Жанр: Научная фантастика
Желтое облако
...ет из расщелины в
кратере. Снаряд понесется к Земле, окутает ее <желтым облаком>; разрушатся
металлы, не будет машин, приборов, связи, исчезнет двадцатый век, и люди
вернутся в далекое прошлое.
- Слушай, - злорадствует Руис. - Я еще не все сказал. Я узнал секрет
<желтого облака>... Не вздыхай, не разжалобишь меня. Мне жаль одного: не
удалось передать секрет отцу. Кое-что передал, но не все - помешала эта
красноглазая... Ты думал, Дин Руис - дурачок, обыкновенный парень,
любитель выпить, поболтать. Я окончил специальный курс...
<Что же теперь делать, как помешать ему? Слова тут бесполезны, он
одержим мыслью и жаждой мстить. И все же надо остановить его, надо
победить, шагнуть через невозможное...
- Слушай дальше, пока не наступит конец, слушай внимательно, если
хватит сил, кем скоро будет Дин Руис. Когда на Земле все исчезнет и люди
останутся с голыми руками, беспомощные, как дети, тогда, черт возьми, я
вернусь к ним. - Он помахал пистолетом. - Единственный по-настоящему
вооруженный человек! Что мне их дубины и каменные топоры? Все будут
бояться меня, для всех я - единственная и самая сильная, самая страшная
власть. Понял? Ну, надо кончать эту историю!
Кажется, снова приоткрылась дверь - Дин отвел руку от пульта. Я с
трудом приподнимаю голову, чтобы увидеть друзей. Альвины не решаются
войти. Дин не стал стрелять наугад, он приберегает патроны.
Я лежу против двери и хорошо вижу в глубине коридора лицо Ильманы.
Она порывается войти, очевидно, надеясь, что в женщину Руис стрелять не
будет. Альвины удерживают, не пускают ее. Дин не может видеть Ильманы:
пульт стоит ближе к стене, и Руису приходится смотреть наискосок.
Шагнуть через невозможное... Почему - невозможное? При виде Ильманы
мне вспомнилось то, чего наверное не знал Руис или забыл, распалясь
ожесточением.
Я зажал шею левой рукой, напряг силы.
- Ильмана, воздух, воздух! - и правой рукой показал вверх. - Прошу,
требую, это последнее... Воздух!
Дверь захлопнулась, слилась с прозрачной во всю толщину стеной. Видны
только следы пуль, словно отметки мелом.
Дин не придал моим словам значения. Он подумал, что я задыхаюсь.
- Ильмана не поможет. И никто не поможет. Воздуха захотелось! Ты все
еще жив? Ну, тогда отвечу на твой вопрос. Помнишь, ты спрашивал, что такое
Киджи. Это радист моего отца. Я отсюда разговаривал с Киджи. Сейчас его
уже нет на свете, это так же верно, как и то, что тебя через минуту-две
тоже не будет - уже не было бы, но я не хочу тратить еще одну пулю. Ну,
теперь между нами все ясно, и надо отплатить не только тебе. Вот - ручка,
которая повернет жизнь на Земле к каменному веку?
...Рядом шаги - один, два. Тишина. Я смотрю вверх. Гладкая, как
стекло, косая крыша, за ней - чернота. Я хорошо помню: по коридору у
каждой двери есть маленькая красная кнопка. В случае пожара, достаточно
нажать ее, и в комнате откроется клапан - улетучится воздух. Так объясняла
мне Ильмана. Это я хорошо помню. И знаю: сейчас чья-то рука протянулась к
кнопке - это рука не Ильманы, а Кайбола. Только он может решиться...
Скорее же, пока не поздно, пока Руис не повернул ручку на пульте!
Черный свод над крышей опускается, исчезли очертания потолка и углов.
Все сливается в неприглядное черное небо, какое раскинулось над Луной,
только без Солнца, без звезд и светящейся Земли. Прощай, Земля!
