Жанр: Научная фантастика
Башня Мозга
...ь каждую ее каплю для гравитационного прожектора, это уже
не проблема.
И все-таки он был еще не совсем удовлетворен. Он рассчитывал на
большее. Он догадывался, что можно извлечь из людей еще кое-что. Он
чувствовал, что вот-вот нащупает как раз то, чего не хватало цивилизации
кирдов. Начав эксперимент, надо было продолжить его. Попробовать
скопировать и ввести в мозг нескольким кирдам весь комплекс реакции людей.
- Идем, - сказал Утренний Ветер Человеку. - Прости, что мы не можем
дать тебе дезинтегратор, у нас их совсем мало.
Их было около пятидесяти, боеспособных дефов, и они шли молча и
сосредоточенно, думая о предстоящем сражении.
- Ты знаешь, Человек, - сказал Утренний Ветер, - я боюсь. Я уже много
раз участвовал в налетах на город, но я еще никогда не боялся так, как
сегодня. Ты знаешь, что такое страх?
- Да, - сказал Человек.
- Тогда ты поймешь меня. Но что поделаешь, надо идти. Когда мы подойдем
к городу, ты возьмешь с собой пять дефов и направишься к лаборатории. Ты
должен вывести из города людей в то время, как мы будем вести бой у
Главного энергетического склада. - Утренний Ветер замолчал. Впереди у
горизонта показались первые здания города. Отряд разделился на две части.
Человек со своей группой начал обходить город с юга, чтобы оказаться ближе
к лаборатории.
Человек боялся. Страх снова утяжелял ноги, путал мысли, но он
механически шел вперед. Он вдруг подумал, что дефы могут заметить его
страх, и вздрогнул. Оглянулся. Все пятеро молча и сосредоточенно шли за
ним. Вот и крайнее здание. За ним шагах в трехстах была лаборатория.
Только бы люди оказались на месте. Он поднял руку, и дефы остановились.
Впереди не было видно ни одного кирда. Сейчас. Надо только махнуть рукой и
мчаться вперед. Не думать. Мчаться и не думать. А если раздастся шипение
дезинтегратора и маленькая белая молния ударит в него... Мчаться и не
думать...
Он махнул рукой и ринулся вперед. Его моторы бешено вращались, и он
подумал, что вдруг не хватит энергии в аккумуляторах, он станет все
медленнее переступать ногами, пока не остановится, и будет стоять, и
моторы не спеша остановятся в нем, и какой-нибудь кирд протянет свои
цепкие клешни, выдерет из него аккумуляторы с хрустом, с треском, вместе с
контактами, и он рухнет на землю глазами в пыль, и кто-нибудь пройдет по
нему, ударит ногой по голове, и он все равно ничего не почувствует, потому
что его уже не будет.
У здания лаборатории он оглянулся. Дефы, рассыпавшись цепочкой, бежали
за ним. Он рванул дверь.
- Коля, - крикнул он, - Коля!
Космонавты вскочили на ноги, испуганно глядя на кирдов. Надеждин
протянул руку Человеку и широко улыбнулся.
- Двести семьдесят четвертый, - пробормотал он, - ты все-таки пришел...
- Быстрее, не бойтесь. Я теперь деф, как и мои товарищи. Мы пришли за
вами, - сказал Человек, и Надеждину вдруг показалось, что в глазах кирда
мелькнула и погасла смешинка.
- Кирды! - беззвучно крикнул с улицы один из дефов, и Человек, схватив
за руку Надеждина, бросился к двери.
Цокая огромными ступнями по плитам тротуара, к лаборатории несся
Шестьдесят третий и за ним еще несколько кирдов, на ходу готовя к бою
дезинтеграторы.
- Бегите, - крикнул Человек космонавтам и махнул рукой, - туда! Я
задержу их.
Он бросился навстречу Шестьдесят третьему и тут же увидел задней парой
глаз, как Надеждин вырвался из рук дефа и прыгнул к нему.
Шестьдесят третий поднял оружие. "Броситься на землю, а потом
вскочить... - пронеслось в голове у Человека, но тут же другая мысль
скользнула одновременно с первой. - Но он выстрелит. Он может попасть в
Колю".
