Жанр: Научная фантастика
Ступай к муравью (сборник)
...ни скорее посчитают тебя сумасшедшим, чем
помогут тебе.
Боюсь, мне это не всегда удавалось. Я не раз замечал, что Мартин странно
поглядывает на меня. Один раз даже спросил меня:
- Как ты себя чувствуешь, старик?
Но самое страшное случилось позднее, когда он потянулся левой рукой за
сельдереем. Я увидел золотое кольцо-печатку у него на безымянном пальце, и это
поразило меня. Дело в тем, что у Мартина на левой руке не было мизинца и
безымянного пальца. Он их потерял во время войны в 1945 году где-то в боях у
Рейна.
- Боже мой! - невольно воскликнул я.
Он повернулся ко мне.
- Какого черта, старик, что стряслось? Ты побелел как полотно!
- Твоя рука... - пролепетал я.
Он с удивлением посмотрел на руку, потом на меня.
- По-моему, все в порядке, - сказал он, и глаза его испытующе сузились.
- Но... Но ведь ты потерял два пальца на войне!
У него брови поползли вверх от удивления, затем он нахмурился. В глазах сквозила
озабоченность.
- Ты что-то путаешь, старик! Ведь война кончилась еще до моего рождения.
Ну после этого в моей голове поплыл туман, а когда он прошел, я полулежал в
большом кресле. Мартин сидел рядом и наставлял меня такими словами:
- Итак, старик, прими мой совет. Топай-ка ты к врачу сегодня же. Наверное, ты
перебрал малость. Как ни смешно - за мозгами тоже нужно присматривать. А теперь
мне надо бежать, обещал. Только смотри не откладывай! Дай мне знать, как пойдут
дела.
И он ушел.
Я расслабился в кресле. Как ни странно, я чувствовал себя самим собой в большей
степени, чем за все время после того, как пришел в сознание на тротуаре Риджентстрит.
Как будто сильнейший удар выбил меня из состояния замешательства, и
теперь мозги приходили в порядок... Я был рад, что отделался от Мартина и мог
спокойно подумать.
Я осмотрелся вокруг. Я не был членом клуба и плохо представлял расположение и
обстановку дома. И все же обстановка казалась мне несколько необычной. Ковры,
освещение - все было другим, чем я видел в последний раз.
Народу было немного. Двое беседовали в углу зала, трое дремали, и еще двое
читали газеты. Никто не обратил на меня внимания. Я подошел к столу с газетами и
журналами и вернулся в кресло, взяв "Нью Стейшн", датированную 22 января 1953
года. Передовая призывала для прекращения безработицы национализировать средства
транспорта в качестве первого шага по передаче в руки народа средств
производства. Это вызвало во мне чувства, похожие на ностальгию. Я перевернул
страницу и, просматривая статьи, был удивлен скудостью их содержания. Я
обрадовался, найдя раздел "Современное обозрение". Среди других вопросов,
которых касался обзор, было упоминание о важных физических экспериментальных
работах, проводимых в Германии. Опасения обозревателя, разделяемые, видимо,
некоторыми видными учеными, сводились к следующему: в настоящее время почти нет
сомнений в теоретической возможности ядерного расщепления. Предлагаемые же
методы управления этой реакцией слабы и ненадежны. Имеется угроза цепной
реакции, которая может вызвать катастрофу космических масштабов. Консорциум, в
котором принимают участие знаменитые ученые, писатели и деятели искусства,
собирается обратиться в Лигу наций с жалобой на правительство Германии, которое
во имя всего человечества должно прекратить свои безрассудные эксперименты...
Так, так!...
