Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 4. Война в небесах
...го мозгу. Да, он почти отыскал тогда это благословенное место - и почти умер. Теперь, как
легкий корабль, идущий сквозь светящиеся слои мультиплекса к центру вселенной, он должен наконец
дойти до конца.
Яркий белый свет мерцает пылает становится всем что есть я Данло сын Хайдара и Чандры сын
Катарины и Мэллори Рингесса мой отец и я плаваем в темном бессолнечном море жгучей соли и
струится кровь моей матери моя жизнь я сам связаны сердце к сердцу без слов без шепота в любви
всегда в любви что превыше любви...
Он вспомнил себя. Пока Хануман переговаривался с Кришманом Кадиром и другими пилотами и
в небесах бушевала война, Данло вспомнил много прекрасных и ужасных мгновений своей жизни. Не
странно ли, что он, падая в себя навстречу гибели, одновременно погружался в память? Еще более
странным казалось то, что конец его пути был в то же время и началом. Он, как и в ту ночь в доме
Бардо, когда впервые попробовал благословенную каллу, вновь оказался в материнском чреве перед
самым своим рождением. Он снова чувствовал во рту соленый вкус плодных вод и ощущал биение
сердца матери сквозь теплые, мягкие, обнимающие его ткани ее живота, и любовь волна за волной
снова накатывала на него при каждом вздохе матери, когда ее диафрагма опускалась на него сверху, как
ласковая рука. Женщины его племени рассказывали, что он родился смеясь. Ну что ж, пора наконец
перестать смеяться. Лежа на ковре поверх холодного каменного пола, Данло вспоминал и ожидал
момента своего рождения, ища одновременно путь к смерти.
Нет, это слишком тяжело. Нет, нет, нет, нет...
Он ушел глубоко в память - не только о себе, но и о вещах за пределами себя. В крутящемся
колесе творения, на глубочайшем его уровне, нет различия между "внутри" и "вне" - есть только
сверкающая паутина памяти, соединяющая между собой все сущее. Он начинал видеть, как вселенная
записывает все, что в ней случается, и хранит это, и помнит себя. Если материя есть всего лишь память,
застывшая во времени сверкающими каплями света, как утверждают мнемоники, то память - это
материя, движущаяся во времени, постоянно меняющая форму, как волны моря, постоянно
испытывающая что-то новое, и развивающаяся, и несущая все происходящее в каждом своем атоме.
Данло начинал понимать, как можно увидеть то, что отделено от тебя пространством и временем,
- понимать то, что случилось с ним когда-то в библиотеке, и свою способность прозревать будущее, и
то чудесное видение, что посетило его, когда он лежал в своей камере, оправляясь от пыток.
Все и всегда случается только на гребне момента "теперь", где будущее переходит в прошлое. И
атомы материи, где. бы они ни обитали - в мозгу или в корпусе легкого корабля, - хранят эту волну в
себе. Материя и эти сверкающие волны памяти суть одно и то же, и память обо всем содержится во
всем.
Солнечный свет отражается от алмаза и черного налла - прочного, как доспехи Бардо,
прикрывающие его сердце. Легкие корабли и тысячи тяжелых выходят из мультиплекса в черноту
космоса между звезд...
Данло, закрывая глаза и пытаясь перестать дышать, снова видел битву, происходящую далеко от
него. Центром насилия, кипящего в пространстве-времени, служила ближняя звезда Лидия Люс. Бардо
собрал вокруг этого яркого голубого гиганта двести сорок легких кораблей и двадцать пять тысяч
тяжелых. После побоища при Маре он разделил свой флот на двадцать пять боевых отрядов, а каждый
отряд, куда входило около тысячи кораблей, - на десять групп; один пилот легкого корабля кoмандовал
сотней других пилотов своей группы.
