Жанр: Научная фантастика
Синяя борода
...ередачи другому лицу. После ее смерти собственность переходила к
ближайшему по мужской линии родственнику графа, а им, как уже говорилось,
оказался миланский автомобильный делец.
На следующий день японцы внезапной атакой уничтожили основную часть
американского флота в Перл-Харборе, поставив мирную тогда, антимилитаристски
настроенную Америку перед необходимостью объявить войну не только Японии, но и
ее союзникам, Германии и Италии.
Но еще до Перл-Харбора Мерили ответила отказом единственному мужчине,
предложившему ей брак, да еще богатому и родовитому. Поблагодарив графа за
неведомые ей прежде радости и оказанную честь, она отвергла его предложение,
сказав, что пробудилась от дивного сна (а это мог быть только сон), и теперь ей
пора вернуться в Америку, хотя никто ее там не ждет, и попытаться примириться с
тем, кто она такая на самом деле.
А утром, захваченная мыслью о возвращении на родину, она вдруг почувствовала,
какой в Риме мрачный и леденящий моральный климат, ну просто - точные ее слова -
"ночь с мокрым снегом и дождем", хотя на самом деле сверкало солнце и не было
никаких туч.
На следующее утро Мерили слушала по радио сообщение о Перл-Харборе. В передаче
говорилось о почти семи тысячах американцев, живущих в Италии. Формально
отношения между странами еще не были разорваны, и американское посольство, пока
еще функционировавшее, заявило, что изыскивает способы отправить в Соединенные
Штаты по возможности всех - и при первой же возможности. Правительство Италии со
своей стороны обещало всячески способствовать их отправке, хотя причин для
массового бегства не было, поскольку "между Италией и Соединенными Штатами
существуют тесные исторические и кровные связи и разрыв их - в интересах только
евреев, коммунистов и загнивающей Британской империи".
Тут к Мерили вошла горничная, в очередной раз сообщив, что опять какой-то
рабочий интересуется, не подтекают ли старые газовые трубы у нее в спальне, а
следом вошел сам рабочий, в комбинезоне и с инструментами. Он начал обстукивать
стены, принюхивался, бормотал что-то по-итальянски. А когда они остались вдвоем,
он, продолжая стоять лицом к стене, тихо заговорил по-английски, с акцентом,
выдающим уроженца Среднего Запада.
Оказалось, что он из военного министерства Соединенных Штатов - в то время оно
называлось Министерством обороны. Шпионская служба тоже входила тогда в это
министерство. Он понятия не имел, симпатизирует она демократии или фашизму, но
счел своим гражданским долгом попросить ее остаться в Италии и постараться
сохранить добрые отношения с людьми в правительстве Муссолини.
По ее словам, Мерили впервые тогда подумала о своем отношении к демократии и
фашизму. И решила, что демократия звучит лучше.
- А зачем мне оставаться и делать то, что вы просите? - спросила она.
- Как знать, а вдруг вам станут известны очень ценные для нас сведения, -
ответил он. - Как знать, а вдруг вы сумеете оказать услугу своей родине.
- У меня ощущение, будто весь мир вдруг сошел с ума, - сказала она.
А он ответил, что мир давно уже превратился не то в тюрьму, не то в бедлам.
И тогда, в доказательство того, что мир сошел с ума, она рассказала про приказ
Муссолини своему министру культуры жениться на ней.
Вот, по словам Мерили, как он отреагировал:
- Если в вашем сердце есть хоть капля любви к Америки, вы выйдете за него.
Так дочь шахтера стала графиней Портомаджьоре.
30
Почти до самого конца войны Мерили не знала, что ее муж - британский шпион. Она,
как и все, считала его человеком слабым и неумным, но прощала его, ведь жили они
прекрасно и он был к ней очень добр.
- Всегда скажет мне что-нибудь необыкновенно забавное, лестное и сердечное. Ему
и правда очень нравилось мое общество. И оба мы были без ума от танцев.
