Жанр: Социология и антропология
ГЕОПОЛИТИКА КАК МИРОВИДЕНИЕ И РОД ЗАНЯТИЙ
Русский Гуманитарный Интернет Университет
БИБЛИОТЕКА
УЧЕБНОЙ И НАУЧНОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
WWW.I-U.RU
Цымбурский В. Л.
ГЕОПОЛИТИКА КАК МИРОВИДЕНИЕ И РОД ЗАНЯТИЙ
РОССИЯНЕ ОТКРЫВАЮТ ГЕОПОЛИТИКУ. Конец ХХ в. в России отмечен
широким внедрением идеи "геополитического" в обиход политики, масс-медиа
и общественных наук. С конца периода перестройки постепенно исчезает
привычный для советских времен автоматизм огульного связывания
геополитики "с противостоящими СССР политическими силами" (1, с.3). В
посткоммунистическом дискурсе "геополитическое" быстро обрело позитивные
качества. Однако нельзя упускать из вида, что первоначальные функции
данного понятия в рамках этого дискурса существенно отличались от тех,
которые оно получило примерно с середины 1990-х.
На первых порах апелляции к геополитике, как и к национальному интересу,
выражали претензию политиков, экспертов и журналистов на
деидеологизированность и реализм, якобы в противовес эмоциональноидеологическим
установкам реальных или предполагаемых оппонентов. При
этом прокламируемые "реализм" и "геополитика" обретали самые разные
прагматические аранжировки, в зависимости от того, какой именно идеологии
противопоставлялись. Политологи демократического лагеря, атакуя
мессианский глобализм СССР, звали к "разработке критериев своего рода
геополитической разумной достаточности для России", приравнивая эту
достаточность к "обеспечению как минимум экономических интересов России в
мире" (2, с.28). Неслучайно в первый же месяц послесоюзного существования
РФ ее министр иностранных дел А.В.Козырев объявил: "Отойдя от мессианства,
мы взяли курс на прагматизм... на место идеологии приходит геополитика, то
есть нормальное видение естественных интересов" (3). Со своей стороны
публицисты патриотической оппозиции еще до конца Союза, нападая на
"идеализм" горбачевского "нового мышления", твердили: "От того, что СССР
станет называть себя демократией, отношение к нам соседей не изменится, ибо
оно диктуется геополитикой, а не эмоциями" (4). В ту пору
"антиидеологичность" геополитики казалась самоочевидной (1, с.5). Даже
К.В.Плешаков, введший в 1994 г. ценное, на мой взгляд, понятие
"геоидеологической парадигмы", видел за ним способ взаимодействия
геополитики с идеологией как существенно разных духовных комплексов, - и
не более того (5).
За считанные годы такое восприятие "геополитического" уходит в прошлое:
можно уверенно сказать, что тот человек, который сегодня в России продолжает
отождествлять геополитику с прагматизмом и "разумной достаточностью",
духовно остается в самом начале завершающегося десятилетия. Сперва
политологи заговорили о готовности российских националистов "именно в
качестве идеологии... воспользоваться геополитикой" (6, с.7).Чуть позже, с
конца 1995 г., как констатирует Н.А.Косолапов, "в официальных документах
высших эшелонов российской власти приживается формулировка
"национальные и геополитические интересы России". Сравнивая фразеологию
разных политических сил, он же заключает: "На авансцену политического
сознания вышла и уверенно заняла на ней доминирующее место не концепция и
не теория, а именно идея геополитики... Более того, идея начинает постепенно
трансформироваться в идеологию". Косолапов предупреждает об опасности для
наших политиков, увлекшись "идеологией геополитизма", "опять схватиться за
лысенковщину вместо науки" (7, с.57, 61). В том же духе М.В.Ильин пишет о
возможности зарождения в России из "геополитических мечтаний" и
"геополитической мистики" нового "единственно верного учения" (8, с.82). Еще
один автор недавно прямо назвал геополитику "идеологией восстановления
великодержавного статуса страны" (9, с.6). Ученым вторит публицист -
правый радикал А.Г.Дугин, который в своих "Основах геополитики" ставит ее в
один ряд с марксизмом и либерализмом, т.е. относит ее именно к идеологиям
(10, с.12).