Этому сонму из черного налла и алмазного волокна противостояло тридцать четыре тысячи
кораблей рингистов. Сальмалин Благоразумный на "Альфе-Омеге" наконец-то навязал Бардо бой в
непосредственной близости от Звезды Невернеса. Основательный и не блещущий воображением лорд
Сальмалин, вероятно, надеялся, что Бардо, как это сделал Зондерваль при Маре, сгруппирует свои
корабли и попытается решить исход боя в нескольких световых секундах от короны Лидии Люс. Но
Бардо не собирался посылать свои корабли и своих пилотов на почти верную гибель. Став
командующим, он разработал для этой решающей битвы радикально новую, гибкую стратегию,
намереваясь атаковать Сальмалина через широкий сгусток ярких звезд. Трем отрядам - Первому,
Второму и Двенадцатому - он отдал приказ немедленно выйти к Звезде Невернеса, захватить обширное
сгущение близ нее и создать угрозу для Вселенского Компьютера. Командовал этой дерзкой операцией
Кристобль Смелый на "Алмазном лотосе", а сам Бардо с другими отрядами должен был отвлечь
рингистов на себя. В конечном счете Бардо надеялся взять противника в кольцо и уничтожить -
возможно, на самом краю сгущения Звезды Невернеса. Это была отчаянная надежда, и лишь немногие
его капитаны вместе с Еленой Чарбо верили, что эта стратегия имеет хоть какой-то шанс на успех.
Тысяча алмазных игл сверкает открывая окна пронзая черный космос черные тяжелые корабли
падают в тяжелую яркость звезд и кислород водород ткани мозга превращаются в яркий белый свет...
Данло наблюдал за битвой, идущей в его внутреннем пространстве. Всего за несколько тысяч
секунд корабли обоих флотов распределились между Лидией Люс, Нинсаном, Двойным Аудом и
другими звездами вокруг солнца Невернеса. Ему трудно было уследить за их сверкающими стычками:
двадцать пять отрядов Содружества и сотни рингистских звеньев вели бои на участке космоса,
занимающем много световых лет и охватывающем более десяти тысяч звезд. Лишь немногие из этих
звезд - те, что обладали достаточно плотным пространством, - могли играть какую-то роль в маневрах
обоих флотов, однако массовое истребление одних людей другими, состоявшееся 47-го числа глубокой
зимы 2959 года, получило впоследствии название Битвы Десяти Тысяч Солнц.
Струятся фотоны вращаются атомы плавятся испаряются переходят в яркий белый свет...
Много прекрасных пилотов погибли в этой жестокой битве, и очень многих из них Данло знал и
любил. Он в отчаянии стиснул зубы, когда Ивар Рей на "Божьем пламени", сражаясь с Нитарой Таль,
погиб от случайного водородного взрыва; он видел, как сотни тяжелых кораблей и слишком много
легких сгорают, падая в середину Лидии Люс, Катабеллина и самой Звезды Невернеса. Так расстались с
жизнью Николо ли Сунг, и Маттет Джонс, и прославленная Вероника Меньшик на "Августовской
луне", и Ибрагим Финн. Данло видел, как Вероника, женщина со стальным взором, отбивалась от трех
легких кораблей среди вспышек открываемых и закрываемых окон и как один из противников направил
ее по насильственному маршруту в пылающее сердце Звезды Невернеса. Он видел, как испарялись
углеродные атомы ее корабля и как водородные атомы ее мозга, взрываясь, переходили в свет.
Смотреть дальше у него не было сил. Он не хотел больше видеть, как гибнут пилоты, не хотел
присутствовать при неизбежном, как казалось ему, поражении Содружества. Только один пилот, по его
мнению, действительно заслуживал смерти в этот день - он сам.
Я ушел недостаточно глубоко. Я еще не вспомнил себя.
И он вернулся от памяти о настоящем к памяти о прошлом. Он ушел в нее глубоко и вновь
очутился в темном, теплом материнском чреве. Соленая вода омывала его и пульсировала в нем при
каждом сокращении его маленького сердца.
