Жанр: Научная фантастика
Кстати о Долорес
...тся на благородном
союзе двоих людей, против всех третьих лиц, против всех искушений извне. И
в любви должна быть улыбка. Так я думал тогда. Так, пожалуй, считаю и
доныне в глубине души. И все еще не знаю, почему супружеские отношения не
могли бы основываться на этом принципе.
Конечно, это удается не всем. Но есть такие, которые достигают этого. Я
делал все, что было в моих силах, чтобы собственную жизнь устроить на этот
лад. В течение тринадцати лет. Невозможно поверить, что это тянулось целых
тринадцать лет! Бывают супружества, которым дано соединить две жизни
воедино. Мне это не дано. С каждым днем усилия мои становятся все более
бесплодными, а жизнь тем временем уходит безвозвратно.
4
До того как на моем горизонте появилась Долорес, я пылко мечтал о
близости, мечтал о жене, увы, воображаемой: ведь я был убежден, что образ,
созданный в моих мечтаниях, едва ли воплотится в повседневности.
Я делал вид, что чуждаюсь женщин, а в действительности, как бы вопреки
самому себе, присматривался к ним с какой-то безрассудной, какой-то
фантастической надеждой. К случайным интрижкам я старался относиться с
некоторой долей юмора и цинизма. А тем временем Судьба со свойственным ей
веселым злорадством вела меня и Долорес по перепутьям света, пока мы не
встретились.
К нашей компании в отеле "Мальта и Сиракузы" принадлежал мой кузен,
живописец Джон Уилбек, страстно сочувствующий каждому, кто ему это
позволял; его новая жена Виргиния, Том Гэдсби, уже тогда, как и теперь,
выдающийся кинорежиссер, некая молодая, но чрезвычайно платиновая
блондинка (не помню, как ее звали), постоянно пререкающаяся с Томом,
наконец, романистка миссис Пирчер со своим супругом мистером Родберри.
(Пирчер - это был ее литературный псевдоним, который пережил уже двух
предшествующих мужей.) Мы ели за одним столом и держались вместе на пляже.
Но мы не составляли замкнутого кружка, охотно завязывали знакомства и
допускали новых людей в нашу среду. Так, например, помню трех юных девиц,
путешествующих якобы ради ознакомления с шедеврами искусства, а по сути
дела, в поисках впечатлений. Две из них были обязаны своим благосостоянием
тому, что братья их погибли на войне. Было много симпатичных молодых
людей, чьи лица стерлись в моей памяти. Был некий маленький хитрющий
человечек с очень высоким лбом и ощетинившейся во все стороны бородой,
отдельные волоски которой, будучи друг с другом на ножах, выглядели так,
как будто бы хотели держаться поодаль от физиономии, усиленно ненавидимой
ими, но навеки к ним приклеенной. Бородач писал как будто биографию
Стендаля, или Достоевского, или кого-то еще в том же роде. Мы беседовали о
литературе, впрочем, чаще говорили другие, а я, как скромный издатель,
прислушивался; мы разговаривали также об искусстве, о социализме и о
социологии, а точнее сказать, о вопросах пола; мы свободно сплетничали и
дискутировали в самом что ни на есть интеллектуальном и психоаналитическом
духе о себе самих и о каждом, кто попадался нам по пути. И мы много
купались, играли в волейбол, пили коктейль, ездили в казино в Буль,
совершали экскурсии в Ниццу и ели, в Канн - и ели, в Сен-Поль де Ванс, и в
Канье, и в Шато Мадрид, и в курзал в одном месте, и в курзал в другом; и
всюду, где только было возможно, купались и ели и тому подобное прочее! Во
Франции великолепно купается. Никто из нас не был ни пьяницей, ни
присяжным игроком, почти все прибыли сюда для краткого трехнедельного
отдыха. По вечерам, однако, в полнолуние, мы любили прогуливаться парами,
и мой кузен Джон смотрел тогда на меня во все глаза, а глаза у него были
большие и серые, и за моей спиной шепотом рассказывал историю моего
разбитого сердца, восхваляя мою искренность и великодушие. В то же время,
однако, он вполне отдавал должное Алисе. Все это развлекало меня: таков уж
я от природы, и все-таки я чувствовал себя немного выбитым из колеи.
