Жанр: Научная фантастика
Зеркало ночи
... толстые голые ляжки
безымянной от времени девицы и его, Матвеево, давнишнее глупое, почти
мальчишеское удивление: "Вот это да! А под юбкой и не заметно было, что
такие толстые!" Завоняло газом. С раздражением встал, достал бутылку
водки, зубами сорвал пробку, бухнул сразу стакан и выпил сразу. И кинулся
к окну, чуть не вышибив раму, распахнул его - глотнул прохладный чистый
воздух летней ночи. Стоял, вбирая его. Выталкивал газ из легких. В тишине
ловил ничтожные звуки, расшифровывал их (машина... ветер в листьях... шаги
прохожего... черт его знает что... скрип рамы...). Дрожал - то ли от
холода, то ли от предчувствия. И внезапно, разбив тишину, раздался
привычный взрыв - невидимый однополчанин прорвался за звуковой барьер,
ушел в иное измерение и подмигивал оттуда, недоступный судьбе.
Наутро помер майор Басманов, а выживший Матвей отправился в свое
другое измерение. Уходил он медленно, по пути меняясь, день за днем
обрастая новыми подробностями: появились борода и тяжелая суковатая палка
по руке, неспешным, тяжелым стал шаг, слова порастерялись, набралось
молчания... А потом этот дом в поселочке возник, и бабка Груня, и Карат, и
зимний тулуп, и ватник на осень и весну, и хватка колоть дрова и с печкой
управляться, и многое другое, что могло показаться сутью, но было лишь
предисловием к сути.
А суть нарастала медленно. Матвей сопротивлялся: она представлялась
ему темной пульсирующей массой, набухающей, вяло клокочущей, страшной до
озноба, до мурашек, колюче бегущих по коже от затылка к пяткам, а потом -
по рукам, по кистям, до самых пальцев, и пальцы дрожали. Просыпался
посреди ночи, выходил курить на крыльцо, вполголоса говорил звездам: "Не
дай мне Бог сойти с ума..." - и звезды согласно мигали: "Не дай..." Он
отталкивал нарастающую суть, пугался ее, называл безумием и содрогался от
прежде неизвестного ему страха. И неравная эта борьба тянулась долго,
выкручивала нервы, высасывала душу, пока однажды, обессиленный,
измотанный, дрожащий, не вышел он на обычное свое крыльцо... То все как-то
ночью выходил, а тут - под утро проснулся.
И увидел рассвет.
Просто рассвет. Июньский. Обычный - розовеющий с востока.
Завороженный, не мог оторвать взгляд. Не шелохнувшись, стоял до
чистого утреннего неба.
И тогда отчетливо понял, что это - чудо. А значит, глупо не верить в
чудеса.
Он прорвался за барьер - без взрыва, в тишине. За барьер трезвого
смысла, одномерности и расчета.
Лишь потом, много спустя, он все это вспомнил, обдумал, исчислил и
назвал именами, а тогда словно стронулось что-то в мире, переменилось, и
только одно откровенно и ясно предстало перед ним: он обречен на войну с
этой слепой жизнью, не знающей своего будущего. Он победит тьму, развеет
ее, и каким бы диким, нелепым ни казалось со стороны это противоборство,
он вступит в него. Ради этого были летные годы, ради этого - самообман
сроков, ради этого - мучительное воскрешение. Все не случайно: он избран,
отмечен, предназначен.
Исчезла темная клокочущая масса, исчез страх, внезапно обнажилась
суть, и была она прекрасна.
VII
- ...Что это вы не спите? - сказал Матвей, и вышло грубо, будто был
он сварливый хозяин и цеплялся к жиличке.
Он смутно увидел ее в темном открытом окне, сидящую с ногами на
подоконнике, когда вышел по старой привычке покурить часа в два ночи.
Кончался май, она переехала на дачу неделю назад и жила незаметно, почти
не соприкасаясь ни с хозяйкой, ни с Матвеем.
- Я очень люблю ночь, - сказала она едва слышно. - Я сова. Если б
можно было, жила бы ночью, а днем спала.