Прежде чем эта мысль успела обежать все логические цепи его мозга и
пройти через анализаторы, он ринулся прямо под дезинтегратор Шестьдесят
третьего. Голубой круг на его груди был мишенью.
С легким шипением из трубочки дезинтегратора сверкнула маленькая белая
молния, заряд ударил в голубой круг на груди Человека, мгновенно расплавил
металл, и тот рухнул навзничь, ударившись голубовато-белой круглой головой
о пыльную мостовую. Шестьдесят третий нагнулся над голубокругим и снова и
снова разряжал в поверженную фигуру дезинтегратор. Белые молнии пробивали
все новые и новые отверстия в теле Человека, и с каждым новым выстрелом в
мозгу Шестьдесят третьего шевелился сладкий комок ненависти.
Внезапно он почувствовал толчок, и в то же мгновение чья-то рука
вырвала у него оружие. Приходя в себя, он увидел одного из людей, который
смотрел на него, поднимая дезинтегратор.
"Вторая реакция", - подумал Шестьдесят третий, понял, что не успеет до
выстрела сделать и шага. Ненависть в последний раз заколыхалась в нем
густым желе, а потом, после выстрела, угодившего ему прямо в голову, уже
не существовало ничего.
Один из кирдов ударил сзади Надеждина в голову. Падая, он успел еще
один раз нажать на спуск, и все вокруг поплыло в багрово-черном мраке.
Командир пришел в себя, только когда два дефа и он были уже за городом.
Он с трудом крикнул:
- Стойте!
Деф остановился и опустил его на землю. Ноги не держали командира, и он
сел. Надеждин хотел спросить о товарищах, но гудящая голова была налита
свинцом. Он закрыл глаза и качнулся вперед.
Дефы молча переглянулись. Один из них снова поднял Надеждина на руки,
и, не оглядываясь на город, они мерно зашагали вперед.
8
Марков и Густов что есть сил мчались за дефом. Внезапно из-за угла
показались два кирда, и деф, словно танк, не снижая скорости, бросился на
них. Космонавтам показалось, что они услышали позади лязг металла. Они
свернули на боковую улицу и прибавили ходу. Легким не хватало воздуха, и
кровь била в виски тяжелыми мягкими ударами.
Когда беглецы в изнеможении опустились на жесткую красноватую траву,
город был уже позади. Ни души кругом. Ветер шевелил жестяные листья
кустарника, и в воздухе стоял равномерный шорох. Они дышали, широко
раскрыв рты, и думали о Надеждине.
- Я уверен, что он жив, - сказал Марков. - Когда мы побежали, я успел
заметить, как его схватил на руки один из дефов.
- Я тоже почему-то думаю, что с ним все в порядке, - сказал Густов. -
Вот тебе и металлолом... Настоящая гражданская война. Во всяком случае,
пробираться к "Сызрани" без Коли бессмысленно. Да и нас там наверняка
схватят.
- Но что же делать? Может быть, все-таки нам лучше вернуться в город, в
лабораторию? Может быть, Надеждин будет нас искать там?
- Это мы всегда успеем сделать. К тому же у меня впечатление, что они
там все взбесились... Давай подождем все-таки. Пойдем. Надо отойти
подальше от этого железного муравейника.
Они встали и побрели вперед. Темнело. Сумерки наступили стремительно и
бесшумно, словно кто-то, быстро передвинув рычаг реостата, выключил свет.
В небе зажглись чужие звезды. В темноте жутко и сухо шелестели трава и
листья кустарника. Над ними, со свистом рассекая воздух, пролетело
какое-то существо. Оно слегка светилось в темноте, то расширяясь при
взмахе крыльев, то сжимаясь в фосфоресцирующий комок.
- Ну-с, что бы ты сейчас сказал о своем продавленном кресле там, дома?
- спросил Маркова Густов.