Можно оспаривать эти оценки и предупреждения, но надо признать, что они
прочно вписаны в российский духовный контекст второй половины 90-х, где
роль "геополитического" несоизмерима с исполнявшейся им 5-6 лет назад
функцией индикатора - чаще мнимой - идеологической нейтральности.
Как же состоялась перемена в прагматике "геополитического"? Вспоминается
выдержанная в "реалистическом" стиле формулировка из соглашения 1991 г. об
образовании СНГ: "...констатируем, что Союз ССР как субъект международного
права и геополитическая реальность прекращает свое существование" (11).
Таким образом, с самого начала существования новой России ученым открылся
обозначенный в ее первом документе путь сравнения двух реальностей:
переставшего существовать Союза ССР и того порядка, который пришел на его
место, - в качестве реальностей геополитических.
Эта возможность была использована россиянами двояко. Одни аналитики
делали упор на преемственности РФ относительно прежней сверхдержавы.
Идейное размежевание новой власти с большевизмом, грозящее порвать связь
времен, отчасти нейтрализовалось заявлениями в том духе, что
"вненациональная коммунистическая доктрина внешней политики СССР долгие
годы маскировала геополитические факторы, никогда не перестававшие
определять мировую роль России" (12, с.12). Эти факторы как бы возводились в
общий знаменатель прошлого и настоящего страны. Другие авторы, наоборот,
указывали на глубину разлома между двумя геополитическими реальностями,
подчеркивая опасность превращения послесоюзной России из "ядра Евразии" в
"евразийский тупик" (13; 14). Спрос на эту тематику породил волну работ, либо
несших в заглавиях слова "геополитика", "геостратегия" и производные от них
эпитеты, либо текстуально перенасыщенных этими понятиями. В ход пошли
такие словосочетания, как "геополитическая идентичность" и "геополитическое
Я России" (15, с.36 и сл.). Немалый вклад в этот бум внесла группа идеологоврадикалов,
издающих с 1992 г. журнал "Элементы": своей переводческой и
популяризаторской активностью они весьма содействовали распространению в
России идей и схем классической западной геополитики.
Однако, помимо функций утверждения исторической непрерывности и критики
дня сегодняшнего с позиций лежащего в прошлом идеала, "геополитическое" в
нашем обществе быстро обрело еще одно назначение. Мне уже приходилось
писать о том, как "в обществе, круто разделенном по социальным ориентирам,
геополитика, представляя страну... как единого игрока по отношению к
внешнему миру, несет в себе миф "общей пользы"... поэтому искомая многими
партиями и элитными группами идеология, которая бы "сплотила Россию",
почти неизбежно должна включать сильный геополитический компонент" (16,
с.108). Оппозиция это осознала очень рано. С 1993 г. В.В.Жириновский,
Г.А.Зюганов, С.Н.Бабурин и их соратники публикуют свои геополитические
кредо. Если политологу может видеться в "геополитизме" угроза "новой
лысенковщины", то Зюганов сравнивает геополитику по ее практической
полезности с кибернетикой, также пострадавшей от советской ортодоксии (17).
Почувствовав интегративный потенциал "геополитики как идеи", официальная
власть быстро усваивает риторическую топику конкурентов. К наблюдениям
Косолапова я мог бы добавить, что уже в 1996 г. в послании Б.Н.Ельцина к
Федеральному собранию по вопросам национальной безопасности эпитет
"геополитический" появляется семь раз, в том числе - в высказывании о "трех
глобальных пространствах: геополитическом, геостратегическом и
геоэкономическом" (18).
