Жанр: Научная фантастика
Рука Кассандры
...ограмма сто тридцать шесть граммов. Иначе гражданочка не получала бы
пенсию, а работала со своим зверем в цирке.
- Вы на учете состоите, товарищ Скрыпник? - нахмурился полковник.
- Состою, - тяжко вздохнул бригадир настройщиков. - На военном,
комсомольском, профсоюзном.
- И все?
- И все.
- Тогда откуда, допустим, вы знаете, что камень весил два килограмма
сто тридцать шесть граммов?
- Я его взвесил.
- Гм... интересно. А откуда вы его взяли?
- Я же вам предлагал вязать меня. Украл.
- Ну вот наконец я слышу слона не мальчика, а мужа, - сказал полковник.
- Откуда же?
- Из вашего отделения. Точнее, не совсем украл, а подменил. Вам-то все
равно, а для меня этот камень ценнее золота.
- Послушайте, Скрыпник, раз вы не состоите на учете в
психоневрологическом диспансере, вы, может быть, пробуете писать
детективные повести. Вы чудно строите сюжет. Я, можно сказать, некоторым
образом профессионал и то сижу как на иголках. Поздравляю вас. Так в чем
же ценность камня?
- Сейчас я вам попытаюсь объяснить, но прежде скажите мне, что пропало
и что появилось в районе. Иначе меня бы не схватили за хлястик на
тротуаре.
Полковник посмотрел на капитана, не спеша выковырнул из трубки пепел и
сказал:
- Исчезло: младших научных сотрудников - один. Появилось: троянцев -
один.
- Тр-рр-оян-цев? - заикаясь, переспросил бригадир настройщиков. - Один?
- Он вдруг схватил полковника за плечи и трижды расцеловал его. Затем
проделал ту же операцию с капитаном, уже давно потерявшим и дар речи, и
способность удивляться и сидевшим с выражением, которое, наверное, бывает
у человека, попавшего в водоворот.
Полковник несколько раз энергично потряс головой, не то отмахиваясь от
чего-то, не то приводя в порядок мысли. Способность трезво оценивать самые
неожиданные ситуации он выработал в себе давно, но теперь чувствовал, что
грани между явью и вымыслом, возможным и невозможным, правдой и шуткой
стали неприятно зыбкими, расплывчатыми и эта неопределенность была ему
неприятна и утомительна, как работа без очков, которые он носил.
- Ну ладно, - сказал со счастливым вздохом Скрыпник, - ничего не
поделаешь. Перед вами гений-самоучка, а может быть, и того хуже. В
исчезновении младшего научного сотрудника и в появлении троянца виноват я.
Понимаете, я понадеялся на автоматику, которая должна была выключить
накопитель энергии, а вместо этого произошел пробой.
- Капитан, - торжественно сказал полковник, - передайте моей жене и
детям, что Полупанов ложится на обследование.
- Не смогу, товарищ полковник, - сонно пробормотал капитан Зырянов, - у
самого мысли путаются...
- Терпение, товарищи, - умоляюще попросил Скрыпник. - С кем бы я ни
начинал говорить о своем изобретении - все улыбаются, хоть выступай на
вечерах сатиры и юмора. Может изобретатель рассчитывать на терпеливое
внимание хотя бы в милиции?
- Может, - вздохнул полковник и в третий раз за полчаса набил трубку
"Золотым руном".
- Спасибо. Тогда слушайте...
- Значит, вы надеетесь, что сумеете осуществить обратный обмен? -
спросил капитан Зырянов. Выберись на твердую почву фактов, даже
фантастических, он заметно повеселел, и из глаз его исчезло выражение
беззащитности.
- Надеюсь.
- Вам нужна чья-нибудь помощь?
- Нет, потому что в этой штуковине не только никто пока еще не
разбирается, но никто в нее не поверит в ближайшие пять лет.
- Но нас вы держите в курсе дела.
- Обязательно. К тому же, когда я смогу попытаться сделать обратный
обмен, лучше поместить троянца на то же место, где он появился.
