл тихо
сказал:
- Не могу выбросить ее из головы. Хочу, но не могу. Знаю, что ты прав. Но не
могу перестать думать о ней.
На мгновение остановившись, Гаррисон обернулся к брату.
- О, - протянул он, одарив брата сочувствием иного рода. - И что ты думаешь
услышать? Хочешь, чтобы я сказал: отлично, брат, вернись к ней? Ты и правда хочешь
это услышать? Тогда давай, иди.
- Я не знаю, как ее вернуть, - признался Митчелл. Гнев его бесследно
истощился, и он вновь превратился в младшего брата Гаррисона, готового исполнять
все его приказания. - Я даже не знаю, почему я ее хочу. То есть ты, конечно, прав:
она никто. Пустое место. Но когда я думаю, что она с этим... животным...
- Понимаю, - улыбнувшись, попытался его успокоить Гаррисон. - Все дело в
Галили.
- Я не хочу, чтобы она была с ним рядом. Не хочу, чтобы она даже думала о нем.
- Ты не сможешь заставить ее перестать о нем думать, - он запнулся на миг, и
улыбка вновь заиграла у него на устах. - Можешь попробовать... но вряд ли тебе
захочется так далеко зайти.
- Об этом я тоже уже думал, - ответил Митчелл. - Поверь мне. Я уже об этом
думал.
- Вот так все и начинается, - произнес Гаррисон. - Ты думаешь об этом и
думаешь, и в один прекрасный день тебе вдруг подворачивается возможность это
осуществить. И ты это делаешь. - Митчелл тупо уставился на заваленный мусором
ковер.
Гаррисон долго смотрел на него выжидающим взглядом, после чего, первым
прервав затянувшееся молчание, сказал: - Ты, что, именно этого хочешь?
- Не знаю.
- Тогда подумай об этом еще, когда будет время.
- Да.
- Вот и хорошо.
- Я имел в виду, да, я хочу именно этого, - по-прежнему глядя в пол, Митчелл
весь дрожал. - Я хочу быть уверенным в том, что она никому не достанется, кроме
меня. Я женился на ней. Она мне кое-чем обязана, - он поднял на брата мокрые от
слез глаза. - Разве нет? Ведь без меня она бы ничего собой не представляла...
- Меня не нужно убеждать, Митч, - произнес Гаррисон на удивление ласково.
- Как я уже сказал: весь вопрос в том, чтобы подвернулся удачный случай.
- Я кое-что для нее сделал, а она повернулась ко мне спиной, будто я никто.
- И ты, конечно, хочешь ей за это отомстить. Это вполне естественно.
- Что мне делать?
- Во-первых, выясни, где она находится. И будь с ней очень ласков.
- Какого черта я буду ее ублажать?
- Чтобы она ничего не заподозрила.
- Ладно.
- Мы подождем, пока тело старика предадут земле, а потом вместе придумаем,
как разобраться с твоими делами.
- Хотелось бы.
- Иди сюда, - Гаррисон распахнул объятия, и Митчелл, не задумываясь,
устремился к нему. - Я рад, что ты мне все рассказал. Я не понимал, как сильно ты
страдаешь.
- Она обращается со мной, как с последним дерьмом.
- Ладно, ладно, - похлопав брата по спине, произнес Гаррисон. - Понимаю.
Все будет хорошо. Мы с тобой давно вместе. Ты и я. И я хочу, чтобы ты был счастлив.
- Знаю.
- Поэтому мы сделаем все, что потребуется. Даю тебе честное слово. Сделаем
все, что потребуется.
После разговора с братом Гаррисон поехал навестить одну даму, с которой не
виделся уже несколько недель, а именно свою ненаглядную и всегда безотказную
Мелоди, общество которой после столь напряженного дня подействовало на него
особенно благотворно. Около получаса он созерцал ее лежащее обнаженное тело,
время от времени прикасаясь к холодным ногам, бедрам, животу и тому, что крылось
за островком густых волос. Господи, до чего же хорошо она умела делать свое дело! За
все время его манипуляций ни разу не вздрогнула, ничем не обнаружила признаков
жизни даже тогда, когда он бесцеремонно развернул ее на живот и грубо трахнул в
зад.
Но на сей раз, разрядив в нее свою обойму, он не уехал, как делал это прежде, а
прошел в ванную комнату, окрашенную в желто-зеленые тона, вымыл член и
раскрасневшуюся шею, а потом вернулся в комнату и, сев перед ней, уставился на нее
долгим взглядом. Переворачивая тело Мелоди со спины на живот, он раздавил
лежавшие вокруг цветы, которые издавали аромат, странно возбуждавший все его
органы чувств. Тело женщины казалось ему почти прозрачным, бренди, который он
пил, отдавал странным привкусом, которого он прежде никогда не ощущал, и даже
бокал в его руках казался ему сотканным из шелка.