Однако проявление уже не просто политической конъюнктуры, но более общего
интеллектуального стиля времени мы вправе увидеть в том, как под знаком
идеи "геополитического" модифицируется изложение прошлого России в
трудах историков и культурологов. В арсенал российской исторической науки
входят в 1990-х годах труды евразийцев первой генерации, не только введших в
наш язык слово "геополитика", но ставивших себе в заслугу "обоснование в
русской науке геополитического подхода к русской истории" (19, с.126, 205). К
родоначальникам отечественной геополитики причисляются такие мыслители,
как Ф.И.Тютчев, И.С.Аксаков, В.И.Ламанский и другие славянофилы, военные
географы Д.А.Милютин и А.Е.Снесарев (20), блестящий политгеограф начала
века В.П.Семенов-Тян-Шанский. Звучат разноречивые оценки "геополитики"
И.В.Сталина (21). В работах А.П.Богданова, С.А.Экштута, А.Л.Зорина многие
русские поэтические, проповеднические, эпистолярные тексты ХVII-ХVIII вв. и
даже некоторые изобразительные памятники той поры изучаются как
проявления геополитического мировидения (22). Значительные научные
результаты, я считаю, принесла предпринятая С.В.Лурье попытка
характеризовать - методами этнокультурологии - российскую геополитику
ХIХ в., и, прежде всего, подойти к ее парадоксам и тупикам как к симптомам
кризиса или искажениям православно-государственнической "культурной
темы" русского народа (23). Так в наши дни складывается практика - а в
перспективе закладывается традиция - изучения "геополитического" в
отечественной культуре. Ряд моих работ 1993-98 гг. принадлежит к тому же,
возникающему на наших глазах исследовательскому направлению (24).
Думается, следующей фазой в утверждении данного направления как новой
научной практики, после начальной показательной разработки отдельных
фактов и сюжетов, должно явиться сквозное - пусть даже сперва и неполное -
выделение в российской интеллектуальной истории феноменов,
преположительно составляющих национальную традицию геополитического
мышления. Я полагаю, что эта задача должна решаться одновременно с другой,
не менее важной, а именно с построением исторической морфологии этих
феноменов, демонстрирующей, хотя бы в первом приближении, логику их
генезиса, а значит и принципы становления данной национальной традиции в
целом. Значимость обеих этих задач обусловлена как огромной ролью
"геополитического" в намечающемся государственном и культурном
самосознании новой России, так и необходимостью сопротивления тем
иррациональным мутациям "геополитизма", которых не без оснований
опасаются Ильин и Косолапов.
Однако неизбежной методологической предпосылкой такой работы должен
стать ответ на исходный вопрос: что представляет из себя как духовное и
интеллектуальное явление то множество воззрений, методик и дискурсивных
приемов, которое в ХХ в. сложилось на Западе под именем "геополитики" и чье
влияние в разных формах проявляется сейчас также и в России? Ведь именно
этим явлением XX в. задается эталонное представление о "геополитическом",
благодаря которому оно, это "геополитическое", обнаруживается и в других
обстоятельствах, в том числе и в истории русской общественной мысли
доимперской и имперской эпох.
ПОДСТУПЫ К ОПРЕДЕЛЕНИЮ
Предварительный ответ на вопрос о понятии геополитики мог бы звучать так.
Геополитика - это особая интеллектуальная парадигма, охватывающая сразу и
определенный вид отношения к миру, и вместе с тем род занятий,
ориентированный на классические для него образцы, ставящий перед собой
характерные лишь для него проблемы и обладающий специфической техникой
их решения. Нормативный смысл термина определяется тем, что элемент "гео"
в его составе соотносится с понятиями "географии", "географического".
По своей словопонятийной структуре "геополитика" есть некая встреча или
синтез представлений о "географическом" и "политическом". Такую
этимологическую внутреннюю форму вложил в это понятие его создатель
Р.Челлен, назвав геополитикой гипотетическую "науку о государстве как
географическом организме, воплощенном в пространстве" (25, с.45).
Англичанин Х.Маккиндер, американец Н.Спайкмен, немцы К. и А.Хаусхоферы,
русский П.Н.Савицкий зовутся геополитиками, так как в их трудах политика
стыкуется с географией, а политическое целеполагание - с представлением
структур земного пространства.
Некоторые российские политологи в последние годы отрешаются от базисного
смысла "геополитики", пускаясь в свободные переосмысления модного
концепта. Так, К.Э.Сорокин хочет понимать под геополитикой "комплексную
дисциплину о современной и перспективной многослойной и многоуровневой
глобальной политике" (6, с.9; 26, с.16). Аналогично К.С.Гаджиев призывает
переосмыслить в слове "геополитика" элемент "гео-" так, чтобы обозначать
этой частицей "не просто географический или пространственно
территориальный аспект в политике", но "всепланетные масштабы, параметры и
измерения, правила и нормы поведения в целом, а также отдельных государств,
союзов, блоков в общемировом контексте", а заодно и "восприятие мирового
сообщества в качестве единой завершенной системы в масштабе всей планеты
(27, с.17, 38). При этом "геополитика" становится синонимом "мировой
политики" - и, соответственно, отождествляется либо вообще с изучением
международных отношений, либо с обзором наиболее глобальных всемирных
процессов в духе докладов Римского клуба, - для чего в наши дни часто
используется специальный термин "глобалистика".