- Гм... - пробормотал полковник, - а Куроедова как вы поместите на то
же место?
- Будем надеяться, - сказал бригадир настройщиков. - Конечно, может
случиться, что вместо Куроедова мы получим в обмен другого троянца, но что
поделаешь - первые шаги пространственно-временного обмена. Будем пытаться
еще и еще раз.
- Боже, сколько же троянцев перебывает в нашем районе! - застонал
полковник и обхватил руками голову.
5
Когда Маша Тиберман поступила в аспирантуру, ее мать Екатерина
Яковлевна раз и навсегда прониклась величайшим к ней почтением. В булочной
номер семнадцать, где она работала продавщицей, весь коллектив точно знал,
когда сдается философия и сколько сил уходит на освоение латинских
глаголов. Одно время работники кондитерского отдела даже умели сказать:
"Галлиа омниа ин партес трес дивиза эст", потом же забыли сообщение Цезаря
о том, что вся Галлия была разделена на три части. Но интереса к
античности не потеряли и даже дважды коллективно ходили смотреть
"Приключения Одиссея" и "Фараон".
В этот день после звонка Маши из института с просьбой приготовить
какую-нибудь закуску по случаю неожиданного и срочного сбора гостей,
Екатерина Яковлевна отпросилась пораньше, быстренько закупила все
необходимое, помчалась домой и принялась готовить винегрет и рубленую
селедку, которые уже давно славились среди обширных Машиных знакомых.
Готовить было ей нисколько не тягостно, скорее наоборот, она даже
получала удовольствие, мысленно представляя выражение немого восторга на
лицах гостей с набитыми ртами и шумные потом поздравления по поводу ее,
Екатерины Яковлевны, кулинарных необыкновенных способностей.
Да и сами вечеринки с их латинскими и греческими тостами, шутливыми
стенгазетами, выпускаемыми специально для них, Маменькиными
раскрасневшимися щечками были для нее приятны и даже умилительны. "Дай бог
ей еще хорошего мужа, не обязательно старшего научного, пусть даже
младшего..." - шептала она. Будущего Машенькиного мужа она представляла
себе высоким, солидным и придирчиво требующим жестко накрахмаленных
воротничков. Немножко она его даже побаивалась, очень уважала за
безукоризненные манжеты и ученость и готова была на все, лишь бы Машенька
была счастлива.
Есть ли у нее ухажеры, Екатерина Яковлевна у дочери спрашивать
остерегалась, зная, что та может и рассердиться - нервы, наука... Зато уж
на вечеринках, когда они устраивались в их доме, наставляла глаза
перископами, стараясь угадать кто. Однажды она почему-то решила, что
Машенька неравнодушна к маленькому полноватому инженеру Васе Быцко, и два
дня у нее было смутно на душе. Не то чтобы он был плохим человеком, боже
упаси... Но он был невысок, ходил не только что без крахмальных
воротничков, а даже и вовсе без галстука и занимался какими-то непонятными
машинами, а не родной Троей. Потом инженер исчез, и Екатерина Яковлевна
снова мысленно принялась крахмалить Его воротнички.
Селедка была уже готова, оставался винегрет, когда послышался дверной
звонок. "Ах, Маша, Маша, ученый человек, вечно забывает ключи", - подумала
Екатерина Яковлевна, вытерла руки о передник и пошла открывать дверь.
Маша ввела за руку высоченного дядечку с черной бородой, в коротковатом
коричневом костюме в клеточку. "Ну и мода пошла у нынешних!.." - изумилась
Екатерина Яковлевна.
- Знакомься, мама, это Абнеос, - сказала Машенька.
- Очень приятно, - сладко улыбнулась Екатерина Яковлевна. - А по
отчеству вас как?
Борода беспомощно посмотрел на Машеньку, и та поспешно объяснила:
- Мама, Абнеос по-русски не понимает.
- Он что же - иностранец?
- Некоторым образом да.
- А откуда?
- Абнеос из Трои.
- Он что же, в командировку или по научному обмену?
- Как тебе сказать...