Стало быть, была в моей жизни еще одна женщина, помешанная на танцах, готовая
танцевать с кем угодно, лишь бы танцевал хорошо.
- Ты никогда не танцевала с Дэном Грегори, - сказал я.
- Он не хотел, - ответила она, - и ты тоже.
- Да я и не умел никогда. И не умею.
- Кто хочет - сумеет.
Когда она узнала, что муж - британский шпион, на нее это не произвело особого
впечатления.
- У него были самые разные военные формы - на разные случаи, но я понятия не
имела, чем они отличаются. На каждой полно нашивок, поди разбери. Я никогда не
спрашивала: "Бруно, за что ты получил эту медаль? Что это за орел у тебя на
рукаве? Что это за кресты по углам воротника?" И когда он сказал, что он -
британский шпион, для меня это значило одно: еще какие-то побрякушки военные.
Мне казалось, что к нам это не имеет никакого отношения.
После того, как его расстреляли, она боялась страшной пустоты, но этого не
случилось. Тогда-то она и ощутила, что настоящие ее друзья, которые с нею
останутся до конца жизни, - простые итальянцы.
- Где бы я ни появлялась, Рабо, ко мне все относились с сочуствием и любовью, и
я платила тем же и плевала на то, какие там побрякушки они носят!
- Я тут у себя дома, Рабо, - сказала она. - Никогда бы здесь не оказалась, не
помешайся Дэн на Муссолини. Но у этого армянина из Москвы в башке винтиков не
хватало, и благодаря этому я дома, дома!
- Теперь расскажи, что ты делал все эти годы, - сказала она.
- Ничего особенного. Моя жизнь кажется мне удручающе неинтересной.
- Ну ладно, давай рассказывай. Потерял глаз, женился, дважды произвел потомство,
говоришь, что снова занялся живописью. Насыщенная жизнь, насыщеннее не бывает!
Да, думал я, с того дня Святого Патрика, когда мы сошлись и меня распирало от
счастья и гордости, в моей жизни кое-что происходило, хотя не много, не много. У
меня было несколько забавных солдатских историй, которые я рассказывал дружкамсобутыльникам
в таверне "Кедр", рассказал и ей. У нее была настоящая жизнь. Я
собирал забавные байки. У нее был дом. Я же почувствовать себя дома и не мечтал.
Первая солдатская история:
- Когда освобождали Париж, я решил найти Пабло Пикассо, это воплощение Сатаны
для Дэна Грегори, и убедиться, что с ним все в порядке.
Пикассо приоткрыл дверь, не снимая цепочки, и сказал, что занят, не желает,
чтобы его беспокоили. Всего в нескольких кварталах от дома еще пушки стреляли.
Пикассо захлопнул дверь и защелкнул замок.
Мерили расхохоталась и сказала:
- Может, ему было известно, какие ужасные вещи говорил о нем наш господин и
учитель. - И добавила: знай она, что я жив, она сохранила бы фотографию из
итальянского журнала, которую только мы с ней могли по-настоящему оценить. На
фотографии был коллаж Пикассо: разрезанный плакат, рекламирующий американские
сигареты. На плакате три ковбоя курят вечером у костра, а Пикассо сложил куски
так, что получилась кошка.
Из всех имеющихся на земном шаре специалистов по искусству, наверно, только
Мерили и я знали, что изрезанный плакат - работа Дэна Грегори.
Неплохая идейка, а?
- Похоже, это был единственный раз, когда Пикассо обратил хоть какое-то внимание
на одного из самых популярных американских художников, - предположил я.
- Похоже, - согласилась она.
Вторая солдатская история:
- Я попал в плен за несколько месяцев до конца войны, - рассказал я. - В
госпитале меня подлатали и отправили в лагерь для военнопленных под Дрезденом,
где практически нечего было есть. Продовольствия в том, что когда-то называлось
Германией, не было. В лагере все отощали - кожа да кости, кроме человека,
которого мы сами выбрали делить пайки. Он никогда не оставался с едой наедине.