Похоже, сознавая, что "геополитика" в его понимании совпадает с
глобалистикой, Сорокин попросту отказывается учитывать последний термин,
относя его к "разряду журналистских изысков" (6, с.8). Но такой "изыск", по
крайней мере, позволяет избежать дезориентации читателя, происходящей,
когда ему преподносится "геополитика без географии", с перетолкованной
частицей "гео-". Можно по-человечески понять ученых, пытающихся охватить
словом, популярным в нынешней России, более привычные для них формы
дискурса и виды исследований. Но надо осознавать, что в этих случаях имеет
место подмена предмета, терминологическая и концептуальная. Я считаю себя
безоговорочно вправе исходить из нормативной трактовки, отождествляющей
"гео-" в слове "геополитика" с "географией" и "пространством": в конце
концов, именно такое восприятие и стоит за наблюдаемым интересом к
геополитике в нашей стране. И без того, размышляя над предметом и статусом
геополитики ХХ в., мы сталкиваемся с массой контроверз и разноречий в
авторитетных изданиях и в трудах геополитиков, ориентированных вполне
"парадигмально".
В 1920-х и 30-х годах Мюнхенскую школу геополитики, созданную
К.Хаусхофером, будоражили споры о том, представляет ли эта дисциплина
особую науку со своей предметной сферой и собственными законами (вроде тех
"законов экспансии", которые пытался вывести ее предтеча Ф.Ратцель) - или
это только метод осмысления истории и политики, группирующий факты под
определенным углом зрения. Сам Хаусхофер колебался, то именуя ее, по стопам
Челлена, одной из "наук о государстве", то объявляя вовсе "не наукой, а
подходом, путем к познанию" (28, с.24; 29, с.124). А.Грабовский, немецкий
"геополитик №2", первый глава германского Геополитического общества, через
всю жизнь пронес понимание геополитики как "метода" и "средства познания",
но ни в коем случае не науки, открывающей некие законы (29, с.124; 30, с.11,
143). На руку такой интерпетации геополитики работает и крайняя
эклектичность ее материала, ее свободное оперирование фактами столь разных
наук, как "география, история, демография, этнография, религиоведение,
экология, военное дело, история идеологий, социология, политология" и т.д. (9,
с.11; 31, с.5).
Но эта же фактологическая пестрота геополитики придает особый смысл
известному определению геополитики как "прикладной политической
географии" (32). Едва ли в этой дисциплине можно видеть только практическое
применение политико-географического знания - опорный ее материал никак
не сводим исключительно к данным о распределении наличных политических
структур на карте Земли. Скорее, понятием "прикладной политической
географии" выражается то обстоятельство, что арсенал всей географии как
универсального знания о конфигурациях самых разнообразных объектов,
изучаемых по отдельности множеством наук (33, с.XV) применяется при
необходимости данной дисциплиной в политических целях (34). Тогда
спрашивается, не вносится ли "политическое" в геополитику лишь в
ограниченной мере ее материалом, в основном же - ее целями? С такой точки
зрения она может предстать и просто своеобразной политической
деятельностью, "политическим искусством" в самом широком и расплывчатом
смысле "искусства".
Уже Хаусхофер сам дал к тому повод, обязывая геополитику научить не только
народ "геополитически мыслить", но и национальных лидеров "геополитически
действовать" (28, с.16). В знаменитом манифесте Мюнхенской школы
"Bausteine z?r Geopolitik" она на одной и той же странице определялась и как
"учение о связях политических процессов с землей" и в качестве "искусства,
способного руководить практической политикой" (35, с .27). Отсюда понятно,
почему в годы второй мировой войны - в пору первоначальной прививки
геополитики на американской земле - один американский автор трактовал ее
как "доктрину и основанную на оной практику" (36, с.II), а другой видел в ней
вообще не науку, а "школу стратегии", помогающую политически нацеливать
военную машину на захваты (37, с.101). Наконец, в 1960-х годах Британская
Энциклопедия приравняла геополитику к любой национальной политике,
насколько последняя обусловлена географическим контекстом (32).