- Когда я попаду домой, вернее, если я попаду домой, - сказал Марков, -
два дня я буду лежать в постели, а на третий начну рассказывать о Бете
своим ребятам. Они уставятся на меня огромными глазищами и будут стараться
не дышать, чтобы не пропустить ни слова. А потом я скажу им, что больше
никогда не полечу в космос и всегда буду с ними. А они, вместо того чтобы
взорваться восторженным визгом, вдруг поскучнеют и тихо, на цыпочках,
выйдут из комнаты...
- Ты врешь трогательно и с выдумкой. В постели ты пролежишь ровно
восемь часов, потому что утром тебе нужно будет работать над отчетом.
Рассказывать о Бете ты будешь всю жизнь, в перерывах между рейсами. И еще
ты подашь рапорт о переводе тебя с грузовых полетов в исследовательские
экспедиции, скромно заметив, что после Беты тебе хочется заниматься
изучением чужих миров. И всю жизнь ты будешь утверждать, что годишься лишь
для игры в крестики и нолики, и всегда в глубине души будешь радоваться,
что никто не обращает внимания на твое невнятное самокритичное бормотание.
И еще, наверное, ты будешь вспоминать о Густове, к трепу которого ты так
привык... Сейчас я всхлипну от умиления...
- Не надо, Володя. Если мы начнем реветь в унисон, мы поднимем всю Бету
на ноги. Давай-ка лучше устраиваться на ночлег.
В темноте неясно чернели какие-то развалины. Они легли на еще теплые
камни и молча глядели на чужие звезды, прислушиваясь к жестяному шороху
травы, и думали о Надеждине.
Густов открыл глаза и сразу же почувствовал головокружение. Свет он
ощущал не только впереди себя, но и с боков, сзади - отовсюду. Он спит,
решил он, и закрыл глаза. Свет исчез. Он снова открыл глаза и снова увидел
круговую панораму. Он поднял руку, подивился необычному мускульному
ощущению, и в поле зрения передних глаз появилась голубовато-белая лапа с
мощными, похожими на клешни пальцами. "Это ведь рука кирда", -
странно-спокойно подумал он и отметил про себя непривычность самого
процесса мышления. Мысль не вспыхнула мгновенно в его мозгу уже готовой,
а, казалось, возникала по частям из тысяч маленьких осколочков мозаики,
которая легко и бесшумно складывалась на черном фоне в готовое заключение:
"Это ведь рука кирда".
"Но почему же я не удивляюсь тому, что у меня руки кирда? - подумал
Густов, и все та же мозаика спокойно и ловко сложилась в ответ: - Потому
что я кирд. Кирд Пятьсот один".
Он опустил все четыре глаза и увидел широкую голубовато-белую грудь и
такую же широкую голубовато-белую спину. Он поднял ногу и увидел массивную
голубовато-белую ногу.
"Но если я кирд, почему я Густов? - сформулировал он себе очередной
вопрос, и в голове у него возник ясный и четкий ответ: - Потому что я
Густов и кирд одновременно".
Он не завыл, не бросился на землю, взрывая ее в ужасе руками и ногами.
Он стоял и думал: "Да, я Густов. Я Владимир Васильевич Густов, я второй
пилот космолета "Сызрань", я человек с планеты Земля, родом из Москвы, и,
когда я вернусь домой, мне нужно обязательно сменить аккумуляторы на
"Эре", потому что мой вертолет что-то слишком часто нуждается в
подзарядке. Кроме того, я знаю, что нахожусь на Бете вместе с Колей и
Сашей. Мы были в круглом зале, я знаю, что там опускался потолок, мне
сжимал кисти рук робот. Робот? Нет, мы не роботы, мы кирды. Кирды? Откуда
я знаю это слово? Я не могу не знать его, если я кирд. Кирд Пятьсот один.
Хорошо, я кирд, ты кирд, мы кирды, они кирды. Не будем спорить. Потом мне
на голову опустили какую-то сетку. Потом? Стоп. Дальше ничего нет. Я
открываю глаза. Четыре глаза, видящие все вокруг. Ну конечно же, у кирдов
по четыре глаза - круговая панорама. Но сейчас же я не в зале".