Что происходит с ним? Неужели это начало своего рода трансформации? Неужели
тот Гаррисон - несговорчивый, упрямый, как осел, Гаррисон, присутствие которого
никогда никому не доставляло радости, а менее всего ему самому, - готов сбросить с
себя привычное обличье, словно мертвую шкуру, и обнаружить в себе нечто новое -
более яркое, более сильное, более странное?
Разумеется, нет никакой случайности в том, что другое "я" Гаррисона вышло из
заточения именно сейчас, когда смерть постигла Кадма Гири, поскольку его уход
ознаменовал падение старого режима вместе с его законами, лицемерием и
ограничениями, уступив место чему-то новому, которому теперь предстояло сказать
свое слово и заявить миру о своих воззрениях. В тайниках своей души Гаррисон уже
давно ощущал, как пробивались в нем ростки этого нового, как будоражили его
чувства предощущением блаженного мига, когда ему наконец удастся себя проявить.
Да, конечно, отчасти подобные перемены его несколько страшили, ибо всякие
изменения формы в некотором смысле были сродни смерти: отметается все, что было,
освобождая место тому, что будет. Но ведь он не лишится ничего того, что ныне его
так заботит? Человек по имени Гаррисон Гири, известный своим изощренным умом и
с ранних лет обучавшийся искусству лжи, чему в большой степени был обязан Кадму
Гири, с виртуозностью карточного шулера умел пускать пыль в глаза людям и
отвлекать их внимание от своих истинных намерений, которые, как бы ни казалось
это наивным со стороны, невероятным образом сближали Гаррисона с его
наставником, ибо своей целью имели процветание семьи, наращивание состояния,
влияния и власти.
Теперь обстоятельства складывались в его пользу, и, быть может, для того, чтобы
осуществить свои замыслы, выказав свое истинное обличье - то, которое ему еще
никогда не приходилось обнажать перед семьей, - лучшего места и времени ему не
представится. Обнажить свое лицо, но при этом самому остаться в тени, потому что
единственный свидетель этого действа никогда не откроет своих глаз.
Возможно, время уже пришло. Поставив бокал бренди, он встал со стула и
подошел к кровати. Женщина была недвижима, как камень. Наклонившись над ней, он
перевернул ее на спину, и она безвольно перекатилась, убедительно имитируя мертвое
тело. Гаррисон сел рядом с ней на корточки и положил ей ладонь на живот.
- Игра окончена, - произнес он.
Она не шевельнулась. Он переместил руку на грудь.
- Я чувствую стук твоего сердца, - сказал он. - Ты хорошо делала свое дело, но
я всегда слышал удары твоего сердца. Открой глаза, - наклонившись, он потеребил ее
сосок. - Хватит играть в мертвецов. Я тебя воскрешаю.
У нее на лбу обозначились легкие морщинки.
- Ты была великолепна, - продолжал он. - Правда. Очень убедительна. Но я
больше не желаю играть.
Она открыла глаза.
- Карие, - констатировал он. - У тебя карие глаза. А я всегда думал, что они
голубые.
- Ты со мной закончил? - спросила она невнятно.
Возможно, столь искусно играть свою роль ей удавалось благодаря наркотикам.
- Еще не совсем, - ответил Гаррисон.
- Но ты же сказал, что не хочешь больше играть.
- Не хочу играть в эту игру, - пояснил он. - Хочу в другую.
- Какую?
- Пока еще не решил.
- Ну хватит надо мной измываться...
Гаррисон рассмеялся так громко и вызывающе, что шлюха посмотрела на него в
изумлении.
- Я могу делать все, что мне заблагорассудится, - произнес он, схватив ее за
грудь. - За твое общество я плачу. И услуги твои очень дорого стоят.
При упоминании о материальной стороне дела, которая, вероятно, тешила
самолюбие проститутки, лицо женщины несколько прояснилось.
- Чего же ты хочешь? - спросила она, взглянув на глубоко впившуюся ей в грудь
руку Гаррисона.
- Посмотри на меня.
- Зачем?
- Просто посмотри. В мои глаза. Смотри мне в глаза.
Она издала робкий смешок, словно маленькая девочка, которую заставили играть в
непристойную игру, и это было столь неуместно, что заставило Гаррисона
улыбнуться.
- Как тебя зовут? - спросил он. - Как твое настоящее имя?
- Мелоди - мое настоящее имя, - ответила она. - Мама говорит, я начала
напевать со дня моего крещения.
- Твоя мать еще жива?