Однако эта прагматизация и даже инструментализация геополитики
исторически парадоксально переплелась с готовностью и ее апологетов (10,
с.12; 30), и критиков (9; 29; 38) вплоть до откровенных хулителей усматривать в
ней род идеологии и политической философии, "одну из систем интерпретации
общества и истории, выделяющую в качестве основного принципа какой-то
один важнейший критерий и сводящую к нему все остальные бесчисленные
аспекты человеческой природы". В этом восприятии ничего не изменило то
обстоятельство, что К.Хаусхофер настаивал на объяснимости политических
процессов средствами геополитики не более, чем на четверть (35, с.47; 29,
с.125), стараясь сциентизировать свою деятельность и как бы подводя ее заранее
под критерий фальсифицируемости К.Поппера.
Контроверзу между "наукоцентричным" толкованием геополитики и
пониманием ее в смысле идеологического всеобъясняющего "учения"
попытался в 1947 г. разрешить по-своему Ж.Готтманн, расценив по крайней
мере германскую ее версию как "продукт многовекового развития
географических интерпретаций истории, адаптированный к потребностям
пангерманизма" (39, с.18), иначе говоря, представив ее грубо
идеологизированной позитивной наукой (сравним это со словами Косолапова о
"новой лысенковщине"!). Но при таком взгляде оставались совершенно
непонятными отмечаемые самим Готтманном влияние и популярность методов
Мюнхенской школы в США (39, с.37 сл.). Ясно, что американцев не могли
пленить ни чуждый им пангерманизм, ни историко-географический базис этой
школы - общее достояние западной науки. В германской геополитике после
"химического" ее разложения Готтманном обнаруживается какой-то важный и
заразительный остаток, которого не отразила формула французского географа*.
Как видим, в этих спорах геополитика нам предстает героиней с тысячей лиц: то
ли она - наука, пытающаяся открывать законы явлений, то ли просто метод
обработки данных, то ли множество разнородных знаний, методов и идей,
сообща служащих целям политики и тем самым образующим прикладную
науку; она - и "школа стратегии", и политическая доктрина определенного
толка, и вообще иное название для любой национальной стратегии; иногда она
предстает идеологией, или философией истории, или результатом
злонамеренной идеологизации какой-то из вполне респектабельных наук.
Можно ли разобраться в этих противоречивых трактовках? Или придется
согласиться с Э.А.Поздняковым, который, сам выступая практикующим
геополитиком, написал о тщетности стараний - найти "четкую и
всеобъемлющую формулировку геополитики, которая могла бы удовлетворить
взыскательного читателя и дать строго научное понимание этой области" (13,
с.37)?
Понятно, что в таких обстоятельствах некоторые политологи склонны признать
в геополитике когнитивный конгломерат, где научный компонент сосуществует
с иными составляющими, опять же вслед за Готтманном, как-то заявлявшим о
германской геополитике, будто бы "в ее публикациях можно найти всего
понемногу - от самой метафизической философии до повседневных военных
наставлений" (38, с.59).
В том же духе М.В.Ильин намерен различать под маркой "геополитики" - вопервых,
геополитические мечтания - "дилетантское философствование на
темы политики, пространства и истории", способное стать для политиков
"руководством к действию" и обрести свойства "геополитической мистики"; вовторых,
геостратегические штудии - "ресурсные, обычно силовые, а изредка
функциональные модели государств-Левиафанов и отношений между ними"; и,
наконец, лишь в-третьих, "геополитику в строгом смысле", подлинную науку.
Такой наукой он полагает "знание (учение) об организации политий в
качественно определенном пространстве", состоящее, "прежде всего в
выяснении взаимодействия природных и, шире, географических факторов... с
различными системами и способами политической организации". Основная
проблематика этой науки для него заключена во "внутреннем устройстве
(конфигурации сочленения географических возможностей и принципов
политической организации) отдельных политий" (8, с.82 и сл.).
Если отвлечься от полемичности некоторых определений Ильина, вроде слов о
"дилетантском философствовании", похоже, что два важнейших яруса
геополитической практики - геополитическая имагинация и геостратегические
разработки - им выделены верно и именно они ответственны за
отождествление ее одними авторами с идеологией и философией, а другими -
со "школой стратегии". Что же касается очерченной им области "геополитики в
строгом смысле", то тут напрашиваются два принципиальных замечания.