Что-то сверкнуло вверху. Там обозначился длинный клин, он
стремительно поднялся острым концом и встал, как парус. Какая-то страшная
сила распирает грудь, душит, тянет вверх... Метнулось изменившееся лицо
Руиса. Он руками хватает себя за глотку, глаза выпучены. Он кричит, но
стоит тишина. И опускается, давит чернота.
Это - смерть моя и Руиса. Это - жизнь там, на Земле, без войны и с
машинами, которые нужны человеку.
БУМЕРАНГ
1
С гор сползли тяжелые тучи. Дождя пока не было. В этот вечер на
улицах города не чувствовалось обычного оживления, пустовали театры и
кафе. Люди слушали радио, и долго, до глубокой ночи светились окна домов.
Валентин Юльевич лег спать поздно, он забылся коротким, тяжелым сном
и проснулся от болей в спине и от сосущей сердце тоски. Боль усиливалась,
она сдавила всю грудь, и трудно стало дышать.
Он не зажег света. За окном монотонно гудел лес, как большой и
далекий без ударов колокол. В жалюзи брызгали редкие капли дождя, и как
притаившийся зверь, сдержанно и протяжно вздыхал ветер.
Эта ночь предвещала скорое наступление осени с холодной сыростью и
длинными мучительными ночами. В последние годы Валентин Юльевич каждую
осень переживал очень тяжело. Он видел, как умирает природа. Оголялись
деревья, вокруг становилось черно, а рядом вздымались белые горы - там
рано выпадал снег и не таял. Валентин Юльевич всю осень жил на границе
черного с белым, и ему казалось, что эта роковая граница проходит через
его сердце - потому и боли в нем и сосущая тоска. Он радовался, когда
утром парк вдруг оказывался запорошенным снегом, и надевал лыжи. Тоска
проходила.
Валентин Юльевич чувствовал: эта осень будет для него последней.
Услышанное по радио подействовало страшнее самого тяжелого приступа
стенокардии. В конечном счете, все это к одному - он испытывал двойную
тяжесть на сердце.
Валентин Юльевич приподнялся в кровати и включил настольную лампу.
Приняв лекарство, он лег на спину и натянул одеяло до подбородка.
Тень от абажура закрыла потолок, там была пустота. Лампа освещала
торчащие вверх ступни ног и угол возле двери. Узкая цветная дорожка от
кровати до двери казалась темной с желтыми пятнами, как кожа саламандры.
Боль не утихала. Под ложечкой сосало и щемило. Под вздохи ветра за
окном кровать быстро поднималась и проваливалась в бездну, сердце
замирало. Иногда оно словно обрывалось.
Валентин Юльевич подумал, что вот так, в одиночестве, никому не
нужный, он и умрет. Эта мысль появилась, когда он посмотрел на свои
вытянутые ноги с задранными вверх ступнями. Страх смерти был сильнее боли.
Этот страх исходил не из сжимающегося в тоске сердца. Его вызвал вид
собственного тела, распластанного на кровати. Валентин Юльевич видел себя
всего - от головы до ног, ему показалось, что он лежит на смертном одре и
рядом горит свеча. Ноги одеревенели, руки безвольно простерлись вдоль
тела, подбородок выставился, нос заострился и у прикрытых глаз легли
голубоватые тени. Лицо стало восковым, усы поредели, а на щеках за одну
ночь появилась короткая щетина, словно он не брился целую неделю.
Он гнал от себя страшное видение, но мысль о смерти не отступала,
открывая новые картины. Валентин Юльевич увидел, как везут его в черном
катафалке - в углах черные точеные стойки, они поддерживают прямоугольник
крыши, по краям свисает бахрома. Лошадьми правит садовник Курт, он сидит,
выставив, как пушку, свою негнущуюся деревянную ногу. Где-то рядом -
Эльза. Она не плачет, но изредка для приличия подносит платок к сухим
глазам: лицо ее, как всегда, усталое и скорбное. Больше он никого не
узнал. По слякотной дороге шли какие-то люди, равнодушные, безглазые, с
открытыми ртами. Они отставали, терялись. Катафалк дотащился до кладбища.