Мало- помалу, словно в тумане, кое-что начинало проясняться... Совсем неясными
оставались все "как" и "почему", -я еще не имел своей разумной концепции о
случившемся. Но я уже понимал, что предположительно могло произойти. Даже мне
все представлялось противоречивым, может быть, оттого, что я знал, что случайный
нейтрон при одних условиях захватывается атомом урана, а при других - нет... Это,
конечно, противоречит Эйнштейну и его теории относительности, которая, как вы
знаете, отрицает возможность абсолютного определения движения и, следовательно,
приводит к идее четырехмерной пространственно-временной системы измерений. И
поскольку вы не можете определить движение элементов континуума, любой образ или
картина движения должна быть по сути своей иррациональной или иллюзорной, а
потому и последствия не поддаются строгому определению и могут быть различны.
Однако там, где исходные факторы близки или похожи, то есть состоят из
одинаковых элементов, скажем, атомов, находящихся в примерно одинаковых
соотношениях, можно ожидать и похожих последствий. Они, конечно, никогда не
будут идентичными, в противном случае определение движения было бы возможно.
Но они могут оказаться весьма схожими и, выражаясь языком специальной теории
относительности Эйнштейна, - "доступными для рассмотрения и могут быть в
дальнейшем описаны с помощью системы близких друг к другу определителей".
Иными словами, хотя бы одно из бесконечных обстоятельств, которое мы относим по
времени, например, к 1953 году, должно произойти еще где-то в континууме. Оно
существует только относительно определенного наблюдателя и появляется в
одинаковых опосредствованиях с окружающим для нескольких наблюдателей,
занимающих похожий (в комбинации пространства и времени) угол зрения или
координаты отсчета. Однако заметим, что, поскольку два наблюдателя не могут быть
совсем идентичными, каждый из них должен по-разному воспринимать прошлое,
настоящее и будущее. Следовательно, все, что воспринимает каждый наблюдатель,
возникает на базе его отношений к континууму и действительно существует только
для него одного. Таким образом, я пришел к пониманию того, что произошло, а
именно: каким-то образом - я еще не догадывался каким - я был переведен в
положение другого наблюдателя, координаты и угол зрения которого были отличными
от моих, но не настолько, чтобы окружающее было совсем недоступна моему
пониманию. Другими словами, мой двойник жил в мире, реальном для него, так же
как я жил в своем мире, пока не случилась эта удивительная рокировка,
позволившая мне наблюдать его мир со свойственный ему восприятием прошлого и
будущего, вместо тех, в который привык я. Поймите, ведь это кажется так просто,
когда все обдумаешь, но я, конечно, не мог сначала охватить все в целом и
сформулировать это для себя сразу. Но в своих рассуждениях близко подошел к
пониманию отношений меня и моего двойника и решил, что, несмотря на всю
невероятность происшедшего, мои мозги, по крайней мере, в порядке. Беда была в
том, что они попали в непривычную обстановку, что они воспринимали то, что не
было адресовано им, - как приемник, настроенный на чужую волну. Это было
неудобно, плохо, но все же намного лучше, чем испорченный приемник. И я понял
наконец хотя бы это.
Я сидел там довольно долго, пытаясь вообразить, что мне делать, пока не
кончилась пачка сигарет "Маринер". Тогда я поднялся и пошел к телефону.
Сначала я позвонил в "Электро-физикал индастри Ко". Никакого ответа. Я заглянул
для верности в телефонный справочник. Номер оказался совсем другим. Я набрал
номер, попросил "1-33", но, подумав, назвал свой отдел. "О! Вам нужен 59!" -
ответила телефонистка и соединила меня. Кто-то ответил, и я сказал: "Позовите
мистера Колина Трэффорда!" - "Простите, - ответила девушка, - я не могу найти
этой фамилии в списках".
Я повесил трубку. Стало очевидно, что я не работаю в институте. Поразмыслив
минуту, я позвонил к себе на Уормстер. Бодрый голос ответил тут же: "Уникальные
пояса и корсеты". Я опустил трубку.
Я поискал в справочнике себя. Нашел: "Трэффорд, Колин У. 54 Хогарт Корт, Дачис
Гарденс, С. У. 7. СЛАва 67021". Я набрал номер. Телефон на том конце звонил, но
никто не снимал трубку.