- И что б вы делали ночью? - с усмешкой спросил Матвей и опять
почувствовал неуместность своего тона. Но она будто не заметила этого.
- На помеле летала бы, - серьезно сказала она.
- А-а, так вы, значит, ведьма? - засмеялся Матвей.
- Нет, я колдунья.
- Злая или добрая?
- Очень добрая.
Глаза Матвея привыкли к темноте, и ему показалось, что он различил на
лице девушки улыбку.
- Ну так сделайте что-нибудь хорошее.
- А что вам нужно?
- Мне... - Матвей задумался. - Если вы колдунья, то должны знать!
- Я знаю, - решительно сказала девушка. - Вам нужна вера в
собственные силы.
- Точно! - удивился Матвей.
- Видите, я действительно знаю. Я почти все про вас знаю.
- Расскажите, - попросил он настороженно.
- Только не обижайтесь, я правду буду говорить. Так вот, вы не верите
в свои силы с самого детства, потому что все ребята были нормальные, а вы
- хромой. Они бегали, играли в футбол, в хоккей, а вы за ними не могли
поспеть. И вам стало казаться, что вы - хуже. И отсюда все пошло. Учиться
в институте вы, наверное, не стали, спрятались в этом поселке...
- Так, так, - подбодрил Матвей, сдерживая смех.
- ...Профессии настоящей не получили, ведь вы не работаете? Завели
себе мастерскую и сидите в ней целыми днями, соседям утюги чините. Семьи у
вас нету. А все потому, что вы не верите в себя, считаете себя хуже
других. А ведь это совсем не так! Ну что из того, что вы хромаете,
подумайте! - "Колдунья" увлеклась, и ее голос звонко разносился в ночи. -
Вы могли бы выбрать любую профессию. Мало ли таких дел, для которых
неважно - хромой ты или нет, ведь правда?
- Конечно, правда, - покладисто сказал Матвей.
- Никогда не поздно начинать! Надо только поверить в себя! Вот взяли
бы, например... и выучили какой-нибудь иностранный язык. Вы ведь ни одного
не знаете, - сказала она убежденно, и Матвей не выдержал - расхохотался.
- Вы ужасно молодая, ужасно самоуверенная и совсем плохая колдунья! -
Он откашлялся и запел. - "Аллонз анфан де ла патри..."
И с чувством пропел куплет "Марсельезы", подчеркнуто грассируя.
- Вы знаете французский? - растерянно сказала девушка.
- Да, милая колдунья, я год работал в Алжире, был и во Франции,
правда, недолго.
- А кем же... Кто же вы? - совсем растерялась она.
- В Алжире я был советником...
- Вы - дипломат?! - почему-то ужаснулась она.
- Нет, я был военным советником, точнее - пилотом-инструктором.
- Вы - летчик?! А как же... нога?
- Вот тут-то и есть главная ваша ошибка. Я не просто хромой, я без
ноги, но вовсе не с детства, а всего шесть лет.
Девушка помолчала и вдруг захихикала.
- Ой, какая же я дура! Я думала - сидит такой бирюк в бороде, примуса
починяет...
- Да это просто соседи иногда заходят, я и помогаю...
- Вы не сердитесь?
- Напротив! Вы меня повеселили. Я теперь знаю, как выгляжу со
стороны.
- Нет, нет! Вы гораздо лучше выглядите, честное слово! Я все-таки
чуть-чуть, совсем капельку колдунья, и я угадала, что вы не должны быть
таким бирюком, что вы намного лучше и интереснее. Правда! Иначе разве я
стала бы все это вам говорить?
Он засыпал с легким сердцем. Почему-то казалось, что в сущности жизнь
прекрасна, в той самой своей потаенной сущности, столь редко
раскрывающейся людям, она прекрасна и чудесна, то есть полна чудес и
загадок, разгадывать которые заманчиво и радостно. С чистой душой, готовой
верить любым обещаниям жизни, заснул он. И увидел сон о Единороге.