Он чувствовал, что тайна, разгадку которой он ищет, заключена в самом начале его жизни, как
алмаз, зарытый в песок на дне океана. Все сознание Данло сосредоточилось на этих моментах,
предшествующих его рождению.
Страх горячей дрожью ожег его живот, и он понял, что еще не готов родиться. И что это мирное
время перед тем, как его насильно извлекут из чрева матери на режущий глаза свет, - не настоящее его
начало. Он начался много дней назад, в сверкающих потоках плазмы, в экстатическом сцеплении
половых клеток своих отца и матери. И намного, намного раньше. Ведь если он наконец стал собой,
воплотившись в этом нерожденном младенце, который грезит, свернувшись клубком в темноте, и ждет,
когда ему откроется свет, то он не в меньшей мере был собой и за день до этого. И за два дня, и за
десять, и за двадцать.
На всех этапах своей жизни, от зародыша до комка взрывчато делящихся клеток, он всегда был
собой - ибо кем же еще он мог быть? Как алмаз-синезведник всегда остается алмазом, твердым и
сверкающим, независимо от количества граней, так сияет и его изначальное "Я", какую бы форму он ни
принял и откуда бы ни взялся. Когда он был зиготой, его "Я" уже заключалось в этой единственной
оплодотворенной клетке. И в тех двух клетках, из которых образовалась зигота, в благословенных
клетках спермы и яйца; можно сказать, что его "Я" существовало в его отце и матери и во всех отцах и
матерях, создавших их.
Если бы он отважился заглянуть достаточно глубоко и совершить обратное путешествие к своему
истинному началу, он увидел бы себя в песке и соленых водах мира, породившего всех отцов его отца и
матерей его матери. Как родился он, окровавленный и смеющийся, из растерзанного тела своей матери,
так родился и мир из пыли, крутящейся среди звезд.
Если бы он ушел далеко-далеко в прошлое и в себя самого, его начало совпало бы с началом
самой вселенной. Все его бытие происходило во вселенной и нигде больше. Все его "Я" заключалось в
этом великом "Я", в котором он жил, и двигался, и мечтал о смерти.
Я должен двигаться, подумал он. Вот она, великая тайна: движение.
Все это время он почти не сознавал присутствия Ханумана, который совещался с Эде и
подключался к Вселенскому Компьютеру, стараясь убить как можно больше пилотов Содружества. Но
раз или два в поле внутреннего зрения Данло, как ракетный огонь в ночную тьму, врывались образы
сжигаемых лазерным огнем пилотов. Он видел, как сползает с костей их кровавая плоть и как их
корабли, потеряв управление, уходят в черные недра мультиплекса. Видел беспомощно вертящиеся в
космосе тяжелые корабли и окна, открывающиеся в огненный ад голубых звезд-гигантов, - и ему
хотелось кричать от ужаса всего этого. Но в конце концов он сумел закрыть себя от того страшного, что
происходило в нем и вне его, и сосредоточился на стоящей перед ним задаче.
Но как совершить такие движения, чтобы все затихло и я не двигался больше?
Каковы законы движения его сердца? Почему движется его живот, раз за разом накачивая в него
холодный воздух?
Сначала, в детской наивности (или в черном отчаянии), он думал, что просто заставит свое сердце
остановиться. Что просто вообразит себе, как эта бугристая красная мышца размером с его кулак
вздрагивает и умирает - и никогда уже не ощутит прилива крови, наполняющей грудь. Теперь,
вглядываясь во влажные неосвещенные коридоры внутри себя, он видел, что его сердцем управляют не
приказы мозга - во всяком случае, не только они.
Размеренное биение порождается какими-то центрами внутри самого сердца. Есть особая группа
мышечных клеток близ соединения правого предсердия с большим кровеносным сосудом - они-то и
задают сердцу его ритм. Каждый момент времени эти клетки срабатывают и посылают электрические
импульсы другим клеткам. Биохимический ток плавными, ритмичными волнами бежит по мышцам
обоих предсердий и желудочков, побуждая сердце пульсировать жизнью..