Никогда прежде я не бывал на Ривьере. Я знал только прифронтовую зону
Франции. Здесь, на юге, все мне казалось прелестным, но как бы не на своем
месте; престранными казались мне даже бугенвилии, ползущие по стенам: мне
все чудилось, будто эти гирлянды, окрашенные пурпурным анилином, извлекли
с кладбища и поразвешали кругом расторопные ажаны; странными казались и
дрожащие кипарисы. Мне нравилось слушать, как листья пальм, вывезенных из
более жарких областей, трепещут и шумят на ветру. Я полюбил австралийские
эвкалипты, их тут полно, как сорной травы; они прижились в этих краях и
чувствуют себя на французском побережье совсем как дома, совсем как
американские туристы. Мне нравились здешние легкие напитки, так непохожие
на мрачное британское пойло, и бесчисленные кабачки, куда более веселые,
чем английские злачные места. Радовали глаз разноцветные домики: желтые,
лиловые, голубые и цвета бычьей крови (порой на них бывали заплаты
чуть-чуть иного оттенка); и меня смешили удивительные здешние
дворняги-ублюдки; их генеалогия была крайне запутана - истинные
четвероногие головоломки! Я выдумал даже наивную игру: пытался разгадать
их усложненную генеалогию и придумывал названия новых пород:
пойнт-мастифов, ирландских лягавых, спаньелекитайских терьеров... Не буду
перечислять здесь все мои тогдашние невинные забавы; я вспоминаю о них
только, чтобы показать, сколь мало я был достоин нежного сочувствия моего
кузена Джона. Я, быть может, заинтересовался бы, впрочем, не слишком
искренне, какой-нибудь из высокохудожественных барышень, но они были до
того похожи друг на друга, что я с трудом их различал. Одна была рыжая,
другая - черноволосая и смуглая, а третья - бледная, и, несмотря на это,
они были совершенно на одно лицо. Все три девицы совершенно одинаково
смеялись, роняли совершенно одинаковые интеллигентные замечания, одинаково
издавали возгласы удивления и одинаково хихикали (это была эпоха, когда
юные создания "хихикали от восторга"), одним словом, они владели всем
своим добром совместно, как три Парки - одним глазом. У меня было
впечатление, что они носят попеременно одни и те же коротенькие юбочки,
спортивные брючки, черные и голубые пижамы, ошеломляюще декольтированные
блузки и исполинские береты. Я побаивался, что они считают меня увальнем и
недотепой в делах любви. Это ужасное чувство для уважающего себя,
преисполненного добрых намерений отдыхающего молодого человека, но я
ничего не мог с этим поделать. Мне случилось, правда, однажды вечером
довольно основательно облобызать и потискать одну из них, прежде чем нам
помешали, но в это время было так темно, что я не знаю, кто была моя
партнерша: рыжая, смуглая или бледная; в атмосфере, которая там царила,
это не имело особого значения. Наутро все три выглядели поцелованными и
измятыми. Возможно, что и они не ведали, которую из них тискали и целовали
в тот вечер.
Долорес появилась в отеле-пансионе "Мальта и Сиракузы" в образе гораздо
более индивидуализированном, чем эта тройня; кроме того, она была старше
их лет на пять-шесть и в лице ее уже тогда выражалось столь характерное
для нее несколько наигранное оживление. Сначала я увидел только ее
грациозную, стройную спину и чрезвычайно изысканную шляпку; в этот момент
Долорес весьма увлеченно торговалась с хозяйкой отеля мадам Гук. Фрейляйн
Кеттнер стояла за ее спиной, кроткая, но решительно во всем с ней
согласная. "А теперь, - говорила Долорес высоким певучим голоском, который
мне впоследствии пришлось узнать даже слишком хорошо. - А теперь,
поскольку мы вдвоем, я ожидаю от вас, мадам, дальнейшей скидки..."
Я прошмыгнул мимо них как можно быстрее, ибо заметил тревогу во взоре
мадам Гук. Она явно опасалась, что я подслушал, как она позорно идет на
уступки, и сейчас вот внезапно присоединюсь к этим двум незамужним особам
с криком: "Теперь нас уже трое, стало быть, вам, мадам, придется еще
сбавить цену!"
В тот вечер Долорес вызвала подлинную сенсацию в столовой. Никогда
прежде мне не случалось видеть, чтобы кого-нибудь не замечали столь
демонстративно и с такой натугой. Одета она была чрезвычайно изысканно, но
настолько индивидуально, как будто она следовала какой-то неведомой моде и
была щеголихой из иной галактики. Вопреки общепринятым в отеле "Мальта и
Сиракузы" обычаям, она была вся увешана побрякушками, а лицо ее было
невероятно размалевано, и супруга Джона высказала даже гипотезу, что это,
должно быть, беглянка из какого-нибудь гарема. "Армянка", - рассудила
миссис Пирчер. "Во всяком случае, нечто восточное", - изрек мистер
Родберри. "Нечто _трагическое_ у нее в выражении лица", - шепнул кузен
Джон, разнюхавший новый объект для своего сострадания. "Но абсолютно
нефотогенична", - заявил Том Гэдсби, и платиновая блондинка, услышав этот
приговор, на глазах расцвела.
Компаньонка Долорес не вызвала никаких комментариев. Это была
обыкновеннейшая швейцарская немочка, особа, которая может ехать куда
угодно и делать что угодно, не вызывая ничьих замечаний.
Долорес признала необходимым покритиковать меню, но разговаривала с
метрдотелем так тихо, что за нашим Столиком никто не расслышал ее слов. На
какое-то время мы занялись обедом. Мне напомнил о Долорес мой кузен,
неожиданно толкнув меня локтем. Долорес извлекла из сумочки лорнет и
разглядывала общество в зале с выражением сдержанного неодобрения. Лорнет
- штука настолько старомодная, что Долорес, лорнирующая нас, выглядела по
контрасту удивительно молодо и забавно. Впечатления свои она поверяла
фрейляйн Кеттнер почти громогласно, и не было сомнения, что ей хочется
быть услышанной окружающими. Отель, обед и все общество - весьма
банальное. Именно этого она и искала. Здесь она сможет отдохнуть. Ничто не
будет волновать ее. Наконец она обретет желанный покой. Лорнетка сверкала,
как прожектор, обегая зал, потом она задержалась на смежной с нами группе.