Возле вырытой могилы ждал Томас с лопатой в руках. Ботинки его разбухли,
они заляпаны глиной. Он смотрит угрюмо. <Ты обманул меня, - говорит его
взгляд, - не вылечил, и я остался немым навсегда. Ты теперь тоже немой.
Сейчас я закопаю тебя этой лопатой и все - конец тебе. А я, хоть и
несчастный, но еще долго буду жить, потому что я молодой и здоровый>. Он
очень сильный, этот Томас, лицом совсем юноша, не скажешь, что ему
тридцать лет.
Никого нет на кладбище, только Томас. Куда-то исчезли старый Курт и
его жена. Кто будет провожать Валентина Юльевича Шкубина в последний путь?
Кого он вылечил, кому сделал добро? А ведь кажется старался сделать добро.
Но больные сами не хотели лечиться - это он видел, старались не принимать
лекарств. В клинике они были обеспечены бесплатным питанием, уходом.
Выписанные из нее, они, хотя и здоровые, но без работы, умерли бы от
голода, попали бы в тюрьму - погибли бы скорее, чем от болезней, с
которыми жили долгие годы.
Наука, опыты... Валентин Юльевич вначале постоянно сталкивался с
отцом, а потом много лет работал на Руиса. Каким страшным человеком он
оказался!
Жизнь прожита даром. Никто не скажет над могилой доброго слова. Нет
ни жены, ни детей. Нет родины! Он никому не нужен. Только Томас... Сейчас
он подойдет, закроет гроб и плотно прибьет крышку. Он, сильный, понесет
гроб один, и неуклюжий, уронит его. Гроб упадет в могилу торчком и
раскроется. Но Томас ничего не поправит и так закопает...
Вот он подходит с угрюмым и брезгливым выражением лица. Засучил
рукава на длинных руках...
Люди, где вы? Неужели никто не скажет прощалького слова? Какая
страшная судьба - один, последний и тот немой!.. Постой же ты, молчаливый
мститель, не закрывай! Надо попытаться, успеть сделать что-то хорошее,
доброе...
Валентин Юльевич откинул одеяло и сел в кровати, со стоном терзая на
груди рубашку. Боль жила в нем, расширялась и душила, но не о ней он
думал. Лампа, прикрытая абажуром, полуосвещенная комната, мягкие туфли
возле кровати, стакан на столике, тикающие часы, шум ветра и гудение леса
- все это он видел и слышал, но это не могло отогнать страха скорой
смерти. Она была где-то рядом, невидимая и неотступная, она чувствовалась
холодеющими ногами и руками.
Валентин Юльевич тяжело поднялся, сунул непослушные ноги в туфли,
разыскал халат и, подгоняемый страхом, выбрался в коридор. Он робко
постучал в дверь комнаты, где жили садовник и служанка.
- Фрау Эльза, фрау Эльза!
Показалась служанка в помятом чепце и в какой-то странной одежде без
рукавов.
- Что случилось, господин доктор?
Валентину Юльевичу стыдно было жаловаться на свою болезнь
полуграмотной старухе. Он сказал:
- Я, кажется, простудился. Не могу уснуть. Не согреете ли чаю?
Эльза пошла на кухню и зажгла газ. Валентин Юльевич последовал за ней
и присел возле плиты. Скоро чай был готов.
- Не выпьете ли и вы чашечку, фрау Эльза?
- Кажется, не время, - сказала старуха, кутаясь в свое ночное тряпье.
- Разве только вместе с вами.
- Берите и себе варенье, оно полезно, - на душе Валентина Юльевича
стало теплее.
- Благодарю. Я так и сделаю.
- Берите побольше, не стесняйтесь. Мы свои люди.
Эльза выпила две чашки и разоткровенничалась.
- Что я думаю, то и скажу вам, господин доктор, не обижайтесь на
старого человека. Жениться бы вам надо.
- Жениться! - удивился Валентин Юльевич и подумал: <Вот глупая
старуха>,
- Скучно жить одному.
- Вы правы. Но я уже не молод, если не сказать большего.