Мозг связывается с сердцем и влияет на него через блуждающий нерв, но даже если этот
волокнистый жгут перерезать, сердце биться не перестанет. И если Данло хочет умереть, ему нужна
помощь не одной только мысли, но и более глубокого органического сознания. Ему придется пройти
все темные, кровавые слои себя самого, чтобы добраться до струящегося сознания своих клеток.
Я - не я. Я соль, и железо, и атомы углерода, крутящиеся в моем гемоглобине. Я - это нейтроны,
протоны, лептоны, кварки, стринги и ноумены, и так далее, и так далее, вплоть до уровня чистого
сознания.
Однажды, на Таннахилле, он уже совершил это путешествие - и видел, как чудесно и
несокрушимо материя его клеток живет и горит вечным самосознанием. Он проник в глубину чистого
сознания, где вся материя движется как единая мерцающая субстанция. Где материя движет собой, ибо
в конечном счете все сознание заключено в материи, а вся материя светится священным пламенем
сознания, и разницы между ними нет. Так Данло открыл способ управлять движением своего разума и
сумел взглянуть на небесные огни у себя внутри, не утратив рассудка. Он открыл дверь в свет внутри
света, в тот чистый первозданный свет, что живет во всем сущем. Но далеко он в тот раз не ушел.
Благодаря своему подвигу он заслужил титул Светоносца, но не смог надолго остаться в присутствии
того благословенного света: свет был слишком ярок и опалял его, как звезда могла бы опалить крылья
мотылька. Теперь Данло снова стоял на пороге бесконечных возможностей жизни и смерти, но золотая
дверь оставалась закрытой.
Я - не я. Я кровь, бесконечно циркулирующая по моему телу, я кислород, азот и водород, вновь и
вновь наполняющий мои легкие. Я углерод, чьи атомы вращаются в моем мозгу без конца и без цели,
виток за витком...
Данло долго оставался в сумеречном мире чистого существования, не способный двинуться ни
вперед, ни назад. Он увидел наконец то, что Хануман понял уже давно, после своего странного
воспоминания Старшей Эдды: на реальность можно смотреть двояко - и возможно, что верен все-таки
взгляд Ханумана. Реальность на самом деле - сущий ад, а существование - вечная мука, где огонь
лижет все сущее своим красным языком. Сам Данло на своем глубочайшем уровне - не человек с парой
сильных рук и синих глаз, полных мечты и памяти, а только бесчисленные атомы и электроны, только
крошечная частица вселенной, всегда пребывающей в чистом состоянии бытия.
Вселенная, можно сказать, пожирает его "Я", как талло, терзающая снежного червя, и поэтому он
существует, как и сама вселенная, без смысла и цели, ради самого существования. Лишь ради того,
чтобы быть - но быть чем? Только собой и ничем более. Да, это так: ничто не может быть больше чем
собой, и все во вселенной - только чистое бытие, которое жужжит, и шипит, и горит, и трепещет, как
темно-красная сердечная мышца под действием электрических импульсов, идущих из нее же самой. Все
среди этой черной бесконечности пространства и времени существует само в себе, и всюду, куда ни
посмотри, нет ничего, кроме вещей, существующих в неисчислимом изобилии. Отчего в галактике
Млечного Пути не одна звезда и не сто, а больше ста миллиардов? Отчего столько людей вьется среди
звезд, как мошкара в пламени, если в каждом человеке есть все, что нужно, чтобы страдать,
кровоточить, вспоминать и негодовать на первородную муку жизни?
Я - не я. Я - это сто миллиардов нервных клеток, которые корчатся в огне экканы. Я - это многие
триллионы атомов, которые вращаются, и вибрируют, и кричат, уходя в кромешную тьму без начала и
конца.