Я вышел из телефонной будки, соображая, что делать дальше. Странно чувствовать
себя иностранцем в своем городе, потерять ориентировку и не иметь даже комнаты в
гостинице.
Подумав еще с минуту, я решил, что вернее и логичней всего поступать так, как
поступил бы здешний Колин Трэффорд.
Если он не работает в институте, то, по крайней мере, у него есть дом, куда он
может направить свои стопы!...
Хогарт Корт - прекрасный жилой квартал. Упругий ковер и цветочные узоры по
потолку и стенам украшали вестибюль моего дома. Швейцара не оказалось, и я
прошел прямо в лифт. Дом производил впечатление маловатого для того, чтобы
вместить в себя пятьдесят четыре квартиры, и я нажал верхнюю кнопку, предполагая
попасть на свой этаж. Выйдя из лифта, я увидел прямо перед собой квартиру N54. Я
вынул связку ключей, выбрал, на мой взгляд, подходящий и угадал.
Сразу же за дверью оказалась маленькая передняя. Ничего особенного: белые с
давленым рисунком обои. Коричневый на весь пол ковер, столик с телефоном и
вазой, в ней немного цветов. Зеркало в приятной золоченой оправе. Рядом со
столиком жесткое кресло. В коридорчик выходило несколько дверей. Я подождал.
- Алло! - позвал я громко и повторил несколько тише: - Алло, есть кто дома?
Никто не ответил. Я закрыл за собой дверь. Что дальше? А, да что там, ведь я
был, да и есть, Колин Трэффорд! Я снял пальто. Оказалось, что положить его
некуда. Заметил стенной шкаф. Там висело несколько вещей - мужских и женских.
Повесил пальто туда же.
Я решил посмотреть, что собой представляет квартира. Не буду описывать всю
обстановку, но в целом это была славная квартира и по размерам больше, чем мне
сначала показалось. Хорошо и продуманно обставленная, без излишней
экстравагантности, но и не бедно, - вое в ней свидетельствовало о вкусе хозяев.
Правда, отличном от моего. Но что такое вкус? Либо дань времени, либо утонченное
отклонение от нормы. Я почувствовал здесь второе. Но стиль показался странным, и
потому не очень привлекательным.
Забавно выглядела кухня. Под краном в нише раковина без отделения для мойки
посуды, без обычной сушилки, никакого распылителя на кране. Пакет с мыльным
порошком. Нет пластмассовых щеток для мытья посуды или других приспособлений для
смешивания напитков. Электрическая старомодная плита, забавная панель освещения
в три квадратных фута, вделанная в стену...
Гостиная просторная, с удобными креслами. В конструкции мебели ни единой тонкой
детали в виде прута или рейки. Большая, витиевато украшенная радиола. На панели
управления никаких признаков приема частотно-модулированных радиопередач.
Освещение, как и в кухне, световыми, плоскими, похожими на стеклянные вафли
панелями, установленными на стойках или вделанными в стены. Телевизора нет.
Я обошел всю квартиру. Женская спальня обставлена строго. Двуспальные кровати,
ванная в мягких светлых тонах, дополнительная спальня с небольшой двуспальной
кроватью. И так далее. Больше всего меня заинтересовала комната в конце
коридора. Подобие кабинета. Одна стена сплошь занята полками с книгами.
Некоторые книги, особенно старые, я знал, другие видел впервые. Просторное
кресло, кресло поменьше, у окна - широкий, покрытый кожей письменный стол. В
окно сквозь голые ветви деревьев смотрело огромное пространство облаков и неба.
На столе пишущая машинка, прикрытая легким чехлом, передвижная настольная лампа,
несколько пачек бумаги, пачка сигарет, металлическая пепельница, пустая и
чистая, и фотопортрет в кожаной рамке.
Я внимательно рассмотрел фотографию. Очаровательная женщина. Ей можно было дать
двадцать четыре - двадцать пять лет. Интеллигентное, совсем незнакомое
жизнерадостное лицо, на которое хотелось смотреть и смотреть.