Он посмотрел вокруг и увидел, что стоит у знакомого приземистого
здания, в котором бывал тысячи раз. "Ну, разумеется же, проверочная
станция. Проверочная станция? Откуда я знаю? Кирд не может не знать, что
такое проверочная станция. Я тысячи раз проходил в ней мозговой контроль.
Я совсем недавно вошел в нее, не зная, что я Густов, а зная, что я кирд
Пятьсот один, но теперь я и Володя Густов. Вольдемар, как называет меня
Саша. Если бы он только увидел меня... Значит, я, кирд Пятьсот один, стал
только что еще и Владимиром Васильевичем Густовым. Но не могу же я быть
настоящим Густовым. Я не могу быть настоящим собой. Значит, я копия. Я
копия самого себя. И все-таки я кирд Пятьсот один. Если бы я был только
копией самого себя, я бы тут же рехнулся, ничего не поняв. А так я стою и
анализирую самую бредовую вещь на свете спокойно и быстро, как и подобает
настоящему кирду.
Итак, начнем с меня, с настоящего Густова, кстати, нужно говорить "он"
и "я". Настоящий Густов - это он. Я копия с него. Итак, с него сняли
полную энцефалограмму и ввели ее в кирда Пятьсот один. Густов Пятьсот
один. Или кирд Густов. Пока еще трудно разобраться.
Теперь проведем инвентаризацию своего эмоционального хозяйства. По всей
видимости, я должен быть в ужасе и биться в истерике. Я, Вольдемар Густов,
которого не раз пропесочивали за чрезмерное увлечение девчонками,
очевидно, должен провести остаток своих "железных" дней на Бете в обществе
себе подобных, то есть кирдов. И мне, конечно, страшно. Кирды, кирды,
кирды, кирды... Очень страшно. Дико. Чудовищно. И... не очень. Почему? Да
потому, что я, кирд, тоже мыслящее существо и жил до своего раздвоения.
Очевидно, мои нынешние эмоции менее интенсивны, чем у моего оригинала. Они
наверняка смягчаются моим опытом Пятьсот первого, моей холодной кирдовской
логикой. Нет, скажем честно, смягчаются не очень. Смогу ли я жить среди
своих металлических сородичей, став человеком? Впрочем, если бы рядом были
еще такие же гибриды... Мы подумаем еще об этом. Мы? Конечно же, надо
думать о себе "мы", потому что я - это действительно мы: два существа, из
которых одно явно более болтливое..."
И тут у него в мозгу возникла четкая мысль: "Надо немедленно идти на
строительство второй проверочной станции и работать там на монтаже стенда
до получения нового приказа".
Его массивное голубовато-белое тело сразу же повернулось и двинулось к
строительной площадке, но в то же мгновение Густов Пятьсот один
остановился и подумал: "А почему я должен, собственно говоря, идти туда?"
И тут память Пятьсот первого подсказала, что это телеприказ Мозга. Пятьсот
первый воспринял приказ естественно, как нечто настолько же привычное и
безусловное, как мир, небо, аккумуляторы в животе. Густов же весь сжался
от негодования. "Нет, - подумал он, - я не часы с кукушкой. Я не позволю
заводить себя. Плевал я на этот Мозг и на его приказы".
Пятьсот первый не мог сопротивляться Густову. Пятьсот первый был
безволен, пассивен и послушен. Густов же трясся от возмущения при одной
только мысли, что может быть телеуправляемым механизмом.
"Кирд, не выполняющий приказа, является дефектным кирдом и подлежит
немедленному демонтажу каждым встретившим его нормальным кирдом", -
подумал Пятьсот первый. А человек тут же возразил ему: "Ну, это мы еще
посмотрим, кто кого демонтирует и кто нормален. Вряд ли мои железные
соплеменники быстро разберутся в моих весьма неортодоксальных для кирда
мыслях. Но лучше на месте не стоять".