Мы ждали, когда ее привезут, и все тут же при нас делилось. А он все равно
почему-то выглядел сытым и довольным, а мы превращались в скелеты. Оказывается,
он потихоньку подбирал крошки и слизывал то, что прилипало к ножу и поварешке, и
наедался.
Кстати, тем же невинным способом достигают полного процветания многие мои соседи
здесь, на побережье. У них на попечении все, что еще уцелело в этой, вообще
говоря, обанкротившейся стране, поскольку они, понимаете ли, достойны доверия. И
уж будьте уверены, что-то прилипает и к их ловким пальцам, а что уцепили, мимо
рта не пронесут.
Третья солдатская история:
- Однажды вечером нас всех под охраной вывели из лагеря и погнали маршем по
сельской местности. Часа в три ночи приказали остановиться: располагаемся под
открытым небом на ночлег.
Просыпаемся с солнцем и видим, что мы на краю долины, недалеко от развалин
средневековой каменной часовни, а охрана исчезла. И в долине, на не тронутой
войной земле тысячи, тысячи людей, которых, как и нас, под охраной привели сюда
и бросили. Там были не только военнопленные. Были и узники концентрационных
лагерей, которых сюда пригнали, и люди с заводов, где они трудились, как рабы, и
выпущенные из тюрем уголовники, и сумасшедшие из лечебниц. Преследовалась цель
удалить нас подальше от городов, где мы могли устроить Бог весть что.
Были здесь и штатские, бежавшие от русских, от американцев и англичан. Армии
союзников почти уже сомкнулись и на север от нас, и на юг.
А еще были здесь сотни немцев, по-прежнему вооруженных до зубов, но теперь
притихших, дожидавшихся, кому бы сдаться.
- Обитель мира[5 - Исаия, 33:18.], - сказала Мерили.
Я сменил тему, перешел от войны к миру. Рассказал, что после большого перерыва
вернулся к искусству и, к собственному удивлению, сделал несколько серьезных
работ, от которых Дэн Грегори, герой Италии, погибший в Египте, перевернулся бы
в могиле; таких работ, каких еще свет не видывал.
Она замахала руками в притворном ужасе:
- О, прошу тебя, только не об искусстве. Оно прямо как болото - всю жизнь
барахтаюсь.
Но внимательно выслушала рассказ о нашей небольшой группе в Нью-Йорке и о наших
картинах, совсем одна на другую не похожих, за исключением того, что это
картины, и ничего больше.
Я выговорился, она вздохнула и покачала головой:
- Самое немыслимое, что можно сделать с полотном, вы, значит, и сделали, -
сказала она. - Итак, американцы берут на себя смелость написать: "конец".
- Думаю, мы не к этому стремимся, - сказал я.
- И напрасно. После всего, что перенесли женщины, дети и вообще все беззащитное
на этой планете по вине мужчин, самое время, чтобы не только картины, но и
музыка, скульптура, стихи, романы и все, созданное мужчинами, говорило одноединственное:
мы слишком ужасны, чтобы обитать на этой чудесной земле. Признаем.
Сдаемся. Конец.
Наше неожиданное воссоединение, сказала Мерили, для нее подарок судьбы, так как
она надеется, что я ей помогу решить одну проблему с убранством ее палаццо, над
которой она бьется многие годы: какими картинами закрыть бессмысленные пустоты
между колоннами ротонды, или, может, картин вообще не нужно?
- Пока я владею этим палаццо, хочу оставить здесь следы своего пребывания, -
сказала она. - Сначала я думала нанять детей и женщин, чтобы они написали здесь
фрески с изображением лагерей смерти, бомбежки Хиросимы и взрывающихся мин,
которые закопали, или, может быть, чего-то из древних времен - как сжигают ведьм
на кострах, как христиан бросают на съедение диким зверям. Но решила, что такие
картины в конечном счете будут только подстрекать мужчин к еще большей
жестокости и разрушениям: "Ого, - подумают они, - да мы же могущественны как
боги. Мы можем делать самые ужасные вещи, если нам захочется, и никто нас не
остановит".