Слева у стола стояла тумбочка, а на ней застекленная этажерка с восемью
вертикальными секциями для книг. Книги были в ярких суперобложках и выглядели
новыми. Справа стояла та самая, что я видел утром в магазине Хатгарда - "Юные
дни жизни".
Остальные также принадлежали перу Колина Трэффорда. Я сел в кресло и некоторое
время рассматривал их сквозь стекло. Затем с трепетным любопытством взял и
открыл "Юные дни жизни"...
Звук открываемой ключом двери я услышал примерно через полчаса. Я решил, что
лучше показаться самому, чем быть неожиданно обнаруженным. Я открыл дверь
кабинета: в конце коридора у столика я увидел женщину в замшевом полудлинном
плаще, она складывала на столик принесенные свертки. На звук шагов она повернула
ко мне голову. Это была она, правда, не в том настроении, что на фото. Когда я
подошел, она взглянула на меня с удивлением. В выражении ее лица не было и
подобия доброго приветствия любящей жены.
- О! - сказала она. - Ты дома? Что случилось?
- Случилось? - повторил я, пытаясь поддержать разговор.
- Ну насколько я понимаю, у тебя в это время назначена одна из столь важных
встреч с Дикки, - сказала она с усмешкой.
- О! Ах это... да. Ему пришлось отложить это свидание, - растерянно промямлил я в
ответ.
Она спокойно осмотрела меня. Очень странно, подумал я.
Я стоял, уставившись на нее. Не зная, что делать, сожалея о том, что не подумал
заранее о неизбежной встрече. Дурак, не попытался даже узнать ее имя, вместо
того чтобы читать "Юные дни жизни". Было ясно, что и сказал я что-то не то и
невпопад. Кроме того, ее реакция на мой ответ совсем выбила меня из равновесия.
Такого со мной никогда не случалось... Когда тебе тридцать три, попасть в такое
безнадежно дурацкое положение нелегко и далеко не так приятно.
Так мы стояли, уставившись друг на друга: она неодобрительно-хмуро, я - пытаясь
совладать со своей растерянностью и не в силах вымолвить слова.
Она начала медленно расстегивать плащ. Уверенности ей тоже не хватало.
- Если... - начала она.
Но в этот момент зазвонил телефон. Казалось, довольная отсрочкой, она подняла
трубку. В тишине я различил женский голос, спрашивающий Колина.
- Да, - сказала она. - Он здесь.
И она протянула мне трубку, с любопытством глядя на меня.
- Хэлло, Колин слушает, - произнес я.
- О, в самом деле, - ответил голос. - Разрешите спросить почему?
- Э-э... я не вполне... - начал я, но она прервала.
- Слушай, Колин. Я уже битый час жду тебя, полагая, что если ты не можешь
прийти, то догадаешься хоть позвонить. Теперь выясняется, что ты торчишь дома.
Очень мило, дорогой!
- Я... Кто это? Кто говорит? - Это все, что я мог сказать. Я скорее почувствовал,
чем увидел, как молодая женщина рядом замерла, наполовину сняв плащ.
- О, ради бога, - в трубке звучало раздражение. - Что это за глупая игра? Кто
это, как ты думаешь?
- Это я как раз и пытаюсь выяснить! - сказал я.
- О, перестань паясничать, Колин... Это ты потому, что Оттилия рядом? Готова
поспорить, что это так, а ты идиот. Она первая подняла трубку, так что прекрасно
знает, что это я.
- Так, может, мне лучше спросить ее, кто вы? - предложил я.
- О, ты и впрямь туп как олух. Иди и отоспись. - Она, очевидно, бросила трубку,
и телефон замолк.
Я, в свою очередь, положил трубку. Молодая женщина смотрела на меня в
замешательстве. Она, разумеется, слышала все, что говорилось по телефону, почти
так же ясно, как я. Она отвернулась, медленно сняла плащ и не спеша повесила его
в шкаф. Когда с этим было покончено, она снова повернулась ко мне.
