Жанр: Научная фантастика
Встреча на далеком меридиане
...знь привыкшему к сдержанному
английскому "you", казалось, что она целует и ласкает его; но, изо всех
сил стараясь справиться с волнением, он смог выдавить из себя только
безжизненное "Да, я знаю" по-английски, потому что за ним неотступно
следили карие глаза Гончарова.
- Я не могла не поговорить с тобой до твоего отъезда, - скороговоркой
продолжала Валя. - Через несколько минут будет посадка на самолет.
Эти слова, сильнее, чем все, что говорил Гончаров, заставили его
почувствовать, что угроза ее отъезда реальна, неотвратима; ему хотелось
крикнуть: "Где ты, Валя? Где ты? Я хочу быть с тобой!", - но в горле у
него застрял комок, и слова "Я рад, что вы мне позвонили" прозвучали
довольно спокойно.
Валя помолчала - она наконец догадалась, в чем дело.
- Вы не один?
- Да.
- О!.. - послышался в трубке замирающий вздох, проникнутый горьким
разочарованием, но затем она горячо заговорила: - Ну и пусть! Тогда я сама
скажу все, что хочу. Вы понимаете, почему я должна ехать, правда? Все это
так для меня трудно! О, Ник, Ник! Я просто не могла больше выдержать, хоть
и прикидывалась мужественной. Я люблю вас, Ник. Я хочу сказать вам это,
прежде чем уеду. Я люблю вас. Пожалуйста, не говорите ничего. А я говорю
это, потому что не могу иначе. У меня переполнено сердце. Но я не хотела
оставаться в Москве и видеть, как вы уезжаете.
Слушая ее, Ник прикрыл глаза и заслонил их ладонью.
- Но видите ли, я не уезжаю, - тихо сказал он. Гончаров по-прежнему не
сводил с него взгляда.
- Что? - воскликнула она в смятении. - Что вы говорите, Ник, милый? Вы
не уезжаете в четверг? - У нее не хватало дыхания. - Сколько вы еще здесь
пробудете?
- На сколько дней я остаюсь? - спросил он Гончарова, не выказывая
кипевшего в нем гнева.
Гончаров пожал плечами.
- Посмотрим, что вам поставят в паспорте. Да не все ли равно? -
небрежно произнес он. - Скажите ей, что закажете билет еще раз, когда
придет время, вот и все.
- Я еще не знаю, - сказал Ник в трубку. - Вероятно, недели две.
- Только?.. Я не успею вернуться. Но я... - Она всхлипнула. - Я
_должна_ ехать. Это _очень_ важно для меня. Все так считают, и они правы,
но... - Она зашептала какие-то ласковые слова, которым его не учили на
уроках русского языка; он слегка опустил голову и напряг все мускулы лица,
чтобы спрятать жегшие ему глаза неудержимые слезы.
- Прощай, мой дорогой, - упавшим голосом торопливо сказала она. - Я...
я не могу говорить. Не могу! Все стоят возле будки, смотрят на меня и
удивляются. Надо бежать. Может, мне написать тебе?
- Да, пожалуйста, - произнес он. - Очень прошу.
- Люблю тебя, - еще раз сказала она. - Люблю! - и сразу повесила
трубку.
А Ник все еще прижимал к уху замолкшую телефонную трубку, стараясь
овладеть собой. Жжение в глазах постепенно проходило, дышать стало легче.
- До свиданья, - сказал он в молчавшую трубку и глубоко перевел
дыхание.
Гончаров, усмехнувшись, покачал головой.
- И все это из-за какого-то билета на самолет! Ну ладно, позвоните мне
вечером.
- Я приду, - медленно сказал Ник, не подымая глаз. - Я только что
сообразил, что буду свободен.
Гончаров, остановился у двери; Ник почувствовал, что он удивленно
обернулся и смотрит на него, начиная о чем-то догадываться, но не
двигается с места.
- Вот как, - негромко сказал Гончаров; тон его не оставлял сомнений,
что он все понял. - Очень хорошо. Приходите в восемь.