- Пока не поздно. Вот я приглядываюсь к фройляйн Инге. Какая она
славная!
<Глупая, глупая, скажет же такое! - думал Валентин Юльевич. -
Фройляйн Инга и я... Глупо, смешно>.
И все-таки ему стало легче. Он пошел к себе и, не ложась, стал думать
о лаборантке, но не в той связи, о чем говорила фрау Эльза. Старуха
сказала правильные слова: <Пока не поздно>, однако Валентин Юльевич отнес
их совсем к другому. Они остро напомнили о том, что передавалось вчера по
радио. <Шагнуть через невозможное>, - так думал истекающий кровью
Стебельков, и невзоможное оказалось возможным.
До рассвета просидел Валентин Юльевич, размышляя над тем, что еще не
поздно сделать. Он достал чек Руиса: Шкубин пока не предъявлял его в
банке; чек действителен в течение 10 дней - это установлено давно
международной конвенцией. Надо прежде всего вернуть чек.
Валентин Юльевич позвал санитара Томаса. Чек был вложен в конверт.
- Пойди к господину Руису и отдай ему это в руки. Непременно в руки,
- напомнил Валентин Юльевич.
Потом он подошел к окну. Вставал ясный день. Зеленые кроны, омытые
дождем, светились, и через открытую форточку пахло влагой и гнилью. Вдали
сверкали алмазные вершины гор, они учили человека постоянству и высокой
гордости. Ничего этого до сих пор не было в душе Валентина Юльевича.
Подумав, он взял телефонную трубку и позвонил профессору Дольцу.
Стебельков погиб. Есть электронный мозг, модель, машина и больше
ничего. Машина мертва от своего рождения. Семнадцать лет ожидания, надежд,
поисков. И - ничего.
Радио передавало еще что-то, но Инга слушала плохо: мешали
противоречивые мысли.
<Нет, - сказала она себе, - осталось очень многое. Был совершен
бессмертный подвиг, и хоть поздно, а все-таки узнали о нем люди, будущие
поколения обязаны своей жизнью Стебелькову>.
Каким маленьким, будничным показалось ей все, что было вокруг! Дом
Шкубина - тесная коробка с множеством перегородок. Слабо белеющие горы за
окном - холмики, освещенные невидимой луной. Все люди здесь -
состарившиеся лилипутики. Себя она увидела словно в перевернутом бинокле -
совсем маленькой девчонкой, которая в жизни еще ничего не успела сделать.
Она посмотрела в зеркало и удивилась: в ней произошла какая-то
перемена за эти несколько дней. Перемена была не только в том, что
обозначались скулы и ключицы и глаза стали большими. Во всей фигуре
угадывалась необыкновенная легкость, и Инга чувствовала себя способной
подняться и улететь куда-то далеко, далеко...
Нужно идти, немедленно идти. Она выключила свет и приоткрыла дверь. В
коридоре было тихо. Инга повернула ключ и осторожно, на носках прошла по
коридору.
Ночь брызгала редкими каплями дождя. Это была удивительная ночь! Тучи
клубились, и, озаряя волнистые края их, где-то гуляла по небу осторожная
луна. Деревья стояли черные, молчаливые, был слышен только однообразный
шум дождя.
Через ворота выйти нельзя. Что такое ворота, охраняемые полусонным
сторожем, и железная ограда? Инга готова была преодолеть, кажется, любую
преграду.
Когда глаза немного привыкли к темноте, она разглядела серую дорожку,
ведущую в глубь леса, к горам.
Инга прошла немного и услышала шум водопада. Однажды прогуливаясь по
этой дорожке, она видела горы и водопад. Для кого-то эти почти отвесные
скалы, являющиеся южной границей владений Шкубина, неприступны. Инга
верила в свои силы и ловкость. Экспедиции в тайгу и пустыни сделали ее
выносливой, а работа в горах Памира была одновременно и школой альпинизма.