- Не могу понять, - сказала она, - может быть, ты и в самом деле обалдел? Что
все это значит? Что натворила драгоценная Дикки?
- Дикки? - спросил я, желая узнать побольше. Легкая морщинка между ее бровей
стала глубже.
- О Колин, неужели ты думаешь, что я до сего времени не узнаю голос Дикки по
телефону?
Это была моя грубейшая ошибка. Действительно, трудно представить себе, что можно
не отличить по голосу мужчину от женщины. И поскольку мне не хотелось казаться
спятившим, я должен был разрядить обстановку.
- Слушай, не пройти ли нам в гостиную. Мне нужно кое-что рассказать тебе! -
предложил я.
Я сел в кресло и задумался - с чего начать? Если бы даже мне самому было ясно
все, что произошло, - задача была не из легких. Но как доказать ей, что, хоть я
и обладаю физической оболочкой Колина Трэффорда и сам являюсь Колином
Трэффордом, все же я не тот Колин Трэффорд, который написал книги и женат на
ней, что я всего лишь разновидность Колина Трэффорда из другого альтернативного
мира? Необходимо было придумать какой-то подход, чтобы объяснение не привело к
немедленному вызову врача-психиатра.
- Итак, что ты скажешь? - снова спросила она.
- Это трудно объяснить. - Я сознательно медлил.
- Конечно, трудно! - сказала она без тени одобрения и добавила: - Было бы,
наверное, легче, если бы ты не смотрел на меня. Так. И мне было бы лучше.
- Со мною произошли весьма странные превращения, - начал я.
- О дорогой, опять?! - воскликнула она. - Чего ты хочешь - моего сочувствия или
еще чего-нибудь?
Я остановился, несколько смешавшись.
- А что, разве с ним это случалось в раньше? - спросил я.
Она холодно взглянула на меня.
- "С ним"? С кем "с ним"? Мне казалось, ты говорил о себе? А я имела в виду на
этот раз Дикки, а перед этим - Фрэнсис, а перед ней Люси... А теперь самый
странный и удивительный отказ от Дикки... По-твоему, мне нечему удивляться?
Я быстро и много узнавал о своем двойнике. Но что мне до него - он из другого
мира. Я сделал попытку продолжить объяснение:
- Нет, ты не понимаешь. Речь идет совсем о другом.
- Конечно, я не понимаю. Разве жены способны понимать? У вас всегда все другое.
Ну да ладно, если все это для вас так важно... - и она начала подниматься с
кресла.
- О, не уходи, пожалуйста! - с волнением сказал я.
Она сдерживалась, рассматривая меня. Морщинка появилась снова.
- Нет! Я думаю, мне тебя не понять. Наконец, я не смогу...
Она продолжала вглядываться в меня с тревогой и, как мне показалось, с некоторой
неуверенностью.
Когда вы ищете понимания, сочувствия, обращаться к человеку в безличной форме
нельзя. Но если вы не знаете, как обратиться - "дорогая", "моя хорошая", просто
во имени или ласково, с детским уменьшительным именем - ваше дело совсем дрянь,
особенно если вы и раньше не понимали друг друга.
- Оттилия, милая, - начал я и сразу понял, что это была непривычная для нее
форма обращения. Ее глаза мгновенно расширились, но я пошел напролом: - Это
совсем не то, о чем ты думаешь, ни капельки. Дело в том, что я, ну, в общем, не
совсем тот человек...
Она снова приняла свой тон.
- Довольно странно, но мне порой казалось то же самое, - сказала она, - и я
припоминаю, что ты говорил что-то подобное не раз и раньше. Ну хорошо, позволь
продолжить вместо тебя. Итак, ты не тот человек, за кого я вышла замуж, и тебе
нужен развод, и ты, наверное, боишься, что муж Дикки подаст в суд и будет
скандал? Или... О господи, как мне надоело все это...