Гончаров сам открыл ему дверь; он был без пиджака, в рубашке с открытым
воротом; ботинки он сменил на сандалии. На лице его была едва заметная,
почти рассеянная улыбка; слегка взмахнув рукой, он сделал насмешливо
церемонный жест, приглашая Ника войти.
- Мне думается, на правах давнего знакомства я могу принять вас
по-домашнему, - сказал он. - В домашнем костюме, за домашним ужином, и
поговорим мы с вами запросто. - Он провел Ника в большую комнату и
остановился, заложив руки в карманы. - Что вам можно предложить вместо
полагающегося у вас коктейля?
Ник выразил желание выпить рюмку водки. Гончаров холодно, но с веселым
недоумением следил, как он пьет.
- Никогда мне не понять, как у вас могут так пить, - сказал он. - Вы
прихлебываете водку, словно англичанин - чай. Вас интересует самый процесс
питья, а нас - результат. Ну, все равно, - снисходительно махнул он рукой.
- Угощайтесь.
Ему, очевидно, не очень хотелось разговаривать - он был слишком занят
своими мыслями. Он достал несколько пластинок, на которые пал его
случайный выбор, и включил радиолу. В комнате запрыгали звуки
штраусовского "Перпетуум мобиле", и Гончаров поморщился от несоответствия
этой музыки его настроению. Он поставил следующую пластинку - это оказался
Оффенбах, который тоже был прерван на полутакте; потом зазвучал Дебюсси -
выяснилось, что и он не подходит. Наконец, Гончаров остановился на чем-то,
совсем незнакомом Нику, - это была медленная, расплывчатая мелодия,
исполняемая струнными инструментами, простая, как шелест дождя. Гончаров
слушал, словно позабыв о госте. Потом долил полупустую рюмку Ника и поднял
свою.
- За взаимное просвещение, - кратко сказал он. Дотронувшись краем своей
рюмки до рюмки Ника, он осушил ее.
Ужин был простой: селедка, вареный картофель, жареное мясо, черный хлеб
и масло. На столе стояли стаканы, большой чайник, незамысловатый пирог и
никелированный электрический самовар.
- Над чем вы намерены работать после этого? - спросил наконец Гончаров.
Вопрос был случайный - на самом деле мысли его были заняты чем-то совсем
иным.
- После чего? - спросил Ник.
Гончаров сделал неопределенный жест.
- Ну, когда мы уладим это. У вас уже намечены дальнейшие опыты?
- Пока нет, - сказал Ник. - Я надеялся, что результаты вашего опыта,
каковы бы они ни были, подскажут дальнейшие шаги.
- Это как-то на вас не похоже, - заметил Гончаров и потянулся через
стол за куском хлеба. - Мне казалось, у вас должна всегда быть обширная
программа на несколько лет вперед.
- Правильно, должна, - согласился Ник, - но у меня ее нет. Впервые у
меня нет никакой программы. Времена важных наземных опытов с космическими
лучами уже прошли. Такие опыты, какие ставим мы с вами, гораздо лучше
проводить в космосе с помощью спутников, ракет и зондов. Вы готовы к
этому?
- Почему бы нет? - сказал Гончаров, как бы удивившись такому вопросу. -
А вы?
- Технически - да, - ответил Ник. - Морально - нет, и я даже не
представляю себе почему. Мы ставим опыты в воздушных шарах, на высоте
девяносто тысяч футов. Лично для меня это стало уже шаблонным. Но шагнуть
с нашей планеты в космическое пространство - это совсем другое дело:
словно сначала надо преодолеть какое-то промежуточное звено.
- В физике? - удивленно спросил Гончаров.
- Нет Во мне, во всем мире, в людях. Смотрите, какая нелепость - мы с
вами беспокоимся о согласовании событий, случившихся на расстоянии ста
световых лет от нас. Наши правительства не могут договориться по поводу
обстоятельств, от которых нас отделяет одна тридцатая световой секунды!