Косматая лавина водопада грохотала справа, ударяясь о камни, она
кипела - тут словно полыхало серое пламя, из-под него вода текла бурлящими
струями. Инга сняла туфли и, прыгая с камня на камень, перешла речку. Вода
была холодная, как лед.
Запомнилось, что слева, там, где кирпичная ограда с высокой железной
решеткой, выставившей вверх острые пики, врезается в отвесную скалу, упало
дерево, непонятно как выросшее на голых камнях, до вершины его можно
дотянуться рукой. Цепляясь за ветви, Инга поднялась по влажной скользкой
круче метров на семь. Выше в скале была косая трещина. Надо добраться до
нее и по ней спуститься вниз. Упираясь ногами о корни дерева, Инга
нащупала вверху острый край трещины. Подняться было нетрудно. Трещина
оказалась неширокой. Инга повернулась спиной к скале, ноги упирались в
острый каменный гребень. Кругом было темно, и внизу темно - не видно ни
камней, ни железных копий решетки, лишь смутно белела серая шумливая
полоска реки.
Начался осторожный медленный спуск. Руки скользили по гладким,
отполированным дождями камням, а ноги всюду натыкались на острие - как по
зазубренному ножу шла Инга. Где-то должна же трещина выйти вниз! Уже
совсем рядом видны верхушки деревьев. Но вот трещина, сузившись, пошла
вверх. А дальше? Дальше она исчезла. Что же делать? На ступнях, кажется,
нет живого места, стоять невыносимо больно. Инга ухватилась руками за
гребень, спустила ноги, вытянулась во весь рост. Внизу - никакой опоры.
Будь что будет...
Внизу оказалась мягкая земля, покрытая густой травой. И недалеко
шумела речка. Можно умыться и освежиться. Платье было не для таких
прогулок, но грязь можно смыть водой: идет дождь, не сильный, мелкий, но
частый, стоит ли придавать этому значение? А вот ноги! Они не были
поранены, и все же ступать больно.
Город казался безлюдным. Ни один человек не повстречался. В вестибюле
<Эдельвейса> дремал старичок портье. Он протер глаза. Когда Инга назвала
имя Киджи, старичок хитровато улыбнулся, разрешил пройти в номер. Инге
было совершенно безразлично, что он подумал о ней.
Киджи догадался, каким путем Инга добралась сюда. Он вышел и позвал
портье. Старик, потирая руки, залебезил:
- Вина или чего-нибудь покрепче? Хоть и поздно, но я достану...
- Чаю или кофе, - сказал Киджи. - Только горячего и поскорее...
Вернувшись, он снял с Инги мокрые туфли и принялся растирать ноги. А
она рассказывала, что и как, по ее мнению, надо сделать.
Прежде всего - никакого шума. Надо пойти к профессору Дольцу - пусть
будет создана авторитетная комиссия из представителей Красного Креста.
Только комитет Красного Креста имеет право на беспрепятственный вход на
территорию Шкубина. Дольц пользуется здесь уважением, и сделает все
возможное. Шкубин не такой преступник, чтобы говорить о нем в местной
полиции - на это и Дольц не пойдет. Тут надо действовать тактичнее, в
рамках международной законности. Руис, конечно, опасен, но он без Шкубина
ничего не сделает. Руисом должна заняться полиция. Киджи надо позвонить в
местное полицейское управление, пусть он, как корреспондент, выразит
недоумение, почему разоблаченный перед всем миром преступник находит
спокойный приют в этом городе? Если Руиса не арестуют, то, во всяком
случае, возьмут под надзор.
Киджи во всем соглашался. После неудачного визита к Руису он понял,
что поторопился тогда и действовал опрометчиво, об этом не хотелось
вспоминать.
Инга забралась с ногами на диван. Киджи сел рядом. Они долго
обсуждали свой план. Нужно переговорить с Новосельским. Побывав у Дольца,
а затем в полиции, Киджи возьмет машину. Тут недалеко граница, за которой
социалистическая страна. Киджи сможет свободно поговорить не только с
Новосельским, но и со своей редакцией.