- Нет, нет! - в отчаянии воскликнул я. - Совсем, совсем не то. Наберись,
пожалуйста, терпения. Эти вещи объяснить чрезвычайно трудно...
Я помолчал, наблюдая за ней. Она смотрела на меня, и, хотя морщина не
разгладилась, глаза выражали скорее усталость, чем недовольство.
- Что же случилось с тобой?... - напомнила она.
- Это я и хочу рассказать тебе.
Но я сомневался, слушает ли она. Глаза ее вдруг расширились, она отвела взгляд.
- Нет! - словно выдохнула она. - Нет и нет!
Казалось, она вот-вот заплачет. Она плотно сжала коленями свои ладони и
прошептала:
- О нет, о, будь милостив, боже - нет! Только не нужно опять... Да хватит же
терзать меня!... Не надо... не надо!
Она вскочила и, прежде чем я успел подняться с кресла, выбежала из комнаты.
Колин Трэффорд умолк, закурил новую сигарету и повременил немного, прежде чем
продолжать:
- Итак, вы, наверное, уже поняли, что миссис Трэффорд была урожденной Оттилией
Харшом. Родилась она в 1928 году, а замуж вышла в 1949-м. Ее отец погиб в
авиационной катастрофе в 1938 году. Я не помню, к сожалению, чтобы она называла
отца по имени. Если бы я знал, что вернусь в этот мир, я бы расспросил и записал
массу событий и имен. Но, увы, я не мог предполагать, что подобное невероятное
превращение может случиться дважды...
Я сделал все возможное, и не только для удовлетворения своего любопытства, чтобы
установить время, когда произошел раскол миров. Должна была быть, как я понимаю,
некоторая исходная точка, когда, может быть, случайно произошли основные
события. Поиск этой точки приблизил бы нас к определению того момента, когда был
расщеплен сам элемент времени и время стало течь уже по двум различным каналам.
Может, такое происходит всегда, но мы этого просто не замечаем. Непрерывное
раздвоение одного измерения на неопределенное количество каналов приводит к
незаметным вариациям обстановки в одних случаях и к заметным - в других. Может
быть, такие случайные разветвления в истории и привели к поражению Александра
Македонского, разбитого персами, к победе Ганнибала, к тому, что Цезарь не
перешел Рубикон. Бесконечное множество случайных расхождений и обратных
самопроизвольных соединений потоков времени... Кто знает? Может, и вся вселенная,
которую мы теперь знаем, - это результат комбинации случайных совпадений. А
почему бы и нет? Но я не смог достаточно точно определить, когда произошло
расщепление времени в моем случае.
Это было, представляется мне, где-то в конце 1926-го, начале 1927 года. Позднее
не могло быть, исходя, из сравнения дат различных событий, записи о которых
имелись.
Именно в это время что-то произошло или, наоборот, не произошло из того, что
должно было произойти. Это привело помимо всего прочего к тому, что Гитлер не
пришел к власти, что не было второй мировой войны, и это задержало осуществление
расщепления ядра.
Для меня, как я уже сказал, все это было тогда не более чем любопытно. Все мои
непосредственные действия и мысли были заняты главным для меня, вы понимаете -
Оттилией.
Вы знаете, я был женат и обожал свою жену. Мы были, как говорится, счастливой
парой, и я никогда не сомневался в этом, пока... пока со мною не случилось всего
этого.
Я не хочу ничего сказать против Деллы, и, думаю, она была вполне счастлива, но я
несказанно благодарен одному - что все это случилось уже не при ее жизни. Она
так никогда и не узнала, что была для меня "не той женщиной".
И Оттилия вышла замуж не за того человека... Или лучше сказать - она не встретила
предназначенного именно ей человека. Она влюбилась в другого. И вначале, нет
сомнения, он тоже любил ее. Но через год она почувствовала не только любовь, но
и ненависть к нему. Ее Колин Трэффорд выглядел совершенно как я - вплоть до
шрама на большом пальце левой руки, изуродованной электрическим вентилятором.