Увидел себя маленьким, лет семи, на краю леса. Замшелого,
буреломного, сказочного леса. Матюша стоял на солнечной опушке, по пояс в
траве и слышал, как в глубине, в чащобе хрустят под грузным телом ветки.
Мальчик знал, что там гуляет Единорог, и не боялся его. Он сделал шаг к
лесу. Близко, над самым ухом невидимая мать попросила: "Осторожней,
сынок". Матюша кивнул и вошел в лес. Сразу на плечо ему спрыгнула золотая
белка, прижалась к щеке гладкой шкуркой, обвила пушистым хвостом шею.
"Эге-гей!" - раздалось издалека, и Матюша понял, что это спешат его
друзья: Серый Волк и Иван-царевич. Волк был ростом с мальчика, с длинной
шерстью, он пах по-домашнему - теплом и печкой. "Здравствуй, Волк", -
Матюша обнял его за толстую шею, спрятал лицо в шерсти, а Волк лизнул его
щеку горячим мокрым языком. "Здравствуй, Ваня", - сказал мальчик, и
царевич (с отцовским лицом - давним, запечатленным на фотографии военных
времен, когда Матюши еще не было на свете, и никто не знал, ждать ли его)
поклонился. Солнце острыми лучами проникало в лес, и каждый луч падал на
яркую кровавую бусинку брусники. Шаги Единорога слышались рядом, но он не
приближался, а словно кругами ходил, не спеша, уверенно - то ли время не
пришло ему показаться, то ли просто гулял сам по себе. Белка перепрыгнула
с Матюши на Волка и села на задних лапках у него на загривке. "Звал нас?"
- спросил царевич, и мальчик кивнул. "Вы обещали взять меня в лес". - "Еще
не пора, - печально сказал царевич. - Ты подожди немного". Совсем рядом
шумно вздохнул Единорог, а затем тяжело повернулся, и шаги его удалились.
Пока они не стихли, Матюша, царевич, Волк и белка молча смотрели в ту
сторону, куда ушел Единорог. "Вот видишь, - сказал царевич, - еще рано".
Матюша услышал тихий облегченный вздох и понял, что это мать, с опаской
следившая за ним, отпустила тревогу и страх. "Хорошо, - покорно сказал
мальчик. - Я буду ждать". И снова обнял теплого Волка, прощаясь.
Он отвернулся от друзей и, сделав всего несколько шагов, оказался на
опушке, заросшей травами. Над ними летали бабочки, множество бабочек, и
каждая оставляла короткий цветной след. Следы вспыхивали, исчезали,
переплетались, путались, от этого в воздухе дрожало многоцветное марево, и
спящий Матвей словно услышал мысли мальчика: "Вот лето кончится, а потом
зима, а потом опять будет лето, я приду сюда и обязательно увижу его".
На этом сон кончился, но Матвей провидел, что продолжение есть, и оно
казалось ему второй жизнью. И если от первой жизни он прожил большой
кусок, то эта вторая - таинственная, манящая - только начинала свое
медлительное течение, устремленное в баснословный край, исполненный
сияния.
...Он проснулся с разгадкой. Как будто незримый покровитель нашептал
ему, спящему, те слова, которые Матвей искал уже два года - бился, маялся,
а найти не мог. И вот теперь все вдруг стало ясно - до деталей. Он
окончательно понял принцип Машины. Теперь дело было за техникой, всего
лишь за техникой, которая должна была воплотить принцип в реальность.
Техника подвела Матвея только однажды, но теперь-то он знал, что тогда, во
время катастрофы, не техника не сработала, а просто судьба, исполняя
предназначение, повернула жизнь Матвея в иное русло. А теперь судьба вела
его к удаче, и техника не могла подвести.
...Он тащил эту ветку тяжело, упрямо и с иронией думал: "Я похож на
муравья", - ветка была в два человеческих роста длиной и толщиной, как
нога толстяка.
- Вы такой хозяйственный, экономный, - сказала она нараспев и
поднялась навстречу со скамеечки у крыльца. - Можно я помогу?