Тут бородатый что-то сказал Машеньке, и Екатерина Яковлевна,
опомнившись, затрепыхалась:
- Да что это я!.. Проходите, пожалуйста, стереовизор включите, я мигом
управлюсь, а там и другие гости подойдут.
Она пошла на кухню в некотором смятении духа. С одной стороны, не дай
бог увезет Машеньку куда-нибудь к черту на кулички, бывают ведь такие
случаи; с другой - человек, видно, ученый и по-русски не понимает. Модник,
с бородой.
Уж сколько раз ругала себя Екатерина Яковлевна за буйную, как у
девчонки, фантазию, но ничего поделать с собой не могла. Вот и сейчас живо
представила себе внуков, таких же чернявеньких, как этот. Врываются они к
ней с визгом, криком, все вверх дном, а ей нипочем. Что же, убрать потом
трудно? И чего Маша на них ругается, дети ведь, понимать надо, мальчики...
Один за другим начали сходиться гости: поэт-песенник Иван Гладиолус,
написавший в свое время слова к знаменитым "Фиалкам"; внештатный журналист
Михаил Волотовский, ездивший зачем-то туристом на все зарубежные
спортивные состязания, в которых ни бельмеса не понимал; уже знакомый нам
старший научный сотрудник Сергей Иосифович Флавников; немолодой, но
подающий надежды художник-график, в белых носках и с челкой, Витя, по
прозвищу Чукча; переводчица с румынского и аварского Доротея Шпалик,
употреблявшая столь длинные мундштуки для сигарет, что ее благоразумно
обходили стороной.
Входя в комнату, гости бросали быстрые оценивающие взгляды на стол, в
центре которого под охраной двух бутылок "Столичной" стоял знаменитый
винегрет. Затем они украдкой осматривали троянца. Большинство улыбалось: и
стол и троянец были вполне на уровне.
- За стол! - скомандовала Машенька.
Раздался дружный грохот стульев, и гости быстро разоружили охрану
винегрета, поплыла из рук в руки хлебница и кто-то крикнул:
- Сергей Иосифович, тост!
- Я сегодня не в ударе, - вяло трепыхнулся Флавников, зная, что тост
все равно сказать придется.
- Просим, просим, - бубнил график Чукча, а Доротея Шпалик грозно
направила на историка мундштук с дымящейся сигаретой.
- Сдаюсь, - сказал Сергей Иосифович, поднял глаза к потолку, словно
искал на нем мыслей и вдохновения. - Друзья, сегодня у нас не совсем
обычный вечер. Ведь за последние три тысячи лет вряд ли кому-нибудь
приходилось сидеть за одним столом с живым троянцем, тем более с таким
милым выходцем из другой эры, как наш Абнеос - этот ходячий источник тем
для кандидатских и даже докторских диссертаций. А ведь Абнеос был в свое
время, - Флавников тонко улыбнулся, - я говорю - в свое время, всего лишь
шорником. Итак, выпьем за шорников, консультирующих докторов наук!
Машенька Тиберман тем временем уже окончательно вошла в роль
переводчика и все время шептала что-то в ухо Абнеосу, отчего у того
округлялись глаза и поднимались брови.
- Боже, сколько необыкновенных вещей, должно быть, знает этот мужчина.
- Доротея Шпалик вынула изо рта мундштук, выпила рюмку водки и снова
затянулась сигаретой.
- О нем нужно будет написать песню, - крякнув после стопки, сказал
поэт-песенник Иван Гладиолус и тихо стал напевать: - Полюбила я тро-ян-ца,
а за что и не пой-му-у...
- Пусть говорит Абнеос, - решительно потребовал график Чукча. - Пусть
расскажет про ахиллесову пяту.
- Боже, как это необыкновенно, - взвизгнула Доротея Шпалик, - сидеть и
смотреть на друга Гомера и слушать его рассказы.
- Доротея, дорогая, - пробормотал Флавников, - их отделяло по меньшей
мере лет четыреста. С таким же успехом вас можно считать подругой
Христофора Колумба.