Так что твоя идея, Рабо, лучше. Пусть, приходя ко мне в ротонду, они никакого
для себя поощрения не получат. Пусть стены не вдохновляют их. Пусть кричат им:
Конец! Конец!
Так было положено начало второй крупнейшей коллекции американского абстрактного
экспрессионизма - первая коллекция была моя, и счета за хранение картин сделали
нас с женой и детьми бедняками. Никто не желал покупать их ни по какой цене!
Мерили решила купить не глядя десять картин, по моему выбору, - по тысяче
долларов за штуку.
- Ты шутишь! - воскликнул я.
- Графиня Портомаджьоре никогда не шутит. Я знатна и богата, как все, кто прежде
жил в этом дворце, так что делай, как я сказала.
Я так и сделал.
Она спросила, придумали ли мы название своей группе, мы же никак себя не
называли. Это критики потом название нам изобрели.
- Вам бы назвать себя "Генезис", - предложила Мерили, - потому что вы
возвращаетесь к истокам, когда еще саму материю предстоит создать.
Мысль ее мне понравилась, и, вернувшись в Америку, я попытался соблазнить ею
остальных. Но никто почему-то не соблазнился.
Мы говорили и говорили, за окнами уже стемнело. Наконец она сказала:
- Думаю, тебе пора идти.
- Почти слово в слово как тогда, в день Святого Патрика, четырнадцать лет назад.
- Надеюсь, на этот раз ты меня не так быстро забудешь.
- Я и не забывал никогда.
- Забыл только, что можно было бы и побеспокоиться обо мне.
- Слово чести, графиня, - сказал я, вставая. - Такого не повторится.
Это была наша последняя встреча. Мы, правда, обменялись несколькими письмами.
Недавно я отыскал в своем архиве одно из них. Письмо датировано 7 июля 1953
года, три года прошло с нашей встречи, и написано там, что нам не удалось
создать картины ни о чем, на любом полотне она отчетливо видит хаос. Разумеется,
это шутка. "Передай это всем в "Генезисе", - говорилось в письме.
На это письмо я ответил телеграммой, копия которой у меня сохранилась:
В НИХ НЕ ПРЕДПОЛАГАЛОСЬ ДАЖЕ ХАОСА. ОДУМАЕМСЯ И ВСЕ ЗАКРАСИМ. ПОВЕРЬ КРАСНЕЕМ ОТ
СТЫДА.
СВЯТОЙ ПАТРИК.
Репортаж из настоящего: Пол Шлезингер добровольно отправился в психиатрическое
отделение госпиталя ветеранов в Риверхеде. Я никак не мог справиться со
страшными веществами, которые его собственное тело поставляет в кровь, и он стал
невыносим даже для самого себя. Миссис Берман рада, что его здесь нет. Пусть уж
лучше о нем позаботится Дядя Сэм.
Из всего, о чем мне стыдно вспоминать, мучительнее всего для моего старого
сердца - несостоятельность в качестве мужа славной, отважной Дороти и, как
следствие - отчуждение моих мальчиков, Анри и Терри, моей плоти и крови, от
собственного отца.
Что будет написано в Книге Судного дня о Рабо Карабекяне?
Воин: отлично.
Муж и отец: крайне неудовлетворительно.
Серьезный художник: крайне неудовлетворительно.
Когда я вернулся из Флоренции, дома меня поджидала жестокая расплата. Славная,
отважная Дороти и оба мальчика подхватили какой-то новейшей разновидности грипп,
еще одно послевоенное чудо. Доктор уже их смотрел и собирался прийти снова, а
заботы по хозяйству взяла на себя соседка сверху. Решили, что, пока Дороти не
встанет на ноги, я только помеха, и мне лучше провести несколько ночей в студии
около Юнион-сквер, которую снимали мы с Терри Китченом.
Самое умное было мне уйти лет на сто!
- Хочу тебя кое-чем порадовать перед уходом, - сказал я Дороти.
- Хочешь сказать, мы не поедем в этот заброшенный дом куда-то к черту на рога?