- Вот еще! - буркнул он недовольно и даже отстранил ее жестом.
Кинул ветку к дровяному сараю, отряхнул руки и закурил.
- С чего вы взяли, что я экономный?
- У вас же полный сарай дров, а вы все тянете... ветки, ящики...
- Понимаете, - Матвей присел рядом, - вот эта береза, например, моя
ровесница или около того. Если ее распилить умело и топить тоже умело, то
хватит на три, ну четыре зимних вечера. Представляете, целая жизнь прошла,
а всего-то - на три вечера обогреть старуху да инвалида. А если на весь
год - значит, нужен нам небольшой лесок. Он рос, жил, а мы его раз - и
спалим. И чтобы вырос такой же, нужно еще лет сорок. Мне стыдно хороший
лес жечь. Вот и хожу, как побирушка, по поселку и вокруг, ищу сухие ветки,
деревья, старые ящики, заборы, доски - если губить, то отработавшее,
послужившее, неживое. Чтоб справедливо было.
- Вы в справедливость верите? - спросила она с удивлением.
- А почему нет? - в ответ удивился и он.
- Но ведь жизнь несправедлива!
Она смотрела удивленными ясными глазами, чуть-чуть недоверчиво, будто
подозревала его в подвохе и ждала, что он и сам сейчас рассмеется,
признается, что пошутил, конечно.
- Вы уверены в этом? - спросил он и впрямь с подвохом.
- Ой, вы же смеетесь надо мной! - как будто обиделась она. - Ну где
же справедливость в жизни? Все эти случайные смерти, болезни, все эти
лавины и сели, машины с пьяными водителями, гололед, бандиты и хулиганы...
А в природе?! Ведь там тоже нет никакой справедливости! Жизнь жука или
божьей коровки так же случайна, как жизнь человека... А само рождение
разве не случайно? А где случайность, там не может быть справедливости.
- Философы называют случайность формой проявления закономерности...
- Ой, да не знаю я этой философии! Я вижу, что нет в природе ни
справедливости, ни правды! Справедливость только в сказках... Поэтому дети
их так любят... Дети вообще хотят справедливости... а потом привыкают, что
ее нет в жизни...
- Конечно, нет, - согласился он неторопливо. - В природе нет. И в
жизни нет... Но...
Матвей помедлил, словно не решаясь продолжить. Затянулся в последний
раз, затоптал бычок.
- Но в том-то и штука, что человек эту справедливость может принести
в мир. Человек - царь природы, не потому что изобрел луноход. А потому что
он, только он один может изменить мир по законам совести, справедливости.
И смысл появления человечества - не покорение природы. Смысл - принести
справедливость. Если каждый будет так жить, то... случайности, конечно,
никуда не денутся... но справедливости в мире будет все больше и больше и
потом, может быть, настанет...
- Царство божие?
- Это уж как назвать.
- Вы, Матвей, философ. Только все это теория, в жизни по-другому.
- А разве жизнь не от нас зависит?
- Нет! - крикнула она с обидой. - Вот почему я ушла из детсада?
- А вы там работали?
- Да, музвоспитателем. Я и детей люблю, и музыку, и вообще это самая
хорошая профессия - учить детей музыке, а я все равно ушла. Там, в детсаду
нашем, все воровали. Повара воровали, бухгалтер воровала, половина
воспитательниц воровали, и конечно, директор всех покрывала и сама
воровала. Масло, сахар, муку, просто деньги - скажем, на ремонт выделят, а
они как-то так сделают, что половина денег у них в карманах останется. Ну
и что я могла сделать?! В милицию пойти? У них там все свои. Написать
куда-нибудь? Чтоб комиссию вызвали? Были и комиссии, так их тоже покупали.
А кто пожалуется - тому еще хуже. Одна воспитательница против них пошла,
так они ее саму чуть не посадили - еле убежала. А я - вовсе не боец, не
знаю я всех этих уловок, даже не понимаю, как им удается воровать, только
видела не раз, как они вечером на "рафик" - мешки, ящики...
- Понимаю, - кивнул Матвей. - А все-таки это ничего не меняет.