- Ах, Сергей Иосифович, почему вы всегда любите говорить мне колкости?
- Потому что я с детства мечтал переводить с румынского и вы перебежали
мне дорогу.
- Пусть Абнеос говорит, хватит трепаться, - снова потребовал график
Чукча. - А то...
Что "то" - он не сказал, а отправил в рот такую порцию винегрета, что
глаза у него округлились от изумления.
Над столом плавало облако дыма. Оно начиналось с мундштука Доротеи
Шпалик, и казалось, что она надувает огромный голубоватый шарик. Стук
ножей стал медленно утихать, зато говорили теперь гости все громче и
громче.
- Вот вы говорите Троя, - скромно сказал внештатный журналист
Волотовский, - а я недавно вернулся из Новой Зеландии с лыжного чемпионата
и, представляете, купил в Веллингтоне японскую авторучку, которая может
писать под водой. Это очень удобно.
- Под водой - это хорошо, - с тихой грустью вздохнул Флавников, - это
даже очень удобно. Я, признаться, с детства чувствовал острую потребность
писать под водой.
- "Вода, вода, кругом вода..." - пропел Иван Гладиолус. - Как здорово
схвачено, классика. Троя, Троя, кругом Троя... Нет, ударение не то...
- Машенька, ты представляешь, - крикнула Доротея Шпалик, - вчера я
видела на одной даме кирзовые сапоги!..
- Пусть говорит Абнеос, - тихо сказал график Чукча и вдруг почему-то
заплакал.
- ...В каракулевом манто и кирзовых сапогах. Представляешь? Как ты
думаешь, это парижское или идет из Лондона?
- В Хельсинки во время турнира сильнейших собирателей шампиньонов -
это, между прочим, изумительный спорт, - скромно рассказывал Волотовский,
- я купил поразительные чилийские лезвия для бритья. У меня тут
инструкция. Сергей Иосифович, не могли бы вы перевести, а то они что-то не
бреют. Наверное, я вставляю их не той стороной.
- Господь с вами, дорогой мой. Это же машинка для чистки картофеля...
Абнеос сидел оглушенный и притихший. Голова у него слегка кружилась, и
он крепко держал Машеньку за руку, словно ребенок мать. "О боги, боги, -
думал он, - что только не пошлете вы нам, жалким смертным, каких только
козней не придумаете у себя на своем сверкающем Олимпе!"
С того самого мгновения, когда он увидел себя в незнакомой комнате в
окружении людей, которых он принял за души умерших, он никак не мог прийти
в себя. Способность удивляться он потерял почти моментально, ибо начисто
израсходовал свой запас эмоций. Единственное, что связывало его с
окружающим миром, была эта девушка, что сидела рядом с ним. Рука ее была
теплой и нежной, и, когда он держал ее, ему становилось как-то покойнее, и
он чувствовал себя не то чтобы увереннее, но не таким маленьким, жалким и
заброшенным. Ведь все, что бы он ни делал в эти сумбурные приснившиеся
дни, не имело ничего общего с обычной его жизнью. Уважительный тон, каким
с ним разговаривали, будто с базилевсом, был странен. Скорость, с которой
они носились на каких-то металлических чудовищах, даже не пугала,
поскольку была за гранью мыслимого. Необыкновенная чистота и отсутствие
привычных запахов давали ему ощущение какого-то затяжного сна. Странный
мир, странный. И лишь эта теплая мягкая женская рука была знакомой. И
Абнеос чувствовал, что это не просто рука, а как бы ниточка, связывающая
его с новой действительностью. "Ма-ша", - произнес он про себя. Само слово
было теплым, мягким и приятным на вкус, словно лепешки с медом. И смотрела
она на него не так, как жена, которая с утра до вечера скрипела: "Абнеос,
сходи, Абнеос, принеси, Абнеос, у Рипея жена новый хитон купила, а ты...
У, посланница Аида..."
- Абнеос, - прошептала Маша, - как ты сейчас себя чувствуешь?