- Ну зачем ты так? - сказал я. - Тебе и мальчикам там понравится - океан,
свежего воздуха сколько угодно.
- Тебе предложили там постоянную работу? - спросила она.
- Нет.
- Но ты ведь собираешься искать работу. И получишь диплом профессионального
бизнесмена, мы ради этого стольким пожертвовали, и обойдешь все конторы, пока не
найдется какая-нибудь поприличнее, где тебя примут, и у нас, наконец, будет
постоянный заработок.
- Золотко мое, послушай спокойно. Во Флоренции я продал картин на десять тысяч
долларов.
Наша квартирка в цокольном этаже больше походила на склад декораций, так она
была забита огромными полотнами - друзья отдавали мне их в уплату долгов.
Она съязвила:
- Тогда ты кончишь в тюрьме - у нас и на три доллара живописи не наберется.
Вот какой я ее сделал несчастной, у нее даже чувство юмора появилось, которого
раньше, когда мы поженились, уж точно не было.
- Казалось бы, тебе тридцать четыре года, - сказала Дороти. Ей самой было
двадцать три!
- Мне и есть тридцать четыре.
- Ну, так и веди себя, как в тридцать четыре подобает. Как мужчина, у которого
на руках семья, а то глазом не моргнешь, как будет тебе сорок, и тогда уж о
работе и не мечтай, разве что продукты будешь фасовать или заправлять газовые
баллоны.
- Ты хватила через край.
- Не я хватила через край, жизнь такая, что за край загоняет! Рабо! Что
случилось с человеком, за которого я вышла замуж? У нас были такие разумные
планы на разумную жизнь. И вдруг связался с этими людьми, с этими босяками.
- Я всегда хотел быть художником.
- Ты мне никогда об этом не говорил.
- Не думал, что у меня получится. Теперь думаю - получится.
- Слишком поздно тебе начинать, да и рискованно для семейного человека.
Проснись! Разве для счастья не достаточно просто хорошей семьи? Другим-то
достаточно, - говорила она.
- Дороти, послушай, я ведь продал во Флоренции картин на десять тысяч долларов.
- Они тоже пойдут прахом, как все остальное.
- Если ты любила бы меня, то верила бы, что из меня выйдет художник.
- Я тебя люблю, но терпеть не могу твоих дружков и твои картины, - сказала
она. - И, кроме того, я боюсь за детей и за себя. Война ведь кончилась, Рабо!
- А при чем тут война? - спросил я.
- При том, что не надо безумствовать хватит уже этих лихих затей, у которых нет
шанса на успех. Ты уже получил все медали, какие можно, чего тебе еще? Оставьте
в покое Францию, зачем вам Париж? - Это была ее реакция на наши высокопарные
разговоры о том, что мы сделаем Нью-Йорк вместо Парижа столицей живописи.
- Зачем его завоевывать? Ведь Франция наша союзница. И вообще ничего плохого
тебе не сделала.
Она все говорила, говорила, но я уже был за дверью, и ей оставалось лишь
поступить так же, как поступил в свое время Пикассо, - захлопнуть дверь и
запереть замок.
Я слышал, как она рыдает. Ах, она бедняжка! Бедняжка!
Дело шло к вечеру. Я с чемоданом пришел в студию. Китчен спал на раскладушке. Не
будя его, я решил посмотреть, что он написал в мое отсутствие. Оказалось, он
исполосовал все свои работы опасной бритвой с ручкой из слоновой кости,
унаследованной от деда по отцовской линии, президента нью-йоркской Центральной
железной дороги. Искусство от этого, честно говоря, ничего не потеряло. Я,
естественно, подумал: чудо, что он заодно вены себе не перерезал.
На раскладушке лежал высоченный, похожий на Фреда Джонса, красавец
англосаксонского типа: прекрасная модель для Грегори, чтобы иллюстрировать
какой-нибудь рассказ об идеальном американском герое. Появляясь вместе, мы в
самом деле выглядели, как Фред и Грегори. Мало того, Китчен и относился ко мне
так же почтительно, как Фред к Грегори, - полный абсурд. Фред был косноязычный и
по-своему обаятельный тупица, а мой закадычный друг, который спал тут же на
раскладушке, окончил Йельскую высшую юридическую школу, к тому же
профессионально играл на рояле, в теннис, в гольф.