Густов Пятьсот один повернулся, чтобы уйти с того места, где стоял, но
в это мгновение услышал знакомый голос. Вернее, это был не голос, это была
как бы бесплотная модель голоса, но тем не менее он слышал слова, и их
беззвучный звук был ему смутно знаком. В следующую секунду он понял, что
слышит мысли вышедшего из проверочной станции кирда, который, казалось, с
огромным интересом рассматривал свою руку.
- Это ведь рука кирда, - сказал вдруг кирд вслух по-русски, и Густова
Пятьсот первого пронзила острая мысль, что он уже где-то слышал этот голос
и именно эти слова. Он напрягся в томительном ожидании.
"Но почему же я не удивляюсь тому, что у меня рука кирда? Потому что я
кирд. Кирд Пятьсот два".
На мгновение в мозгу Густова Пятьсот первого образовалась гигантская
рулетка. Она крутилась все быстрее и быстрее, и все сливалось в одну
слепящую размытую полосу, а маленький шарик здравого смысла силой инерции
был прижат к самому краю сознания и никак не мог опуститься к центру.
"Но если я кирд, почему я Густов?" - снова подумал Пятьсот второй, и
рулетка в голове Густова Пятьсот первого начала останавливаться.
- Эй, Володька! - крикнул он соседу.
- Эй, Володька! - крикнул ему сосед.
- Ты?
- Ты?
- Ты Пятьсот второй?
- Ты Пятьсот первый?
- Будешь просто Вторым.
- Будешь просто Первым.
Они одновременно рассмеялись одинаковым смехом, и одновременно сделали
по шагу навстречу друг другу, и одновременно подняли руки, и одновременно
похлопали друг друга по плечу. Зазвенел металл, и снова они рассмеялись
синхронно, как части одного механизма.
- Значит...
- Значит...
- Вольдемар!
- Вольдемар!
- Знаешь что...
- Знаешь что...
- Стой! - крикнул Первый.
- Стой! - одновременно крикнул Второй, но Первый погрозил ему пальцем,
и он замолчал.
- Помолчи, - сказал Первый. - Ты понимаешь, что ты и я - мы абсолютные
копии? Ведь кирды похожи друг на друга как две капли воды, а Густов тем
более один. Поэтому все мысли, реакции, жесты и движения у нас будут
одинаковыми и одновременными. До тех пор пока кто-нибудь из нас не сделает
чего-то такого, что незнакомо другому, пока наш опыт не индивидуален, а
коллективен, мы будем походить друг на друга как две капли воды. Мы
никогда ни о чем не сможем поговорить. Поэтому будем джентльменами и
договоримся: если один говорит, второй слушает. Мы же близкие люди,
товарищ Густов!
- Товарищ Густов!
- Согласен? - спросил Первый.
И прежде чем он произнес слово, Второй уже выпалил:
- Согласен.
Внезапно они замерли. Из дверей проверочной станции вышел кирд, на
мгновение замер, а затем поднял руку и принялся пристально разглядывать
ее.
- Третий! - крикнул Первый. - Еще один Густов!
- Третий! - не удержавшись, крикнул Второй. - Еще один Густов!
- Знаешь-ка что, братец, - сказал Первый, - я старше тебя минут на
пять, и лучше не действуй мне на нервы, а не то получишь взбучку от
старшего брата.
Второй было раскрыл рот, но рассмеялся и промолчал. Они ждали, пока к
ним подойдет младший Густов, Густов Третий.
Утренний Ветер смотрел на спящего Надеждина и думал о товарищах,
которые погибли, помогая людям выбраться из города. Не один, не два и не
три дефа остались там, превращенные в оплавленный металл белыми молниями
дезинтеграторов. Сотни дефов из года в год гибли в мрачных ущельях
безглазого города, чтобы принести драгоценные аккумуляторы, но на этот раз
Утренний Ветер чувствовал какую-то особенную щемящую тоску. "Наверное,
потому, - подумал он, - что в наш мир пришли люди. А они, эти люди, дороги
нам. От них веет непокорностью и смелостью. Они принесли с собой перемены.
Я чувствую их. Люди малы и слабы, но нельзя себе представить, чтобы они
были безгласными орудиями Мозга. Как, должно быть, прекрасен их мир!"