- Да, конечно. Она переехала в Кентукки. Я тоже собираюсь перебраться туда,
когда заработаю достаточно денег. Хочу уехать из Нью-Йорка. Ненавижу его.
Пока она говорила, Гаррисон смотрел на нее новым, недавно обнаруженным им
самим проникновенным взглядом. Напрасно бедная сучка, тело которой было измято
и изломано до самого мозга костей, лелеяла надежды на светлое будущее. Какие бы
планы она ни строила, им не суждено было сбыться.
- Что ты собираешься делать в Кентукки? - спросил он.
- Ну... Я была бы не прочь открыть небольшую парикмахерскую. Мне неплохо
удается делать прически.
- Правда?
- Но... Я не... - слова ее неожиданно оборвались.
- Послушай меня, - рука Гаррисона поднялась к ее лицу. - Если ты чегонибудь
хочешь, ты должна иметь веру. И терпение. Желания сбываются, по крайней
мере тогда, когда их ждут.
- Именно так я всегда и думала. Но это неправда. Надеяться на что-то - впустую
тратить время.
Гаррисон встал так резко, что Мелоди вздрогнула от неожиданности. Причина его
поспешности не заставила себя долго ждать: он наградил ее увесистым ударом по
лицу, который заставил ее упасть назад на кровать. Она тихо вскрикнула, даже не
пытаясь увернуться.
- Так я и знала... - промолвила она. Он бил ее по голове снова и снова, и, если
бы не слезы от внезапности полученного удара, текущие из уголков ее глаз, никто не
мог бы заподозрить ее в том, что она что-то чувствовала. Ее били и раньше, били
много раз, и за всякое увечье, равно как за все прочее, была назначена своя плата.
- Ты оставил следы, и это будет дорого тебе стоить, - она вновь села, подставляя
ему лицо. - Это выльется тебе в кругленькую сумму.
- Тогда я хочу, чтобы деньги, которые я плачу, не были потрачены зря, - с этими
словами он так сильно ударил ее кулаком, что кровь брызнула на стену.
Она не сразу взмолилась прекратить истязания, но прежде позволила ему вдоволь
над собой поиздеваться - над своим лицом, которому пришлось принять на себя
большую часть ударов, а также грудью и бедрами. Лишь после того, как, окончательно
ослабев от его побоев, она упала и поняла, что не может встать, Мелоди сказала, что с
нее хватит. Но он ее не слушал. С каждым новым ударом он все сильнее ощущал, как
вырастает в нем яркое и прежде неведомое "я", и чем больше оно вырастало, тем
больше ему хотелось ее избивать.
Остановился он только раз, когда, взглянув на свое отражение в зеркале, был
заворожен собственным разгоряченным от напряжения лицом. Не склонный к
самолюбованию, в отличие от своего брата Митчелла, он никогда прежде не получал
удовольствия от своего внешнего вида, однако ныне нашел себя весьма
привлекательным, и даже более того, явственно узрел в собственном облике некую
значимость. Он принялся избивать женщину с новой силой, невзирая на ее протесты,
плач, отчаянные уговоры и обещания всего, что угодно, лишь бы он оставил ее в покое.
Но он был глух к ее мольбам и продолжал наносить удар за ударом, пока не забил ее в
угол, где она тщетно попыталась встать и, не сумев этого сделать, окончательно
запаниковала.
Она не на шутку испугалась за собственную жизнь, ибо в том состоянии, в
котором он находился, он мог случайно отправить ее на тот свет. Прочтя этот страх у
нее в глазах, Гарри-сон вдруг перестал ее избивать и, не сказав ни слова, отправился в
ванную, где справил нужду и вымыл руки. Содеянное никоим образом не отразилось
на состоянии его духа, во всяком случае, он не наблюдал в себе никаких признаков
возбуждения. Должно быть, он был выше того, чтобы испытывать по столь
незначительному поводу какие-нибудь эмоции (как говорится, дело прошлое -
именно так человеку свойственно оправдывать все свои слабости). Итак, умыв руки и
опорожнив мочевой пузырь, Гаррисон вновь вернулся в комнату.
- Мне нужно знать твое полное имя, - заявил он, обращаясь к проститутке,
которая предпринимала жалкие попытки ползти к двери, что было совершенно
напрасно, поскольку та была заперта, а ключ находился у Гаррисона в кармане.
Женщина издала нечленораздельный звук, смысл которого до Гаррисона не дошел.
Тогда он отодвинул стул и сел за письменный стол.
- Повтори-ка еще раз, - произнес он. - Это очень важно, - он вынул из
пиджака бумажник и чековую книжку. - Я собираюсь дать тебе денег, - сказал он.
- Достаточно для того, чтобы ты могла съехаться с матерью в Кентукки и открыть
свой маленький бизнес. Чтобы ты начала новую жизнь.