Не только эта опасная бритва досталась ему в наследство от его семьи, но и куча
талантов. Отец его был первоклассным виолончелистом, замечательно играл в
шахматы, прославился как садовод и, конечно, как выдающийся юрист, который одним
из первых начал борьбу за права черных.
Спящий мой приятель обскакал меня и по военной части, став подполковником
Воздушно-десантных войск, а в боях действительно проявил отчаянную храбрость. И
тем не менее он передо мной благоговел, поскольку я умел делать то, чему он так
никогда и не выучился, - в рисунке и в живописи добиваться абсолютного сходства.
Что же касается моих собственных работ, висевших в студии, этих огромных
цветовых полей, перед которыми я мог стоять часами в полном оцепенении, - они
для меня были только началом. Я надеялся, что они будут усложняться и
усложняться по мере того, как медленно, но неуклонно я буду приближаться к тому,
что до сих пор ускользало от меня: к душе, к душе, к душе.
Я разбудил его и пригласил в таверну "Кедр" на ранний ужин, сказал, что плачу. О
потрясающем деле, которое удалось провернуть во Флоренции, я промолчал, ведь он
в нем не участвовал. Пульверизатор к нему в руки еще не попал, это произойдет
через два дня.
Когда умерла графиня Портомаджьоре, в ее коллекции, между прочим, было
шестнадцать работ Терри Китчена.
Ранний ужин означал и раннюю выпивку. За задним столиком, который стал нашим
постоянным местом, уже сидели три художника. Назову их X, Y и Z. Не желая
поощрять обывателей, которые считают, что первые абстрактные экспрессионисты -
сплошь пьяницы и дикари, позвольте сказать, кто за этими инициалами не
скрывается.
Не скрываются за ними - повторяю, не скрываются - Уильям Базиотис, Джеймс Брукс,
Биллем де Конинг, Аршил Горки - к этому времени он уже умер, Адольф Готтлиб,
Филип Гастон, Ханс Хофман, Барнет Ньюмен, Джексон Поллок, Эд Рейнгарт, Марк
Ротко, Клиффорд Стилл, Сид Соломон, Бредли Уокер Томлин.
Поллок, правда, появился в тот вечер, причем на полицейской машине, но был
совсем плох. Не мог произнести ни слова и скоро отправился домой. А один из
присутствующих, насколько я знал, вообще был не художник. Он был портной. Звали
его Исидор Финкельштейн, его мастерская находилась как раз напротив таверны.
После нескольких рюмок он болтал о живописи не хуже остальных. Его дед, венский
портной, рассказал он, перед первой мировой войной сшил несколько костюмов
Густаву Климту[6 - Густав Климт (1862-1918), австрийский художник, известен
портретами, выполненными мозаичными цветовыми пятнами в стиле "модерн".].
И тут мы стали выяснять, почему это, несмотря на несколько выставок, которые с
энтузиазмом отметила критика, и несмотря на большую статью о Поллоке в "Лайфе",
мы ничего не можем заработать на жизнь.
Решили, что, может, это из-за нашей небрежности в одежде и неухоженности. В
шутку, разумеется. Мы только и знали, что шутить. До сих пор не могу понять, с
чего это вдруг шесть лет спустя все стало таким трагически серьезным для Поллока
и Китчена.
Сидел в таверне "Кедр" и Шлезингер. Именно здесь мы и познакомились. Пол собирал
материал для романа о художниках, одного из многих, которые он так и не написал.
Помню, в конце вечера он сказал мне:
- До меня не доходит, как при вашей неистовой увлеченности вы такие несерьезные.
- А в жизни все только шутка, разве не знаете? - сказал я.
- Нет, - ответил он.