Сами-то вы не воровали. И что ни делай с вами, все равно не стали бы
воровать. Вот я и говорю, что все от человека зависит... А воруют... Что ж
- это всегда было. Будущего своего не знают - вот и гадят. А посмотрели бы
на себя лет через десять в арестантских куртенках где-нибудь в Сосьве -
авось по-другому жить бы стали...
Она засмеялась тоненько, и Матвей взглянул удивленно.
- Извините, - смутилась она. - Просто вы мне одного человека
напомнили... Вас только двое таких, наверное...
- Кого же?
- Отца Никанора. Моего... ну, как это сказать... даже не знаю...
- Отца?
- Ну да, он священник. Я-то неверующая, так воспитана. Ну а когда из
детсада уволилась, не знала, куда идти. Не хотела ни другого сада, ни
школы - там всюду одно и то же: вранье и гадость. А у меня голос хороший и
слух абсолютный. И я пошла в церковь, сказала, что готова петь в хоре.
Отец Никанор пригласил меня к себе домой - рядом с церковью домик у него.
И представляете, что меня поразило - у него там рояль. Концертный
"Петрофф", старый, вполне приличный. Он меня усадил, я стала петь, играть,
потом он тоже, под конец даже арию царя Бориса исполнил - и так здорово!
Оказалось, что он до семинарии учился в консерватории. Молодой еще... лет
сорок ему... Он был рад вспомнить прошлое... И согласился меня взять. А я
ему тогда честно сказала, что, наверное, иногда не смогу петь. У меня
бывает, что голос пропадает, если настроение плохое. Я боялась, что он
меня будет уговаривать, мол, дело есть дело, тем более - если деньги, мол,
артист должен петь в любом состоянии... Или вовсе прогонит... Но он...
знаете, вот, как вы, - понимаю, говорит. К Господу, говорит, надо с тихой
душой идти, а если неспокойно вам, то обратитесь к Нему с молитвой в
сердце своем. И когда не сможете петь, то не надо. Он поймет. Я чуть не
заплакала... Нам же всю жизнь одно - и в школе, и в училище: ты обязан, у
тебя долг, надо заставлять себя, преодолевать слабость, надо воспитывать в
себе и в учениках волю, ответственность, ты должен, должен... Я в храм как
на праздник лечу... Молиться я так и не научилась, хотя теперь много
молитв и псалмов знаю... В бога не верю, нет... не отвергаю, но не верю...
еще не готова... А если нет настроения, я в лес иду. Слушаю птиц, дождь...
А зимой просто смотрю - белые деревья и синее небо - ничего нет лучше... А
завтра я пойду в храм. Завтра ведь большой праздник - Преображение
Господне. Я готовлюсь к нему. И все наши тоже готовятся, и весь причт
тоже... Будет очень хорошо, настоящий праздник будет... Приходите, Матвей!
Правда, приходите к нам завтра!
- Спасибо за приглашение... Но ведь я неверующий...
- Ну и что? Я тоже, не в этом дело!
- Понимаете, Мила...
О, каким обманом была его трезвая рассудительность и как мало
спокойствия было в душе! Нацеленный на дело, на борьбу, единорогом прущий
к цели, о которой и подумать страшно, отринувший во имя этой цели все,
решивший и жизни не пожалеть и уже загодя зачеркнувший эту жизнь,
выделивший себя из круга людей, отделившийся от них заповедной зоной, он
внятно ощутил растущую тревогу за эту счастливую беднягу и понял, что не
сможет пройти мимо и что путь к цели не рядом с этой девочкой лежит, а
через ее душу, слишком хрупкую для беспощадного, действительно
несправедливого мира. Он почувствовал груз той самой нелюбимой Милой
ответственности, от которой он не мог уклониться, не мог сбежать в леса и
храмы, потому что был старше, сильней, опытней, потому что играл уже в
гляделки со смертью и вынес ее взгляд. Он в бога не верил, но знал, что
есть в мире силы, смысл которых огромен и до поры не ясен, и мощь не
известна. Он бросил им вызов осознанно и дерзко, а в ответ - он понимал
это! - получил Послание, и явилось оно в облике Милы. Он силился разгадать
тайный код, уловить смысл Послания, но весь великий смысл оборачивался
большими темными глазами, тонким звенящим голосом и всей ее хрупкой
фигуркой, соткавшейся из тумана и готовой раствориться в нем. Смысл
ускользал, а Матвей, ворочаясь ночью на топчане, все гнался и гнался за
ним, не отступая, потому что погоня уже привычно вошла в его кровь. Потому
что много лет гнался он за принципом Машины и догнал его, понял во сне и
теперь воплощал в провода и диоды, в микросхемы и экран, в медь и пластик.