Это доказывало, что до 1926-1927 годов он был собственно мной.
Я понимал, что общими у нас были и некоторые манеры, и голос. Мы отличались
запасом слов и произношением, как я заметил, прослушивая его голос на
магнитофоне. Была разница и в других незначительных деталях - манере
причесываться, подстригать усы. Но было ясно, что я - это он и он - это я. У
него были те же родители, та же наследственность, та же биография. И, если я
правильно определил время превращения, мы должны были иметь одинаковые
воспоминания, по крайней мере, до пятилетнего возраста. Позднее уже
прослеживались различия. Окружение или жизненный опыт привели постепенно к
заметной разнице.
Мне кажется это объяснение логичным, как по-вашему? Ведь жизнь всегда начинается
похоже, и только позднее человек меняется под воздействием среды. Как все
происходило с этим, другим, Колином Трэффордом, я не знаю, на мне было немного
больно прослеживать развитие моего второго "я", как будто я разглядывал себя в
постепенно и неожиданно искривляющихся зеркалах.
Была какая-то сдержанность и осторожность, ожидание чего-то в глазах и голосе
Оттилии, когда она рассказывала мне о нем. Более того: через несколько дней я
внимательно прочел книги, написанные Трэффордом. Ранние произведения не вызывали
неприязни. Но последующие правились все меньше и меньше.
Без сомнения, все растущее внимание к извращениям и описания все большего числа
жестокостей свидетельствовали о расчете на сенсацию, а следовательно, на успех
книги.
Более того, с каждой книгой мое имя на обложках печаталось все более крупным
шрифтом.
Я обнаружил и последние рукописи. Я бы мог издать их, но я знал, что не стану
этого делать. Уж если бы я решил продолжать литературную карьеру, я написал бы
свою книгу. В любом случае мне не нужно было беспокоиться о куске хлеба на
жизнь: все, что касалось войны, могло дать большие доходы. Достижения в области
физики, известные мне, обгоняли их знания на целое поколение. Если они и имели
радар, то он, видимо, пока что был засекречен военными. Моих знаний было
достаточно, чтобы прослыть гением и обеспечить свое будущее, как я хотел. Стоило
захотеть.
Он улыбнулся, встряхнул головой и продолжал:
- Поскольку первый шок прошел, и я начал разбираться в происшедшем, причин для
особых тревог не было, я наконец встретил Оттилию и потому ни о чем не жалел.
Нужно было лишь приспособиться к обстановке. В общем, было полезно настроиться в
поведении на предвоенные годы. В деталях трудно было разобраться: тут и
неузнанные тобой знакомые, и приятели, которые не узнавали тебя. У всех
неизвестное тебе прошлое: кое у кого из них мужья и жены, которых я знал, у
некоторых - совсем неожиданные партнеры.
Бывали удивительные случаи. За стойкой бара в отеле Гайд-парка я встретил
бармена - кудрявого весельчака, которого я видел в последний раз мертвым с
простреленной навылет головой. Я видел и Деллу, мою жену, выходящей из ресторана
под руку с каким-то долговязым типом. Она выглядела веселой, и мне было не по
себе, когда она безучастно посмотрела на меня как на постороннего. Мне казалось
в тот момент, что оба мы привидения. Но было радостно, что она жива-здорова и
пережила свой смертный час 1951 года хотя бы в этом измерении.
Наибольшую неловкость я испытывал, когда встречался с незнакомыми людьми,
которых, как потом оказывалось, я должен был знать. Круг знакомых моего двойника
был обширен и удивителен. Я уже подумывал, не объявить ли себя психически
нездоровым, перетрудившимся - это бы мне помогло при встречах с людьми.
И единственная вещь, которая не пришла тогда мне в голову, - это возможность еще
одного сдвига времен, но на этот раз в обратном направлении.
Впрочем, я рад, что тогда не додумался до этого. Иначе были бы испорчены три
самых счастливых недели моей жизни
...Закладка в соц.сетях