- Но ведь мы как ученые и как личности должны быть головным отрядом в
области исследований, представляющих общий интерес. Правительства к нам
прислушаются. Иного выхода не будет.
- Вы в этом уверены?
- Уверен так же, как в том, что сижу вот здесь. - Он исподлобья
взглянул на Ника. - А вы - нет?
Я хотел бы обладать такой же уверенностью. Быть может, я не вижу того,
что ясно остальным, потому что в свое время был ослеплен вспышкой света
неимоверной силы. С другой стороны, быть может, благодаря этому свету я
вижу некоторые вещи гораздо отчетливее, чем большинство людей. Скажите
мне, если можете, - спросил он в упор, - приходилось вам видеть атомный
взрыв? Мне пришлось, и я говорю вам об этом прямо. Мы с вами сидим здесь с
глазу на глаз, быть может нарушая какие-то указания службы безопасности,
но мне наплевать. Ведь то, где я был и что я тогда делал, - никакая не
тайна.
- Да, это не тайна, - медленно произнес Гончаров. - Я читал официальный
отчет Смита о работе по применению атомной энергии; среди участников
несколько раз упоминалось и ваше имя. Вы должны понять, что у нас пока нет
официального отчета о нашей работе, в котором назывались бы имена
участников. - Нахмурившись, он налил, себе вина. - Скажите, вам непременно
хочется говорить об этом? - осторожно осведомился он. - Дело в том, что
мне - не хочется.
- Я, собственно, говорю о себе, а не о вас, - сказал Ник. - Впрочем,
меня давно занимает вопрос, пришлось ли нам - просто как людям - испытать
в этом смысле одно и то же. Вот и все. Мне хотелось бы знать: много ли
общего в том, что нам с вами довелось пережить?
Гончаров глубоко вздохнул и, сложив руки, переплел пальцы.
- По-моему, мы с вами очень разные люди и вне своих лабораторий живем
разной жизнью. И история обернулась к нам разными своими сторонами. В
нашем уравнении движения общим является, пожалуй, только один параметр.
Однако мы с вами сидим здесь, и оба одинаково хотим пить после съеденной
нами селедки, оба ждем одного и того же телефонного звонка...
- Ждем звонка?
- Да, ждем звонка, - спокойно сказал Гончаров. - Я распорядился, чтобы
они позвонили, как только "ТУ" приземлится в Тбилиси, и сообщили, кто их
встретил. Коган обещал вылететь за ними, но, насколько я знаю, сейчас он
не совсем здоров. - Он взглянул на часы. - Они должны позвонить с минуты
на минуту, если только "ТУ" не запоздал. Или если их еще никто не
встретил.
- А если Коган так болен, что не мог приехать за ними?
- Вполне вероятно, что он настолько болен, что вообще не может ничего
делать. А это повлечет за собою коренные изменения в наших планах. Нам
остается только ждать, - сказал он. - Ждать и разговаривать. О том, что
общего мы пережили или не пережили в жизни. Но что переживает в своей
жизни человек? Он рождается, растет, работает, потом умирает...
- Вы забыли о браке.
- И это тоже у нас с вами происходило совсем по-разному. Видите ли, моя
жена... - Он запнулся. - Мне сейчас еще слишком трудно говорить об этом, -
отрывисто сказал он. - Я никогда о ней не рассказываю.
- Тогда не надо.
- Слишком трудно, - повторил он. - И это даже странно... Ничего в ней
не было выдающегося - ни внешности, ни особых достоинств; я бы даже не
сказал, что это была самая умная женщина, которую я знал. И все же то, что
я в ней нашел... то, что нас связало, было настолько глубоким, настолько
личным, что это почти нельзя определить. Это можно только чувствовать, и
для меня этого было больше чем достаточно. Мне кажется, такого у меня уже
не может быть ни с какой другой женщиной. - Он поднял на Ника искренний,
страдальческий взгляд. - Я даже и не надеюсь на это.