- Вам нельзя возвращаться к Шкубину, это опасно, - сказал Киджи, не
отрывая от Инги взгляда. В его удивительных глазах - черных с золотистыми
искорками - было столько теплоты!
- Я непременно вернусь, Лео. Пойду той же дорогой и там буду ждать
комиссию.
Обратный путь был много легче, тьма уже рассеялась и хорошо
различались внизу камни и острые пики решетки...
- Хозяин нездоров, - сказала Эльза и покачала головой. - Он не
выходит из кабинета. С ним что-то неладно.
- Надо вызвать врача.
- Господин Шкубин сам врач. Он, знаю, не захочет никого видеть. Но
вас он спрашивал.
- Я гуляла в лесу и в горах, - сказала Инга.
- Пройдите к нему.
Шкубин сидел в кабинете у раскрытого окна, ноги его были прикрыты
пледом. Руки обвисли, голова склонилась на плечо. Когда Инга вошла, он не
шевельнулся. Инга осторожно приблизилась и заглянула ему в лицо, оно было
желтым. Шкубин открыл глаза, тускло посмотрел, не двинув головой, и снова
закрыл:
<Мементо мори*>, - пробормотал он, как во сне.
_______________
* Помни о смерти (лат.)
Инга резко повернулась, она хотела позвать фрау Эльзу.
- Не надо, - сказал Шкубин. - Не уходите. Я немного отдохну, и мы
поговорим. Я только что принял лекарство...
Прошло несколько минут. Шкубин открыл глаза, подобрал руки, устало
потер лоб и еле заметно улыбнулся.
- Фройляйн! Хм... Как много наивного в жизни, которая мудра в своей
простоте. Господин доктор. Что такое господин? Слово вежливости или?.. Как
вы думаете?
Инга не знала, что сказать. Кажется, он бредил.
- Мы сегодня, очевидно, не будем работать, и я могу быть свободна? -
спросила она.
- Я опять не спал ночь. И кроме того, просто болен. Работа? Для чего?
Впрочем, есть одно дело, и я прошу вас помочь... Но не сейчас. Надо
отдохнуть. Какой удивительный день! Смотрите - белка!
Под окном, среди дубов рос орешник. В ветвях его мелькнул рыжий
огонек. Шкубин заметно оживился.
Они молча следили за белкой. Огненно рыжий зверек показался совсем
близко. Он обхватил лапками орешек в зеленой кожуре и пытался сорвать.
Плод держался крепко. Белка ударила лапками, но не сбила ореха. Пришлось
перекусить веточку зубами. Орех упал у стены напротив окна.
Шкубин потянулся, упираясь руками о кресло. Белка, конечно, заметила
человека. Интересно, осмелится ли она подойти близко? Инга смотрела то на
орех, то на Шкубина. Если человек наедине с природой меняется, чувствуя ее
красоту, и словно детское любопытство шевельнуло его душу, - значит он не
очерствел совсем и осталось еще что-то хорошее в его сердце.
Белка спустилась по стволу, юркнула в сторону, снова появилась. Она
искала орешек и увидела его. Нужно было подойти ближе к людям, и она
решилась на этот рискованный шаг. Белка метнулась вперед и замерла,
сверкая глазками. До орешка оставался один прыжок. Инга замерла. Ей
хотелось, чтобы белка не испугалась, чтобы Шкубин шумным вздохом или
движением руки не отогнал ее. Но и Шкубин затаил дыхание. Белка
подскочила, схватила свою добычу и вот уже мелькнула узким пламенем вверх.
В ветвях прошелестело и замерло.
- Смелая! - тихо сказала Инга.
- Смелость необходима. - Валентин Юльевич опустил голову. - Белка
делает запасы для своей семьи.
- Смелыми бывают не только для своей семьи, но и для других...
Шкубин поднял голову и посмотрел на нее маленькими глазами. Видно
было, что он боролся с усталостью и болью.
Шкубин тяжело опустился в кресло и вдруг сказал по-русски.
- Садитесь, Инга Ивановна, побеседуем, может быть, в последний раз.