Воплощал в реальное, твердое и знал, что дойдет до конца. Одного не знал -
что дальше случится, но готов был ко всему. Тут и настигло его Послание -
зыбкое, многозначное...
Ночь - его время, и опять она помогла. Он проснулся внезапно - с
готовым ответом. Ошеломленный его простотой, он вскочил с топчана,
бросился на крыльцо, настежь открыл дверь в ночь. Беззвучно шевелил
губами, повторял, обращаясь к немигающим звездам: "Я люблю ее... Я просто
люблю ее..."
VIII
- Успокойтесь, Анна Сергеевна, пожалуйста, успокойтесь, - Костя хотел
дотронуться до ее руки, лежащей на столе, но женщина резко отшатнулась.
- А я спокойна! Я спокойна! - истерически крикнула она. - Девочка
просто перезанималась, устала, вот и все! Она отдохнет и поправится, мне
обещали! Я ведь вам это еще в первый раз сказала! Чего вы хотите, я вообще
не понимаю!
- Да ведь, наверное, не в том дело, что дочка ваша перезанималась?
Или вернее - не только в том дело, не так ли, Анна Сергеевна? - мягко
сказал Семен.
- А в чем? В чем еще?! И какое вам дело?
- Я же объясняю, - сказал Костя, - у нас есть сведения, что ваша дочь
перенесла сильное душевное потрясение. И связано это с неким человеком или
людьми, ведущими... ну, определенные научные работы... Мы интересуемся
этими людьми, понимаете?
Женщина безвольно сложила руки на коленях, опустила голову, и стало
заметно, что она вся в некрасивых клоках и пятнах седины.
- Вы, наверное, из КГБ? - сказала она наконец спокойно. - Так бы и
сказали сразу, а то все кругами ходите... Ничем я вам, товарищи чекисты,
не смогу помочь. Только одно скажу: никаких иностранцев у ней знакомых не
было, это точно. А после того как из детсада ушла, она и домой-то редко
заглядывала. Может, я сама виновата: все пилила ее, мол, хватит гулять,
надо серьезным делом заняться. А занималась она...
Женщина вздохнула, с опаской исподлобья глянула на гостей.
- Ну, чего уж скрывать... В церковном хоре она пела. Тем и жила.
- Где? В какой церкви? - быстро спросил Семен.
- В церкви Успения Богородицы, в селе Романово... Это недалеко, по
Киевской дороге... Там где-то рядом и комнату снимала.
- А адрес вы знаете?
- Вы мне только правду скажите, товарищи чекисты, ей за это что
будет? - Женщина переводила глаза с Семена на Костю, а потом, выбрав
Костю, жалобно попросила: - Только честно скажите!
- Анна Сергеевна, ну что же вы такое говорите? - мягко укорил ее
Костя. - Да пусть пела, разве это запрещено! Никто вашу дочь не думает
преследовать, честное слово. Нам нужны только люди, с которыми она
общалась в последнее время.
- Я-то там не бывала ни разу, но Люда сказала, что она живет... Нет,
не в самом селе, - женщина силилась вспомнить, но что-то застило ее
память. - Рядом - поселок дачный... Забыла название... Сосновка, что ли?
Нет, не помню...
Семен досадливо хлопнул ладонью по коленке, и женщина вздрогнула.