- Я бы, например, не мог сказать, чего именно я ищу в женщине, -
заметил Ник. - Сколько вы прожили вместе, после того как ее освободили?
Гончаров быстро взглянул на него.
- Вы об этом знаете?
- Да, мне говорили. И: как всегда в таких случаях, мне кое-что в вас
стало понятнее, но зато напрашиваются другие вопросы.
Гончаров не обратил внимания на этот намек.
- Это было весьма необычное время в нашей истории, которое никогда не
должно повториться, - сказал он решительно. - Множеству людей оно обошлось
чересчур дорого.
- Я был бы переполнен ненавистью, если бы что-либо подобное случилось с
человеком, которого я люблю.
- Я и был переполнен ненавистью, - твердо сказал Гончаров. - Откуда вы
взяли, что у меня нет ненависти? Я всю свою жизнь буду ненавидеть то зло,
которое вошло тогда в нашу жизнь.
- Но все же вы работаете...
- Вам, наверно, не понять, как все это с нами было. Почему я не должен
работать? Вы же работаете, а ведь сознаете вы это или нет, но вы тоже
полны ненависти, хотя и другого рода. И эта ненависть так сильна, что
почти парализует вас. Я свою ненависть направил на нечто определенное. Я
ненавидел зло, те конкретные дела, которые творились у нас в стране, и
людей, которые их совершали. Я ненавидел зло, которое так меня страшило.
Для человека с чистой совестью так унизительно все время чего-то бояться!
Но вы должны понять, что наряду со злом было много хорошего. И хорошее не
делалось хуже оттого, что рядом существовало плохое, так же как и плохое
не становилось лучше от соседства с хорошим. Быть верным самому себе - вот
в чем нельзя было идти на уступки. Часто и в мое нутро заползал червь
страха. Изо дня в день я ждал, что меня могут арестовать. Я не был уверен,
что дело, которое начато утром, не придется прервать к вечеру. Засыпая, я
всегда мог ожидать, что ночью меня поднимут с постели.
- Как же вы могли так жить?
- А как живете вы там, у себя? Я жил потому, что в душе был уверен:
настанет время, когда все это кончится. Что бы я себе ни говорил, какая бы
ярость во мне ни бушевала, эта уверенность пропитывала все мое существо,
как кислород пропитывает землю, по которой мы ходим. И я оказался прав.
Она вернулась, и пусть мы прожили с ней только год, все же у нас был хоть
этот год. И если того большого, что было у нас с нею, уже не может быть у
меня ни с какой другой женщиной, что ж, пусть будет меньшее. Ненамного
меньше, - упрямо добавил он. - Но точно такого же быть не может и не
должно.
Раздался телефонный звонок, и Гончаров вскочил из-за стола.
- Слава богу! - воскликнул он по-русски. - Наконец-то!
Телефон находился в передней, поэтому до Ника доносилась лишь некая
скороговорка. Через несколько минут Гончаров стукнул трубкой о рычажок и
вошел в комнату, нахмуренный и мрачный.
- Коган не приехал, прислал кого-то вместо себя. Они не узнают, что с
ним, пока не доберутся до станции, то есть до завтрашнего утра. Но, может,
дорога займет и больше. В горах сильный буран.
- А если он не в состоянии работать?
Гончаров бросил на него острый взгляд.
- Тогда придется ехать кому-нибудь другому.
- Кому же?
- Кому? - сухо повторил Гончаров. - Мне, разумеется. Само собой, -
продолжал он, тщательно выбирая слова, - это значит, что мы будем
вынуждены отказаться от наших планов. Или же я тут договорюсь о том, чтобы
вы продолжали работу в мое отсутствие, если вы все еще намерены остаться.
Ник умышленно промолчал, затягивая паузу: мысль о том, что его опять
хотят отстранить, привела его в холодное бешенство. Он выждал, пока
Гончаров не взглянул на него.
- Я остаюсь, - сказал Ник.
- Как вам угодно.
- И я хотел бы поехать с вами.
- В горы? Это невозможно.