- Не знаю, - так же тихо ответил ей троянец. - Покровительница Трои
богиня Афродита, наверное, похожа на тебя. И мне грустно, тепло на сердце
и немножко страшно.
- Я не богиня. И никто меня даже в шутку не называл Афродитой, потому
что я некрасивая. Я всегда знала, что нехороша собой, только одна мама
думает наоборот.
- Твоя мать мудра, как Афина Паллада, - торжественно сказал Абнеос. - Я
хотел бы обладать половиной ее мудрости.
- Не шути так, Абнеос, ты делаешь мне больно.
- Я? Тебе делать больно? Это ты смеешься надо мной, бедным шорником,
чья мастерская у Скейских ворот. Ты, всесильная и мудрая, ты смеешься надо
мной.
- Спасибо, Абнеос, ты не представляешь, как мне хорошо с тобой. У тебя
такие сильные руки, и кожа на них твердая и мозолистая...
- А твоя рука нежна, как спелый персик из рощи, что у самого предгорья
Иды. И мне боязно пожать ее...
Боль была все время, она пряталась в его теле, но теперь, когда он
медленно приходил в себя, боль становилась осознанной, острой. Сознание
возвращалось к нему медленно, неохотно, неуверенными толчками. И в то же
мгновение, когда оно включило механизмы его памяти, Куроедов судорожно
дернулся на каменном полу, потому что последнее, что он запомнил, был
свист бича, страшное напряжение своих мышц и впивающиеся в тело тугие
сыромятные ремни.
Куроедов застонал и открыл глаза. Подле него сидел старик с клочковатой
седой бородой и печальными глазами. Старик протянул руку и мягко коснулся
его лба.
- Лежи, не вставай пока. Пусть к тебе вернутся силы. К тому же прохлада
каменных плит успокоит твои синяки и кровоподтеки. Лежи, не бойся, я уже
давно сижу подле тебя. С того самого момента, когда ольвидовские стражники
втащили тебя сюда после допроса.
- А кто ты? - с трудом ворочая распухшими губами, спросил Куроедов.
- Я - Антенор.
Забыв о ноющем теле, Куроедов уперся руками о шершавые камни пола и
рывком сел.
- Антенор? Уж не советник ли царя Приама? Но почему тогда ты здесь, в
этой темнице? Как ты сюда попал?
- Я вижу, тебе лучше, - улыбнулся старик, отчего его глаза под седыми
кустистыми бровями стали совсем по-детски ясными. - Когда человек
любопытен - это уже признак здоровья. Ты спрашиваешь, почему я в тюрьме.
Потому что я болтлив и иногда по старческой рассеянности говорю правду. От
царского же советника правды не ждут. Царь Приам, сын Лаомедонта,
властитель Илиона и любимец богов, всегда прав. Ему не нужно знать правды,
ибо он сам творит ее. А раз так, гнать этого слабоумного старика Антенора,
в тюрьму его, в каменный мешок. И правильно. Многие считают, вернее,
считали меня мудрым, а где место мудреца, как не в тюрьме? Пусть посидит,
вспомнит свою сорокалетнюю службу царю, поразмыслит, чего стоит в наши дни
правда... Я не надоел тебе, незнакомец?
- Бог с тобой, Антенор!
- Бог? Один бог? Что значит это выражение?
- Бог? У нас, там, где я живу, был один бог, всего один. Да и того
теперь уже нет.
- Один бог? - вздохнул Антенор. - Какая экономия слов! У нас их
столько, что вязнут на зубах. На каждое дело свой бог. Как видишь, наши,
по сравнению с твоим, изрядные лентяи. И как же ваш один бог управляется
со всеми делами?
- Не очень хорошо. Поэтому-то и остался безработным.
- А ты смело говоришь, юноша. Откуда ты?
- Из страны, которой еще нет, и из времени, которое еще не наступило.
Антенор нахмурил брови и пристально посмотрел на Куроедова. На
мгновение в глазах старика с комочками слизи в уголках мелькнул гнев, но
тут же погас. Он едва заметно пожал плечами.