В конечном счете он всего лишь материя, которая движется в болезненном и полном ужаса
самосознании. Кварки, нейтрино, электроны, инфоны, целые атомы - все они участвуют в безумном,
бессмысленном танце материи, стремящейся к самозавершению, которого никогда не достигнет.
Данло долго, целую вечность, смотрел в блестящее зеркало чистого бытия, отыскивая там свое
лицо или любой другой знакомый предмет, который сказал бы ему, что хоть одна вещь во всей
вселенной существует как законченное произведение искусства, ненарушимое, неизменное и
наделенное какой-то целью за пределами себя самого. Но видел он только одно: как его глаза и все его
светлокожее тело распадается на бесконечно малые частицы - одни красновато-черные, как засохшая
кровь, другие металлически-зеленые, как раздавленный панцирь жука.
Вся материя вечно и постоянно распадается на части, как хрупкая разноцветная смальта, и
моментом позже складывается вновь в фантастическую мозаику, еще момент - и эти бесцельные
картины рассыпаются в прах, который струится, перемешивается и застывает в виде кристаллических
фигур, а те потом распадаются снова, один миллиард раз за другим.
Миллиард раз за один момент Данло пытался найти в себе свое лицо, удержать колеблющееся
изображение в посеребренном стекле - но оно вибрировало и разбивалось вдребезги, как соборные
витражи под напором ветра.
Нет во вселенной ничего нерушимого, ибо все существует во времени, а время ломает все сущее,
как ломает каблук хрупкий лед и человеческие руки - костяную фигурку шахматного бога. Чем глубже
всматривался Данло в трепещущее сердце реальности, тем страннее казалась ему она - безжалостная и
непреклонная и в то же время хрупкая, как лед, все быстрее и быстрее дробящийся на бесконечно малые
частицы.
Скорость, с которой Данло погружался в струящееся сознание материи, ужасала его и вызывала в
нем дурноту. Желание умереть теперь просто обуревало его. Время - великий мучитель, ибо каждый
момент неумолимо и неизбежно связан со следующим, и эти взаимосвязанные моменты нижутся, как
жемчужины на бесконечной серебряной нити, лишь для того, чтобы рассыпаться и исчезнуть в черной,
непроницаемой дыре. И выхода нет - нельзя выскочить из колеса творения, чье вращение дико,
головокружительно и неуправляемо.
Быть пойманным в капкан времени - это, должно быть, и есть ад; ведь что такое ад, как не горение
материи, когда один момент вжигается в другой, без конца, смысла и значения?
Хануман всегда это понимал. Он всегда знал, что вселенная, во всей своей ломкой симметрии и
безумной вибрации, при всех своих криках, рыданиях, завываниях и молитвах, всегда задает только
один вопрос: да или нет. И что ответ в конце концов должен быть "нет", ибо вселенная по самой сути
своей порочна. Сам акт бытия требует от материи постоянного поглощения и возрождения самой себя,
постоянного разрушения форм. Движение на своем глубочайшем уровне есть источник всех страданий
и боли. Двигаться значит быть, а следовательно, распадаться и умирать. Не двигаться, найти точку
покоя в центре колеса, значило бы познать тот покой, который все сущее ищет, но никак не может
найти.
Вот почему Хануман задался целью создать вселенную иного рода вне пределов этого ада, где
невинные дети сгорают в горячечном жару или в лучах радиации, идущей от взорванных звезд. Теперь
и Данло наконец это понял. Нутром, костями, кровью он понял наконец это странное, трагическое
существо с компьютерной шапкой на голове, глядящее в бесконечность своими бледными шайда-глазам
и. Когда-то они с Хануманом вышли из одной и той же звезды, и души их созданы из той же огненной
субстанции - вот почему они так любят и так ненавидят друг друга.
Я - не я. Я Хануман ли Тош. Я это он, а он это я, и нет между нами разницы. О, Хану, Хану, я
никогда не видел тебя по-настоящему, не знал, кто ты на самом деле.