- Вы обещали показать мне станцию. За этим я и приехал.
Гончаров развел руками, как бы желая сказать, что настаивать
бесполезно.
- Ведь вы обещали, - бесстрастно сказал Ник, решив не сдаваться. - Это
для меня очень важно. В вас чувствуется та уверенность, которую я уже
утратил. А мне она необходима.
- Уверенность? - Гончаров окинул его злым, но недоверчивым взглядом. -
Вы в своем уме? У меня вот-вот полетит к чертям вся моя трехлетняя работа,
а вы толкуете о какой-то уверенности.
- Да. Потому что, как бы ни сложились обстоятельства, вы не отступитесь
и вас не остановишь.
Гончаров раздраженно махнул рукой.
- Вы не сможете работать в тамошних условиях, - сказал он. -
Предупреждаю - обстановка там далеко не комфортабельная.
- Да кто гонится за комфортом, черт возьми? То, чего я ищу, в миллион
раз важнее, и вы это знаете!
Лицо Гончарова чуть смягчилось, но через секунду опять стало суровым.
- Я поговорю о вас, - сказал он, но тон его не обещал ничего, кроме
отсрочки отказа. - Завтра поезжайте в Дубну, посмотрите циклотрон и
лаборатории. Это я могу устроить без особого труда - два-три телефонных
звонка и все. До Дубны всего восемьдесят миль на машине; там будут рады
повидаться с вами и поговорить. Давайте денек отдохнем друг от друга. А
когда вернетесь, я уже получу ответ насчет вас.
- Тот ответ, который вы мне в свое время обещали?
- Я вам ничего не обещал. Но вы должны помнить, - сказал он с внезапным
гневом, который, видимо, подавлял в себе много дней, - должны помнить -
если вы поедете, то поедете работать. И ни за чем больше. Только работать.
- Что же там может быть, кроме работы?
- Валя, - резко сказал Гончаров.
- По-моему, нам сейчас не стоит говорить о Вале.
- Нет, стоит, - твердо сказал Гончаров. - Я _должен_ говорить о ней.
Она молодая девушка, вот в чем дело. У нее нет опыта, который мог бы
подсказать ей, как вести себя с таким человеком, как вы. Это не мое дело,
но вместе с тем все-таки мое. Я за нее в ответе. Послушайте! - вдруг
вспыхнул он, и в голосе его слышалось: "я люблю ее, люблю", но произнес он
совсем другие слова: - Эта девушка еще нигде не бывала, ничего не видела.
Вы объездили полмира. Для вас сейчас, кроме вашей работы, ничто не имеет
особого значения. Разумеется, очень приятно проводить время в обществе
красивой девушки, но ведь вам все равно, видитесь вы с ней или нет. А для
нее это значит очень много. Она впечатлительна, ее надо оберегать. Она...
- Он оборвал себя и устало потер рукою лицо. - Ах, да к черту! - сказал он
по-русски. - Простите, я погорячился. Но, видите ли, я обязан все
замечать... - Он положил руку ему на плечо. - Слушайте, друг мой, вы
должны меня извинить. Я немного расстроен; мне еще надо звонить в
несколько мест. Завтра утром за вами заедет институтская машина и отвезет
вас в Дубну. Постарайтесь выехать в семь тридцать, самое позднее - в
восемь. К вашему возвращению, как я уже сказал, будет получен ответ. - Тон
его совершенно изменился и стал приветливым. - И еще вот что: могу сказать
вам, что у нас есть физики, своими глазами видевшие атомный взрыв, и это
не вселило в них отчаяния. Нисколько!
Ник покачал головой.
- У меня на родине тоже есть такие физики, - сказал он. - Но я знаю
только, какое впечатление это произвело на меня и каково сознавать, что ты
помогал этому делу. Что касается Вали, то я решительно отказываюсь
говорить о ней и моем отношении ко всему этому и могу сказать только одно,
Митя: я хочу поехать в горы, чтобы работать вместе с вами. Работать, вот и
все!