- Я не могу объяснить тебе, как это произошло, о Антенор, - сказал
Куроедов. - Но я попал сюда из страны будущего, из времени, до которого
должно пролететь тридцать веков.
- Тридцать веков? - медленно переспросил Антенор. - Это много времени.
Оно уничтожит храмы и алтари, обратит в пыль и прах народы и сотрет с
людской памяти многие имена...
- Я знаю твое через три тысячи лет...
- Через три тысячи лет... Значит, тебе открыто, что случится с Троей?
- Увы...
- Ты боишься сказать мне?
- Я предпочел бы рассказать тебе что-нибудь приятное, но...
- Не бойся, я знаю и так: Троя погибнет. Кассандра знает, она много раз
рассказывала мне...
- Кассандра? Дочь Приама? Та, которая обладала даром предвидеть
будущее?
- Значит, и ее имя осталось... - вздохнул Антенор и вытер краем
грязного плаща уголок глаза.
- Осталось. Она не погибнет в роковой день, ее возьмет к себе царь
Агамемнон. Она умрет вместе с ним от руки его супруги Клитемнестры. И тебя
пощадят греки... Так, во всяком случае, говорят предания...
- Знаю, знаю... Кассандра рассказывала мне. - Старик снова тяжко
вздохнул. - Я старик, у меня слезятся глаза и дрожат руки. Я устал. Я уже
не боюсь путешествия в царство теней, я уже почти там. Я иногда даже
мечтаю о нем, как мечтают о крепком сне... Но Кассандра... Каково ей знать
страшное будущее и не быть в силах изменить его, предотвратить! Ведь это
тысяча смертей вместо одной. Говорят, что когда боги хотят наказать
человека - они отнимают у него разум. А есть наказание пострашней -
мудрость и знание.
- И вы сидите сложа руки и ждете, как жертвенные животные, пока
свершится судьба? Даже зная, что Троада падет и Илион превратится в руины,
вы не должны вздыхать, сделайте что-нибудь, уговорите Приама сделать
что-нибудь!
- Поздно, - вздохнул Антенор, - поздно. Нет уже в живых Гектора, погиб
и злосчастный Парис, убив предварительно Ахиллеса, поздно. И по-прежнему
ехидна Елена строит глазки Приаму, и по-прежнему собаки Ольвида охотятся
за каждым, кто хоть на мгновение усомнится в мудрости царя. Ведь ты, сын
мой, тоже познакомился с ними. Тише, кто-то идет, наверное, это Кассандра.
Вот и она, добрая душа.
В подземелье тихо проскользнула женщина. Увидев Куроедова, она
вздрогнула и вопросительно посмотрела на Антенора. В полумраке Куроедову
показалось, что глаза у женщины огромны и печальны. От нее пахло какой-то
горьковатой травой, похожей на полынь.
- Не бойся, дочь моя, это новый узник. Он чужестранец и пришел
издалека, но Ольвид уже успел побеседовать с ним.
- Старый шакал, - прошептала Кассандра, и Куроедов уловил ненависть,
вогнанную в одно короткое слово.
- Меня зовут Александр, - мягко сказал Куроедов.
Он встал, пошатываясь, и смотрел на женщину. Тело ее было легким, сухим
и смуглым. Она тяжело дышала, и в глазах - они действительно были огромны
- прыгали странные огоньки.
- Иногда меня тоже зовут Александра, - сказала она. - Дай мне твою
руку.
Куроедов протянул руку и со странным замиранием сердца ощутил
прикосновение маленькой сухой ладони.
- Не шевелись! - умоляюще и вместе с тем властно прошептала Кассандра,
и Куроедов скорее догадался, чем увидел, как она вдруг напряглась,
напружинилась и застыла, хрипло дыша. Лоб ее влажно блестел, и ладонь на
его руке затрепетала. Прошла минута, другая, а Куроедов все еще боялся
пошевельнуться. Внезапно Кассандра глубоко и трепетно вздохнула, как-то
обмякла и ровным бесцветным голосом сказала:
- Да, ты издалека. Ты добрый человек, и я буду любить тебя. И тебя тоже
судьба заберет у меня. Ты принесешь мне много боли, но сладкой боли. Ночью
я приду за тобой, ты должен выйти из этой ямы.