Прежде всего, неочевидно, что предложенное Ильиным определение
охватывает те классические труды и идеи ХХ в., с которыми в этом веке был, в
основном, связан образ геополитики как интеллектуальной парадигмы.
Вспомним некоторые из этих идей:
- -развитую Маккиндером доктрину евроазиатского хартленда как
"географической оси истории", ключа к мировому господству, якобы
оказавшегося к началу XX в. в руках России (40);
- -высказанную им же в 1943 г. идею мирового "осевого ареала",
объединяющего тот же хартленд с Западной Европой и Северной Америкой,
окаймленного евроазиатскими, американскими и африканскими пустынями и
противопоставленного другому великому пространству - поясу муссонов (41);
- -проект раздела мира на несколько огромных меридиональных гегемоний
- "Пан-Европу", "Пан-Азию", "Пан-Россию" и "Пан-Америку" - по
К.Хаусхоферу (42, с. 95; 31, с.73 и сл.);
- -концепцию евроазиатского и североамериканского приморья-римленда как
инкубатора держав - "мировых господ", выдвинутую в 1916 г. СеменовымТян-Шанским
(43, с.599), а в 1942 г., независимо от него, Спайкменом (44);
- -гипотезу столкновения цивилизаций как консолидированных
политических пространств, обычно связываемую сейчас с именем
С.Хантингтона, но на самом деле восходящую к раннему (1931 г.) варианту
"геополитики панидей" Хаусхофера, в свою очередь очень близкому к доктрине
цивилизационно мотивированных "государств-материков", которую разработал
в 1927 г. русский евразиец К.А. Чхеидзе (45).
Если придерживаться критериев Ильина, едва ли не все эти классические для
исследуемого направления теории, пожалуй, следовало бы отнести не к
"геополитике в строгом смысле", а либо к геостратегическим экзерсисам, либо к
философствованию на темы политики, пространства и истории. Во всяком
случае, если "строгая геополитика" должна главным образом заниматься
внутренним строением существующих государств, то перечисленные идеи и
модели окажутся, в лучшем для них варианте, на дальней периферии этой
науки.
Кроме того, конструируя идеальный образ геополитики как науки, Ильин не
уделяет внимания существованию реальной академической дисциплины
"политическая география". Известно, что геополитика сперва развивалась в
лоне последней: по этому ведомству проходили труды Ратцеля и раннего
Маккиндера. Но, начиная с Челлена, как геополитики, так и политгеографы
постоянно пытаются провести - пусть условно - разграничительную черту
между двумя интеллектуальными областями и профессиями. Не у всех это
получается достаточно отчетливо*. Но тем показательнее очень наглядные
случаи, когда именно политической географии по преимуществу приписывают
круг интересов, вменяемых Ильиным "геополитике в строгом смысле".
Так, среди опытов разграничения двух дисциплин очень показательны -
предпринятый в 1930-х коллегой Хаусхоферов О.Маулем и через полвека в
1980-х американцем Дж.Паркером. Эти версии серьезно различаются, но,
сопоставляя их, можно, через сами их расхождения, прийти к интересным
выводам относительно природы и назначения геополитики.
Мауль уступил политической географии всю статику государства - его
расположение, форму, размеры и границы, его физико-географические и
культурные свойства, а заодно и прошлую динамику государства - историю
его пространственного формирования, все, говоря словами Ильина, "знание о
организации политии в качественно определенном пространстве".
Политическая география должна осмыслять эти "пространственные данности"
(Raumgegebenheiten), тогда как геополитика, по Маулю, живет
"пространственными потребностями" (Raumerfordernnisse) государства.
"Геополитическая постановка проблем, геополитическое исследование и
обучение начинаются с вопроса о том, служат ли и как служат природные и
культурные факторы политике, относящейся к пространству, соответствуют ли
ее требованиям и насколько". Сами пространственные запросы государства
Мауль свел в иерархию, начиная с минимальных первичных условий для его
возникновения, обеспечивающих внутреннюю связность и целостность данного
образования, и далее располагая возможности для его самозащиты и прироста,
для выработки форм взаимодействия с внешним миром, все более
благоприятствующих государству, его народу и экономике. Политической
географией, "наукой-матерью" осмысляются прошлое и настоящее, ца
...Поділитися у соцмережах