Лежа, как труп, на полу, Данло наконец понял, как отчаянно Хануману хочется умереть. Но он не
может умереть, не станет умирать, потому что он, мучаясь в аду своего существования, всегда
сохраняет ощущение собственного "Я". Он цепляется за это, как ребенок цепляется за руку отца на
краю утеса над огненным озером. Его ужасает опасность погибнуть в пламени, но он не находит в себе
мужества вскарабкаться чуть выше, где ждет его отец.
Целую вечность Данло оставался в одном с Хануманом адовом пространстве. Он падал, и горящие
атомы сознания крутились вокруг и пронизывали его насквозь, однако ему казалось, что он не движется
вовсе. Он тоже хочет умереть - он должен умереть, он заставит себя умереть, потому что жить ему
больше незачем. Покончить с жизнью значит полностью исчезнуть в отсутствии чистого бытия, а он в
отличие от Ханумана никогда не боялся этой разновидности персонального уничтожения.
Да, он такой же, как Хануман ли Тош, но он еще и Данло Дикий, Светоносец, сын Солнца и
Мэллори ви Соли Рингесса.
Смерть сама по себе не ужасает его, но он боится другого - того, что только начинает шевелиться
в нем и что он пока не совсем ясно видит. Оно сияет ярким белым светом, как звезда, и ждет его во всей
своей бесконечной дикости и странной красоте. Оно ждет внутри, за той же запертой дверью, что и
смерть, и он знает, что в своем стремлении соединиться с Джонатаном и всеми отцами и матерями
своего племени на той стороне ему придется встретиться с этим лицом к лицу.
Одна дверь, и только одна, открывается в смерть, которой я жажду. Почему же тогда я не могу
найти к ней ключа? Чего я боюсь по-настоящему?
В красном хаосе, который клубился и трепетал вокруг него, как погребальный костер его сына,
возникла золотая дверь.
Она парила за самым пределом его досягаемости, окаймленная по краям ярким белым светом.
Данло знал, что она ведет в самую глубину его "Я", и если он хочет найти последний ключ к сознанию
и приказать своему сердцу перестать биться, он должен открыть ее и войти.
Данло, Данло, ти апашария ля шанти. Соверши это путешествие и обрети покой по ту сторону дня.
Грудь Данло непроизвольно вздымалась и опускалась, поддерживая в нем жизнь, но в остальном
его тело, лежащее под длинными окнами башни, оставалось неподвижным. За стенами собора выл
ветер, и Данло слышал зовущие его голоса - но когда он прислушивался к самым глубоким своим
ощущениям, крики и шепоты, надрывающие ему сердце, шли, как ни странно, не извне, а изнутри.
Хайдар, Чандра и все его родичи звали его к себе, и отец с матерью тоже, и Джонатан. Они призывали
его вспомнить, как они страдали, и остаться живым в то самое время, как они зовут его прочь из страха,
столь полно овладевшего им.
Данло, Данло, единственный выход наружу ведет внутрь.
Один из голосов в холодном ветре, пробирающем его душу, звучал громче других, высокий и
резкий, ужасный и прекрасный - голос Агиры, снежной совы, его второго "Я". Агира призывал его быть
мужественным и найти выход из огненной клетки бытия, призывал вспомнить, кто он есть на самом
деле, вспомнить то единственное, что имеет значение.
Данло, Данло, единственный путь наружу ведет внутрь, в центр тебя самого. Но чтобы дойти туда,
ты должен сначала вспомнить разгадку.
Внутри у Данло сверкнула молния, и ему показалось, что некая великая тайна открылась перед
ним. Но то была лишь игра его второго зрения, лишь окно в мультиплекс, завлекающее легкий корабль
в пламя голубой звезды-гиганта. Данло лежал оцепеневший, потрясаемый страданиями всех, кто умер
до него, и не мог вспомнить даже саму загадку, первую из Двенадцати Загадок, не говоря уж об ответе
на нее.