Надеждин застонал и открыл глаза.
- Где мои товарищи? - спросил он и с усилием поднялся с земли. Он
поморщился от боли в голове, но тут же заставил себя забыть о ней.
- В городе их нет, - сказал Утренний Ветер. - Ночью двое наших самых
ловких и храбрых дефов пробрались в город. Твоих товарищей там нет.
- Надо обыскать окрестности города, - сказал Надеждин. - Они же не
могли просто пропасть.
- Обыскать? - неуверенно переспросил Утренний Ветер. Он усваивал язык
людей легко и быстро, но он знал еще очень мало слов.
- Искать, - сказал Надеждин.
- Да, - согласился деф. - Я ждал, пока ты проснешься. Сейчас я позову
Птицу.
- Птицу? Это имя?
- Да, имя. Такое же, как Утренний Ветер. Мы сами выбираем себе имена,
когда становимся дефами. Мы не хотим быть номерами.
- А Двести семьдесят четвертый? Он ведь тоже стал дефом.
- Он потерял жизнь уже не Двести семьдесят четвертым. Он умер
Человеком.
- Человеком?
- Да, он выбрал себе такое имя, а выбор каждого для нас священ.
Надеждин почувствовал, как его горло сжала спазма. Большой железный
Человек... Он постарался проглотить комок, но тот никак не хотел
исчезать...
Из-за угла бесшумно выплыла тележка и мягко опустилась на землю.
- Это Птица. Сейчас я ей представлю тебя. - Деф замолчал, и тотчас же
тележка уставилась на Надеждина парой передних глаз.
- Я рад помочь тебе, - медленно произнесла тележка. Звук исходил
откуда-то из тумбы, на которой сидела огромная голубовато-белая голова.
- Она кирд? - спросил Надеждин.
- Теперь - нет! - ответил Утренний Ветер. - Она пришла из города и
стала дефом. Когда она освоит твой язык, ты сможешь расспрашивать ее
сколько тебе угодно. Садись.
Тележка заскользила над поверхностью Беты, и красноватая трава
понеслась под ней все быстрее и быстрее. Они описывали огромную спираль
вокруг города, все дальше и дальше удаляясь от него, но Густова и Маркова
нигде не было видно.
- Я пойду в город, - сказал Надеждин, когда они возвратились к дефам.
- Подожди, - попросил Утренний Ветер. - Подожди еще день. Может быть,
они придут...
Они сидели на огромной каменной глыбе, около которой провели ночь, и
разговаривали.
- По-моему, все-таки надо возвратиться в город, - неуверенно сказал
Марков. - Не бродить же по Бете и кричать: "Коля, ау!"
- Может быть, и не услышит, а может быть...
- Нет, не верю, - взорвался Марков. - Не верю. И не то чтобы я старался
уговаривать себя, что Коля жив, нет, я просто знаю, ты понимаешь - знаю!
Мы пройдем сквозь весь этот бред целыми и невредимыми. Это же сон, мы идем
во сне, понимаешь? Еще немножко поспим, откроем глаза и окажемся на
"Сызрани". И ты будешь читать свою дурацкую книгу, и я буду играть в
шахматы с Надеждиным, и будут сменяться вахты, и...
- Успокойся, дядя Саша. Когда тихий человек начинает кричать, да еще на
незнакомой планете, - это очень страшно. Ты, пожалуй, прав. Поплелись в
наш отель...
У входа в лабораторию стояли три кирда. Как только они увидели
космонавтов, они подскочили к ним и остановились как вкопанные,
уставившись на Густова.
- Как я осунулся! - закричал один из кирдов голосом Густова.
- Осунулся... осунулся! - радостно завопили остальные кирды все тем же
голосом.
Первый кирд укоризненно покачал указательным пальцем и сказал:
- Опять передразнивать!
Кирды засмеялись.
- Ну-с, а ты, дядя Саша? - обратился кирд к Маркову. - Все те же мысли
про крестики и нолики и продавленное кресло дома?
Марков закрыл глаза. Говорил Густов. Открыл глаза. Говорил кирд.