- Ладно, Ник, - спокойно ответил Гончаров. - А я могу сказать, что
постараюсь... И я действительно постараюсь!
Сидя на кровати, Ник снял галстук и начал расстегивать рубашку, как
вдруг зазвонил телефон. Он взял трубку, продолжая расстегивать пуговицы, -
он был уверен, что звонит Гончаров насчет завтрашней поездки в Дубну, - и,
когда в трубке послышался мучительно знакомый теплый голос, он не сразу
узнал его и только через несколько мгновений, вздрогнув от неожиданности,
понял, кто это.
- Анни? - не веря себе, спросил он.
- Ну конечно! - засмеялась она, немного смущенная тем, что он ее не
узнал. - Я прилетела в Москву сегодня около девяти вечера и с тех пор
звоню тебе каждые полчаса. Ник, нам необходимо поговорить до твоего
отъезда! Прошу тебя!
Все эти долгие недели, пока ее не было, он, не желая в том признаваться
даже самому себе, носил в душе горькую обиду, но потом постепенно
смирился; теперь же, когда Анни снова была здесь, хоть и не рядом, вся его
злость вспыхнула с прежней силой.
- Прошу тебя, Ник, - повторила она. - Когда ты уезжаешь?
- Уезжаю? Куда? - спросил он, не сразу поняв, о чем она: ведь с тех
пор, пока она уехала с Хэншелом, столько всего произошло. Когда он
сообразил, что она имеет в виду, ему захотелось грубо выругать ее, но он
сказал только: - Сейчас я жду, разрешат ли мне лететь на Кавказ и
поработать там.
Невозможно было не заметить отчужденности в его голосе. Он сам это
почувствовал, но другим тоном говорить с Анни не мог, а притворяться не
было смысла. Ему нечего сказать ей, не в чем оправдываться. Он решил не
вступать в объяснения, но не успел подумать об этом, как тотчас же
какие-то затаенные чувства взяли в нем верх и у него стремительно
вырвались негодующие слова:
- Почему ты мне не писала? Почему не позвонила? За все время от тебя -
ни слова! Ни единого слова!
- Ник, дорогой, пожалуйста, поверь мне, я чуть не сошла с ума, стараясь
прийти к какому-то решению, - тихим покаянным голосом отвечала она на его
атаку. - Ах, не сердись на меня, Ник! Пожалуйста! Я писала тебе письма и
сразу же их рвала. Я заказывала разговор с тобой и отменяла прежде, чем
меня успевали соединить. Но что бы я ни собиралась сказать, мне нужно было
сказать тебе это лично, до твоего отъезда, поэтому я и вернулась. Если
сейчас для тебя не очень поздно, может, ты приедешь ко мне?..
Месяц назад он помчался бы к ней даже за час до рассвета, но теперь
злость встала стеной между ним и его готовностью откликнуться на ее зов.
Он был в таком смятении, что не мог выговорить ни слова.
- ...или у тебя на утро назначено какое-нибудь дело? - продолжала Анни,
чтобы нарушить молчание, которое, впрочем, было неполным, потому что в
трубке переговаривались отдаленные голоса, проникшие из соседних линий
городской телефонной сети. Их неясное бормотанье покрывал тоненький голос,
который, казалось, принадлежал человечку ростом в дюйм. Он, как игрушка,
пищал по-русски: "Ты мне не говори! Я знаю, что я ей сказал! Я знаю, что я
ей сказал!"
- Рано утром я уезжаю в Дубну, - произнес наконец Ник.
- Понимаю, - ответила она и помолчала, а в это время маленький
человечек пронзительно пропищал: "Хоть он мне и брат, а все равно сукин
сын!"
- Тогда, если хочешь, я сейчас приеду к тебе, - сказала Анни.
- Нет, - резко бросил Ник, но тут же смягчился: - Я приеду к тебе. Еще
не поздно. Буду через полчаса.