И тогда Агира тонко и страшно прокричал в нем: Как поймать красивую птицу, не убив ее дух?
И тогда Данло понял, что должен знать ответ, что он всегда его знал. Разгадка жила в снегу, и в
ветре, и в обрызганных кровью камнях пещеры, где он родился. Она жила в земле кладбища деваки, и в
единственной клетке водоросли, поглощенной снежным червем, и в чешуйке моржовой кости от
сломанного бога. Память обо всем содержится во всем. Чтобы решить эту загадку, он должен заглянуть
в углеродные атомы материнской алмазной сферы и отцовского алмазного кольца, которое он теперь
носит на собственном мизинце.
Он должен заглянуть в себя самого - тогда в его синих глазах вспыхнет вторая строка двустишия,
и он услышит ее музыку в своей крови; она пройдет сквозь его сердце молекулой кислорода,
составившей часть последнего вздоха Джонатана.
Разгадка лежала в нем, как два безупречных алмаза. От него требовалось только опустить руку в
ад своего бытия и достать алмазы из огня. Два слова, два простых слова, которые дед, посвящая Данло в
мужчины, не успел вымолвить перед смертью; Данло сам должен вспомнить эти страшные слова,
которых никогда не слышал. Может ли он сделать это?
Он должен; он должен заставить себя вспомнить, иначе ему никогда не завершить путешествия,
начатого так давно.
Как поймать красивую птицу, не убив ее дух?
И ответ пришел к нему сам собой: Стать небом.
И тогда дверь наконец отворилась; Огненный вихрь налетел на него, насытив своей страшной
энергией, и Данло переступил порог обиталища жизни и смерти. Он наконец освободился от Данло
Дикого, Данло Пилота, Данло Миротворца и Светоносца и от других своих ипостасей, которые держали
в плену его наиболее истинное и глубокое "Я". Он смотрел в мерцающие звездами небеса и пытался
объять то ужасное и прекрасное существо, которым был на самом деле.
Синева внутри синевы внутри...
Но способен ли он это объять? Единство, объединяющее все сознание, всю материальную
реальность, сияло так ярко, что ослепляло его, плавило его тело, разум и душу. Оно горело светом
внутри света, бесконечно ярким, бесконечно ясным, бесконечно глубоким. Это чудесное единство было
парадоксальным по самой своей природе, ибо обитало само в себе вне времени и вне разнообразия
внешней вселенной. Оно непрестанно двигалось, образуя узоры прекраснее соборных витражей, и при
этом в каждой точке своей оставалось тихим и неподвижным, как свежевыпавший снег. Оно было более
пустым, чем черная межгалактическая пустота, и при этом полным, как голубая фарфоровая чаша, до
краев налитая асаллой. Оно являло собой невообразимый промежуток между моментами времени и при
этом вмещало в себя возможности всего сущего. Оно было везде одинаковым, как вода в безбрежном
океане, и, как вода, неделимым - в том смысле, что деление воды на литры, унции и капли только
увеличивает ее количество. Но еще больше Единство напоминало жидкие самоцветы, как будто
бесчисленное множество алмазов, изумрудов и огневитов расплавилось в сплошную сверхсветовую
субстанцию, каждая точка и частица которой отражает свет каждой другой.
Бесконечные возможности.
Все сущее проистекало из этого непостижимого единства, все выходило из него, как птенец талло
из яйца. Единство, заключенное в центральной точке творения, пребывало в вечном и совершенном
покое и при этом горело жаждой двигаться и быть. И здесь таился главный парадокс: Единство, будучи
блаженством и миром, квинтэссенцией мира, при этом воевало с самим собой. Исходя из
фундаментальной полярности и противоположности одинаковых частей, оно всегда задавало один и тот
же вопрос: да или нет? И ответ во всей его мерцающей бесконечности всег
...Закладка в соц.сетях