- Все ясно, - сухо сказал Марков. - Не будет уже и крестиков. Будут
внимательные сестры и участливые врачи: "Ну как мы сегодня себя чувствуем,
Александр Юрьевич? Все еще думаете, что вы Наполеон?"
Густов поднял руки.
- Я с тобой, дядя Саша, - сказал он, - туда. Поскольку мой маленький
бедный мозг сильно поизносился и я сошел с ума, прошу меня срочно
госпитализировать.
- Ага, - еще радостнее закричал первый кирд, - мы начинаем обретать
свою собственную индивидуальность! Мы разошлись, мы начинаем расходиться
из-за различного опыта.
- Различного опыта - различного опыта... - словно эхо закричали
стоявшие немного позади кирды.
- Дай руку, Вольдемар, сойдем с ума вместе, так легче, - пробормотал
Марков.
- Я себя не узнаю, - с укоризною сказал кирд. - Вместо того чтобы дать
нытику и паникеру по рукам, я уже потакаю его гнусному эскапизму. Я
отказываюсь от себя и перехожу на "ты". Ты ничтожество, Володя, если ты
ничего не можешь понять. Ты узнаешь голос, которым говорю я и мои младшие
близнецы?
- Да, - пробормотал Густов и закрыл глаза, - это мой голос.
- Похоже? Ты не ценишь свое изустное творчество. Ты узнаешь бесценные
мысли, сверкающие, как алмазы, в моей речи? - продолжал кирд.
- Да.
- Так что я?
- К-кирд?
- Идиот!
- Кто?
- Ты.
- Я?
- Ты. То есть я - это ты. Ну ладно, сейчас объясню, а то при твоих
ограниченных умственных способностях и впрямь недолго слегка спятить.
Впрочем, мало бы кто это заметил... Итак, уважаемый Владимир Васильевич
Густов, помните ли вы, как вам в лаборатории напялили на голову эдакое
сооружение из тоненьких проволочек? Нас тогда скопировали, то есть вас,
впрочем, нас - сейчас вы все поймете. Все содержимое ваших серых клеточек
в мозгу было каким-то образом зашифровано и сохранено. И вот в порядке
эксперимента берутся три скромных и работящих кирда - Пятьсот первый,
Пятьсот второй и Пятьсот третий, и в нас, то есть в них, вводится
содержимое мозга некоего Густова. И три тихих кирда превращаются в
гибридов Густова с кирдом. Мы как две капли воды похожи друг на друга, а
если говорю я один, Густов Первый, то лишь на правах старшинства, ибо я
был изготовлен раньше братьев на целых пять минут. Понятно?
- Значит, вы... мои дети? - сурово спросил Густов.
- Нет, - хором закричали кирды, - братья, а не сыновья!
- Младшие, надеюсь?
Кирды понурили свои голубовато-белые головы.
- В таком случае, - сухо продолжал Густов, - я надеюсь, что вы
признаете мое старшинство и без мер физического воздействия, к коим обычно
прибегают старшие братья?
Три кирда одновременно протянули три пары огромных металлических рук,
схватили Густова, высоко подбросили его вверх, ловко поймали и поставили
на землю.
- М-да, - пробормотал Густов, - ну и молодежь пошла. Так что же, мои
маленькие бедные братишки? Как жить-то дальше будем?
- Так и будем, - ответили сразу три металлических Густова.
- И вы вправду мыслите так же, как я?
- Если этот процесс можно назвать мышлением, - засмеялся Густов Первый.
- Ну, ну, без самокритики. А что у вас от кирдов, кроме этих прелестных
маленьких тел?
- Любую логическую задачу мы решим раз в десять, а то и в сто быстрее
тебя, о прообраз! Это раз. Кроме того, мы знаем все то, что положено знать
порядочному кирду. В частности, мы умеем посылать и принимать
телепатическую информацию, и между собой мы разговариваем без посредства
звуковых волн. А если говорим вслух, то только, чтобы нас не подслушали
другие кирды. Они ведь гораздо лучше слышат телесигнал, чем звуковую речь.
Ну,
Закладка в соц.сетях