Но его резкий отказ и холодный тон сделали свое дело, и Анни со
спокойным достоинством, без всякого, впрочем, упрека и так же ласково
сказала:
- Пожалуй, все-таки лучше отложить до завтра. Я не посмотрела на часы.
До завтра, Ник.
- Я приеду, - настаивал он. - Еще совсем не поздно.
- Нет, поздно, и станет совсем уж поздно, если мы начнем разговаривать.
Нет, - продолжала она, - тебе нельзя ехать туда не выспавшись. Ты должен
быть в форме. Приходи завтра вечером, когда вернешься в Москву.
- Но я не знаю, когда я вернусь.
- Это безразлично, - сказала Анни, и Ник почувствовал, что ее теперь не
уговоришь. - Я буду ждать. И, пожалуйста, не сердись на меня.
Он положил трубку с тревожным ощущением, что, выиграв одно очко,
потерял неизмеримо больше.
Он думал о ней всю дорогу до Дубны, сам не зная, рад он ее возвращению
в Москву или нет. За время ее отсутствия жизнь его пошла по иному руслу и
переплелась с жизнью других людей.
В Дубне Ника встретили сердечно, но по-деловому, и он почувствовал
облегчение оттого, что может говорить о физике без всякой личной
подоплеки, чего давно уже не бывало у него с Гончаровым. Здесь жалели лишь
о том, что он так скоро уезжает, но тем более торопились повести его в
лаборатории, познакомить с научными сотрудниками и показать, чем они
занимаются. Нику и самому не терпелось начать - так не терпелось, что он
только через некоторое время заметил, что, кроме сердечности, здесь было и
нечто другое, проявлявшееся в быстрых испытующих и любопытных взглядах,
которые он ловил на себе, в случайно перехваченных им полуулыбках,
которыми обменивались окружающие, в затаенных вопросах, которые как бы
носились в воздухе, но так и не были высказаны. У него появилось то же
чувство, что и в день его рождения, у Гончарова: как будто, перед самым
его приездом о нем судачили, только здесь все это было как-то мрачнее, а
почему - Ник не мог определить.
Руководители в этом не участвовали - они были безупречно корректны. Их
интересовало прежде всего впечатление Ника от всего виденного, а также
возникавшие у него вопросы, но он безошибочно чувствовал, что эта странная
атмосфера окружает его и в циклотронных лабораториях, где ему показали
пятнадцать различных экспериментов, проводимых одновременно, и в огромном,
похожем на просторную пещеру здании в дальнем конце участка, где шли
последние работы по монтажу синхрофазотрона. Ник ощущал это, спускаясь и
подымаясь по ажурным железным лесенкам и галерейкам, перекрещивающимся в
полумраке высокого над плоским гигантским полым кольцом из стали, латуни,
меди и стекла, которое должно было создавать частицы с энергией в десять
миллиардов электрон-вольт.
К трем часам, когда Ника пригласили к обеду и он сел во главе длинного
стола среди местных руководителей и приезжих советских ученых, он уже еле
справлялся с острым ощущением неловкости, хотя обстановка была очень
комфортабельна - в чистой столовой было много воздуха и света из длинного
ряда окон, светлое дерево и синий плюш с бахромой, сверкающие приборы,
безупречно белые салфетки в синих граненых бокалах. За столом шел
разговор, который на первый взгляд мог показаться непринужденным; он как
будто бесцельно перескакивал от ядерных реакций к охоте на крупного зверя
в Арктике, от альпинизма к музыке и снова к физике, пока наконец Нику не
задали прямой вопрос. И тогда он тотчас же понял, что вся эта беседа была
не чем иным, как хорошо замаскированной словесной борьбой между теми, кому
хотелось задать этот вопрос сразу же, и теми, кто с не меньшей решимостью
удерживал их, считая, что гостя не следует ставить в неловкое положение.
Но все эти дипломатические ухищрения оказались напрасными: человек, так
ловко задавший этот вопрос, был в Дубне таким же гостем, как и Ник, а о
важности его вопроса Ник догадался по тому, как внезапно сти
...Закладка в соц.сетях