- Простите, но... меня зовут немножко иначе, - забывшись, она
ответила тоже по-русски.
- Ну, не Ивановна, так Петровна или Михайловна, - Шкубин потянулся в
сторону, достал лекарство, положил таблетку в рот и запил водой. - Знаю
одно - вы не фройляйн. И пожалуйста, не называйте меня господином
доктором, а зовите Валентином Юльевичем, если угодно.
Инга была совершенно сбита с толку.
- Но это так странно... Что с вами произошло?
- То, что должно было произойти много раньше, Инга Ивановна.
- Михайловна, - поправила Инга.
- Спасибо. - Валентин Юльевич откинулся на спинку кресла, прикрыл
глаза. - Но лучше поздно, чем никогда. Ведь мы с вами встретились только
четыре дня назад.
<Только четыре дня, - подумала Инга. - А какие события!..>
- Я редко вижу людей, плохо знаю их, - продолжал, что-то вспоминая,
Шкубин. - Меня мальчишкой взяли за руку и увели из тех мест, которые я
любил и теперь вспоминаю, как давний сон. Повели по дороге, где по обеим
сторонам росли злые колючки, царапавшие душу, а впереди... Мне говорили,
что впереди свободный мир, счастье. Я рос, но руку мою не отпускали: ее
брал то один, то другой. Я подчинялся, и никогда не боролся против
обстоятельств. Я изучал науки, и очень поздно спохватился, увидев, что
впереди - бездна...
Вы, случайно, не знаете профессора Новосельского? Я слышал только
фамилию.
- Знаю.
- Сколько ему лет?
- Столько же, сколько и мне. Мы были однокурсниками в университете...
- Вот как! - в голосе Шкубина чувствовалось сожаление. - Да, жизнь
моя прошла, как ненужный, усилившийся дождь в ненастную погоду.
<Он не так виноват, как прямолинейно и резко рассудил Лео Киджи, -
думала Инга. - Виноваты другие... Если бы он остался у нас, тот мальчишка,
которого взяли за руку и увели, любознательный, способный, он стал бы
большим человеком>.
- Я спохватился и понял, что один, по натуре инертный, не смогу
повернуть. И впервые более внимательно присмотрелся к человеку, от
которого ждал помощи. - Шкубин глянул на Ингу с грустной улыбкой, кивнул
ей головой и опять закрыл глаза. - В другое время я остался бы
безразличен. Кто вы и откуда? На этот раз обстоятельства сложились лучше,
и мне нужно было воспользоваться ими. Мне необходим был человек, который
сам смог бы предотвратить беду. Я не верил в свои силы. Сегодня я
разговаривал о вас с профессором Дольцем.
- Как же вы могли согласиться служить Руису? - воскликнула Инга.
- Трагедия таких людей, как я, в том, что возле них не было друзей,
как вы, - это я хорошо понял, хотя и очень поздно. Связь с Патом Руисом -
длинная история, - вздохнул Валентин Юльевич. - Не хочется вспоминать. У
меня остались силы только для одного дела... Я вам верю, вы имеете
основание не верить мне, но, надеюсь, поможете мне произвести земные
расчеты...
- Что вы задумали? - строго спросила Инга.
- Нет, не с собой покончить... Это придет само собой, скоро. -
Валентин Юльевич говорил спокойно, с тихой улыбкой. - Я врач и знаю.
Вмешательства не потребуется... Уничтожу все, чего достиг, ибо это не
нужно людям, а ученый обязан служить только им.
Он проглотил еще одну таблетку, вытер бледное вспотевшее лицо.
Инга встала.
- Что нужно сделать?
- Пойдите с фрау Эльзой вниз, в лабораторию, закройте плотно все
окна. Если окажутся щели, заклейте бумагой. Затем пошлите фрау Эльзу
наверх - здесь нужно закрыть вытяжную трубу, - и сами отверните кран на
шланге баллона, понимаете? Сделав это, быстро выйдите из лаборатории и
закройте дверь. Под ней остается щель - закройте
...Закладка в соц.сетях