- Извините, - сказал он. - Может быть, детали вспомните? Что за дом?
Что за хозяева?
- Да, помню! - обрадовалась Анна Сергеевна. - Помню! Люда говорила,
что от поселка до церкви ей четверть часа идти - сначала лесом, а после
полем. Что хозяйка - старушка. И еще в доме инвалид живет.
- Имя, имена не говорила?
- Имя? Ой, что-то крутится... То ли Михаил этот инвалид, то ли...
Макар? Или Андрей?.. Нет, не помню.
- Костя, мы что-то не то делаем, - ожесточенно сказал Семен, когда
сели в машину. - Мы делаем что-то не то, - повторил он размеренно и зло. -
Не тебе объяснять, как я уважаю Деда. Он для меня и мать, и отец, и
Альберт Эйнштейн. Но я не могу из-за любви к нему обслуживать его блажь,
не могу! - сорвался он на крик.
- Успокойся ты, остынь, - ответил Костя.
- В свои семьдесят восемь он может позволить себе каприз, а я?!
Работа стоит, лаборатория срывает план, сотрудники скоро забунтуют, а я
устраиваю дела каких-то автомобильных летчиков с их дурацким "Шаттлом"! Из
плана полетела моя монография, на конференцию в Лондон я не поехал, а ведь
меня Говард приглашал, сам Бенджамен Говард! Работа стоит, а я сейчас
вместе с тобой должен искать какое-то Успение Богородицы! Что мы там
найдем?! Ну - богомольная старуха, ну - инвалид юродивый, дальше что?! Ну
- секта, какие-нибудь трясуны-баптисты...
- Баптисты - не секта и не трясуны, - возразил Костя.
- Я ничегошеньки в этом не понимаю! Я синагогу от мечети не отличу, я
физик - и не самый плохой! - а не поп и не сыщик! Я понимаю, Костя, я все
понимаю, я знаю, что без Деда я бы и сейчас преподавал "Физику" Перышкина
в шестом классе омской школы, но ведь... Ведь это что выходит - я тебя
породил, я тебя и убью?!
- Семен, - сказал Костя напряженно, - тебе не кажется, что мы в
тупике?
- Да! Именно в тупике! С самого начала всей этой странной затеи!
- Я не о том, - нервно перебил Костя. - Не кажется ли тебе, что все
мы, ученые, в тупике? Ведь всем давно ясно, что мы раздробили науку на
тысячи осколков, направлений, узеньких штреков, каждый долбит свой лаз и
не видит общей цели. Движение для нас - все, а зачем, куда? Считается
неприличным, наивным задавать этот вопрос. А Дед - гений. Он ищет
принципиально новые пути, парадоксальные, невероятные. Поверх барьеров. Их
нельзя выдумать за столом, их надо отыскать в жизни, понимаешь? Позавчера
был у него на даче. Он выписал себе штук сто книг по философии, истории,
этнографии Индии и Китая, обложился ими с трех сторон, сидит и
конспектирует, как первокурсник. Ищет. Уверен, что все возможные
глобальные открытия предугаданы много веков назад. Думаешь, почему он так
вцепился в Зеркальщика? Потому что - "свет мой, зеркальце, скажи, да всю
правду доложи...". Откуда это взялось? Вся история цивилизации переполнена
предсказателями будущего - пророками, прорицателями, оракулами, пифиями. И
ведь угадывали, черти, не раз угадывали! А Дед сидит, чешет лысину
линейкой, приговаривает: "Нет дыма без огня! Бороться и искать..." - и
пишет, как всегда, двумя карандашами: синим - конспект, красным - свои
соображения. Анна Егоровна мне жаловалась на кухне: по двенадцать часов
сидит, как молоденький, она его гулять силой вытаскивает... Семен, скажи
честно: неужели ты допускаешь, что Дед свихнулся?
Семен убито вздохнул.
- Нет, конечно...
- Вот так-то. Ладно, едем в Романово, - Костя включил мотор. - А
Бенджамен Говард тебя подождет. И Нобелевская - тоже...
...Закладка в соц.сетях