Она тихо скользнула к двери, а Куроедов, почему-то опустошенный и
смертельно усталый, медленно опустился на пол. В воздухе еще чувствовался
еле слышимый запах какой-то горькой травы, похожий на запах полыни, и
сухая ладонь Кассандры все еще лежала у него на руке.
- Александр, - услышал сквозь сон Куроедов тихий торопливый шепот, -
проснись...
Он попытался вскочить на ноги, но покачнулся, избитое и занемевшее тело
плохо слушалось его.
- Обопрись на меня, и идем. - Кассандра на мгновение коснулась ладонью
щеки Куроедова, и у него остро и сладко защемило сердце. - Не бойся,
стражники спят. Я угостила их таким вином, от которого они будут храпеть
всю ночь... Идем.
Ночь была теплой. Легкий ветерок с Геллеспонта доносил запах погасших
костров и полоскал белье, развешанное для просушки в узких переулочках
города. Бесшумной тенью скользнула кошка, где-то вдали взвизгнула во сне
собака. Луна казалась плоским медным диском.
- Идем, идем, - Кассандра потянула за руку Куроедова, - сюда.
Перед ним неожиданно возникли мощные стены Пергама. Они прошли вдоль
них несколько шагов и остановились перед узким входом, у которого дремал,
прислонившись к камням, стражник.
- Кто это? - спросонья пробормотал он.
- Кассандра, протри глаза.
- Ведешь к себе дружка, а? - добродушно ухмыльнулся стражник. -
Царской-то дочке все можно...
Коротким неуловимым движением, не размахиваясь, Кассандра дала
стражнику пощечину.
- Ты что... - замотал тот головой, но они уже были во дворце.
- Идем, идем, - торопила Куроедова Кассандра, неслышно скользя по узким
переходам.
Он шел как во сне, не удивляясь, не ощущая всей фантастичности
происходившего. Все было возможно, время и пространство ничего больше не
значили, а здравый смысл остался где-то позади, в бесконечной дали. Он
готов был идти так еще и еще, видя перед собой лишь тяжелую гриву
рыжеватых волос и легкую узкую фигуру Кассандры. Он уже не думал о том,
куда они идут, схватят ли его снова, и даже сыромятные ремни, чьи следы
все еще саднили на руках и ногах, расплылись, стали нереальным
воспоминанием, сном во сне. На мгновение Куроедов вдруг вспомнил, что
через два месяца истекает срок написания плановой работы, а у него не
написана и половина, но и институт, и сектор, и плановая работа больше не
имели значения, превратились в пустые слова, в шелуху на губах.
- Сюда, - сказала Кассандра и толкнула дверь.
- Кто здесь? - испуганно вскрикнул в теплой темноте женский голос.
- Зажги светильник, разбуди госпожу и выйди, - сурово сказала
Кассандра.
Послышался торопливый шорох, что-то скрипнуло, хрустнуло, в светильнике
заплясал крохотный огонек. Старая чернокожая рабыня, опустившись на
колени, завороженно, как кролик на змею, глядела на Кассандру и Куроедова.
- Кто это? - послышался хриплый голос, и в комнату вошла немолодая
женщина. Волосы ее свисали вялыми, полураспустившимися локонами, под
глазами набрякли пухлые мешочки, и сползшая накидка обнажила полное плечо.
- Кассандра? Ты? Зачем ты пришла ночью? Кто это с тобой? Уходи!
- Прочь! - крикнула Кассандра рабыне и ударила ее ногой.
Женщина тяжело дышала. Руки ее, которыми она все время пыталась
поправить накидку, дрожали.
- Кассандра, ты ведь не замыслила ничего дурного, нет? Я всегда жалела
тебя, Кассандра...
Кассандра сделала шаг навстречу жен
...Закладка в соц.сетях