Несмотря на свое полубессознательное состояние, Мелоди поняла смысл его слов.
- Это грязный, извращенный город, - продолжал Гарри-сон. - Но прежде, чем я
заплачу тебе эти деньги, - он стал выписывать чек, - скажем, миллион долларов, я
хочу, чтобы ты мне дала обещание, что ты никогда сюда больше не вернешься.
Никогда. Итак, твое полное имя.
- Мелоди Лара Хаббард, - запинаясь, произнесла та.
- Я плачу тебе не за то, что сейчас с тобой сделал, - продолжал Гаррисон. - Я
это сделал, потому что мне так хотелось, а не потому, что ты мне оказываешь услуги.
И я плачу тебе не за то, чтобы ты не распускала обо мне слухи в магазинах. Мне
совершенно наплевать, что и кому ты обо мне расскажешь. Тебе ясно? Плевал я на
это! Я даю тебе деньги, потому что хочу, чтобы у тебя была хоть какая-то вера, -
подписав чек, он достал из бумажника визитную карточку и что-то черкнул на ее
оборотной стороне. - Завтра отдашь это моему адвокату, Сесилу Керри. Он
проследит за тем, чтобы деньги перевели на твой счет. - Гаррисон встал из-за стола и
положил чек и визитку на кровать рядом со смятыми цветами.
Прищурившись, Мелоди попыталась сосчитать количество нулей на чеке,
выписанном Гаррисоном. Да, их в самом деле было шесть, со знаком доллара в конце
и единицей в начале.
- Я ухожу, а ты приведи себя в порядок, - сказал Гаррисон, выуживая из
кармана ключ. - Будь благоразумной по отношению к тому, что я тебе дал. Такие,
как я, не встречаются на каждом шагу, - он вставил ключ и отпер дверь. - Словом,
дважды такой шанс никому не выпадает. Поэтому можешь считать, что тебе повезло,
- он улыбнулся. - Назови одного из своих детей в честь меня, ладно? Которого ты
будешь любить больше всех.
Остаток ночи Гаррисон провел почти без сна. Вернувшись в квартиру в ТрампТауэр,
он довольно долго стоял под ледяным душем, что вселило в него ощущение
приятной слабости, после чего погрузился в то же кресло, в котором сидел, когда
разговаривал с Митчеллом о смерти Марджи. Не терзаясь никакими угрызениями
совести в ту ночь, он испытывал то же ощущение силы, что переполняло его и сейчас.
Остаток ночи он просидел в этом кресле, планируя свои действия. Для начала
следовало извлечь пользу из того обещания, которое он дал Митчеллу и которое ему
было весьма по душе. Пусть Рэйчел Палленберг лично для Гаррисона никакой угрозы
не представляла, но, поскольку она являлась большой занозой для брата, с ней
требовалось разобраться как можно быстрее и так же, как он разобрался с Марджи. А
когда с этой сукой будет покончено и внимание Митчелла больше никто не будет
отвлекать, они смогут наконец приступить к своей главной работе. Какими бы
качествами ни обладало второе "я" Гаррисона, заявившее о себе совсем недавно, оно
наверняка присутствовало и у Митчелла, хотя и в скрытом состоянии, однако рано или
поздно оно непременно проснется и заявит о себе, и тогда их ждет великое
откровение.
За окном уже брезжил рассвет, когда приятная усталость окончательно овладела
Гаррисоном и он задремал, но проспать ему удалось не больше двух часов, за которые
ему привиделись такие приятные сны, какие прежде никогда ему не снились.
Ему снилось, будто он летит через большой лес. Над головой развевался балдахин,
достаточно плотный, чтобы защитить его от ярких солнечных лучей, но не настолько,
чтобы задерживать исходящее от них приятное тепло, которое он ощущал своим
обращенным к дневному светилу лицом. С ним говорила какая-то женщина, голос
которой звучал непринужденно и радостно. Он не мог разобрать ни слова, но ощущал
в нем любовь, и любовь эта была обращена к нему.
Он хотел увидеть ее лицо, чтобы узнать, какого рода красота сопровождает его
движение по лесу, но, как ни старался заставить свой сонный взор повиноваться воле,
ему никак не удавалось повернуться в ту сторону, откуда слышался ее голос, тело его
ему не повиновалось. Все, что он мог, - это лететь и внимать сладостному женскому
напеву, который убаюкивал его и нежно ласкал слух.
Наконец его движение замедлилось и остановилось, он на мгновение завис над
землей и стал медленно опускаться. Только погрузившись в траву, едва не скрывшую
его из виду, он понял, что в путешествие он пустился не по собственной воле,
...Закладка в соц.сетях