Финкельштейн заявил, что жаждет решить проблему одежды для всех, кого она
волнует. Он готов пошить костюмы в рассрочку с маленькими предварительным
взносом. Дальше помню только, как в мастерской Финкельштейн снимает мерки с X,
Y, Z, Китчена и меня. Поллок со Шлезингером тоже туда отправились, но лишь в
качестве наблюдателей. Денег, разумеется, ни у кого, кроме меня, не было, и я,
как мне и положено, заплатил предварительный взнос за всех туристскими чеками,
оставшимися от поездки во Флоренцию.
На следующий же день, между прочим, X, Y и Z расплатились со мной картинами. У Х
были ключи от нашей квартиры, я дал их ему, когда его вышвырнули из паршивенькой
гостиницы за то, что он чуть не спалил кровать. Он и двое других явились без
предупреждения, оставили картины и ушли, не дав бедной Дороти опомниться.
Финкельштеин, тот самый портной, на войне действительно убивал, как и Китчен. Я
- нет.
Финкельштеин служил в Третьей армии Паттона, он бьш танкистом. Снимая с меня
мерку для костюма, который и сейчас висит у меня в шкафу, он с набитым булавками
ртом рассказал, как мальчишка с противотанковым ружьем за два дня до окончания
войны в Европе покорежил гусеницу его танка.
Они убили его, не успев осознать, что это почти еще ребенок.
И вот неожиданность: когда через три года Финкельштеин умер от инсульта, а наши
финансовые дела пошли уже на лад, оказалось, что он тоже художник, но скрывал
это!
Молоденькая вдова его, Рейчел, кстати, очень похожая на Цирцею Берман, прежде
чем навсегда закрыть мастерскую, устроила там персональную выставку. Его картины
лишены претензий, но оставляют сильное впечатление: он работал на совесть, как и
его собратья по оружию, герои войны Уинстон Черчилль и Дуайт Эйзенхауэр.
Как и они, он наслаждался яркими красками. Как и они, ценил все реальное. Вот
каков был покойный художник Исидор Финкельштеин.
Мерки были сняты, мы вернулись в таверну, снова засев за столик - пили,
закусывали и болтали, болтали без умолку, а тут к нам подсел человек лет
шестидесяти, по виду богатый и влиятельный. Я никогда прежде не видел его;
остальные, кажется, тоже.
- Слышал, вы - художники, - сказал он. - Не возражаете, если я тут с вами
посижу, послушаю? - И уселся между мной и Поллоком, напротив Китчена.
- Большинство из нас художники, - сказал я. Держались мы с ним вежливо. Похож он
был на коллекционера или члена совета директоров какого-нибудь известного музея.
Как выглядят критики и торговцы живописью, мы себе представляли. А у него вид
был слишком достойный для таких неблаговидных занятий.
- Большинство - художники, - повторил он. - Значит, проще будет сказать, кто не
художник. Финкельштейн и Шлезингер сказали, кто они.
- Выходит, я не угадал, - сказал он, кивнув в сторону Китчена. - Никогда бы не
подумал, что и он художник, хоть на нем и красная рубашка. Подумал, может,
музыкант там, или юрист, или профессиональный спортсмен, но художник? Да, по
внешности, получается, нельзя судить.
Прямо ясновидец, подумал я, так попасть в точку! А тот все смотрит на Китчена,
не оторвется, будто мысли его читает. Почему его заинтересовал человек, у
которого пока что нет ни одной стоящей работы, а не сидящий рядом с ним Поллок,
работы которого вызывали такие горячие споры?
Он спросил Китчена, не служил ли тот случайно в армии во время войны.
Китчен ответил, что служил. Но не стал распространяться.
- Это повлияло как-то на ваше решение стать художником? - спросил незнакомец.
- Нет, - ответил Китчен.
Шлезингер потом мне рассказывал - тут у него мелькнула мысль: а может быть,
Китчену на войне неловко стало оттого, что ему все легко дается из-за его
привилегированного положения - легко стал пианистом, без хлопот кончил лучшую
высшую школу, в два
...Закладка в соц.сетях