Задержалась на кузене Джоне. Задержалась на мне. Длилось это довольно
долго. Потом она вполголоса сказала что-то своей компаньонке, и фрейляйн
Кеттнер тоже взглянула на меня. Она разглядывала меня так, как, должно
быть, ботаник из швейцарских немцев разглядывает необыкновенный вид
цветка. "Будь проклято бабье бесстыдство! - подумал я. - По какому праву
они вгоняют меня в краску?.."
Обе дамы покинули зал, прежде чем мы поднялись из-за стола. Когда они
проходили мимо нас, я услышал тихое бренчание браслетов и почуял веяние
духов, - так хорошо знакомый мне теперь запах жасмина. В те невинные
времена я еще не знал даже, что это жасмин.
- Кто бы это мог быть? - спросил Родберри, глядя вслед фигурам,
исчезающим в голубом сумраке. - Надо порасспросить мадам Гук.
- Эта женщина много страдала, - сказал мой кузен Джон.
Уже день-два спустя обнаружилось, что Долорес твердо намерена
флиртовать со мной. Я ложно представил бы свою роль в этой маленькой
драме, если бы не писал об этом деле в чуть пошловатых выражениях. Все
ведь началось именно так, как начинаются наиболее банальные приключения в
отелях и на океанских пароходах. Я не помню уже теперь, при каких
обстоятельствах мы разговорились, знаю только, что обе новоприбывшие дамы
свели знакомство с нашим обществом в мое отсутствие. Утром на пляже я
внезапно увидел миссис Пирчер, растянувшуюся в шезлонге, а слева и справа
от нее - Долорес и фрейляйн Кеттнер, тоже в шезлонгах. Мелодичный голосок,
которому было предназначено звенеть в моих ушах в течение последующих
тринадцати лет, вещал: "Большинство женщин не имеет цели в жизни. Жизнь
женщины - это непрерывная цепь мелочей". Если Долорес и не употребила
именно этих слов, то, во всяком случае, с уверенностью можно сказать, что
она говорила нечто весьма похожее. Тут же я наткнулся на головастика с
бородой, как щетка, о котором я уже упоминал. Он, кажется, переводил нечто
очень умственное.
- Знаете ли вы, что в нашем пансионе поселилась египетская принцесса? -
спросил он.
- Не потому ли она носят турецкие шальвары и золоченые бабуши? -
осведомился я.
- С первого взгляда я понял, что она происходит с Востока.
Однако он ошибался. Это было не совсем так. Восточное в ней было только
относительным и благоприобретенным. Что до меня, то у меня поначалу было
впечатление, что родина Долорес расположена никак не восточнее Франции. Я
считал ее оборотистой француженкой, может быть, с известным социальным
положением, чем-то средним между, скажем, натурщицей и торгующей в лавке
племянницей парфюмерщика или антиквара с какой-нибудь душной парижской
улочки. Есть в Париже торговцы, прикрывающие лысины расшитыми фесками и
прогуливающиеся в шлепанцах по боковым, пахнущим сандалом улочкам, где
Запад смешивается с Востоком, где все "Парижские тайны" все еще кажутся
исполненными вероятия. А скорее даже она была родом из Марселя. Я никогда
не был в Марселе, но много слышал об этом городе, и он казался мне местом,
вполне приемлемым в качестве родины Долорес.
Оказалось, что я тоже не угадал истины. Ибо в действительности Долорес
родилась в княжестве Монако и была законной дочерью некоего шотландского
джентльмена. Жизнь этого шотландца растрачивалась в тщетных попытках
проникнуть в казино в Монте-Карло (он натыкался на известные формальные
трудности) прежде, чем супруга успеет конфисковать его ежеквартальный
доход. Впрочем, и предками по женской линии Долорес имела основание
гордиться. Мать ее происходила из весьма аристократической армянской семьи
(это обстоятельство меня несколько огорошило, ибо я впервые узнал, что у
армян есть своя аристократия) и была хозяйка прижимистая, но скорее
энергичная, чем умелая. Супружество это, по-видимому, не было ни
счастливым, ни несчастным, но попросту неслаженным. Возможно, что эта пара
ссорилась бы с большим остервенением, если бы они яснее понимали, что
именно каждый из них считает французским языком. Полагаю, что готовили в
этом доме хорошо, хотя обедали когда попало. Словом, это было одно из тех
роковых столкновений Востока с Западом, которые приводят к совершеннейшей
неразберихе, и Долорес в сравнительно нежном возрасте взбунтовалась против
отчаянного хаоса, царившего в родительском доме.
Гены, унаследованные от шотландских предков, систематичных и
уравновешенных пуритан, в сочетании с армянской смекалкой должны были
непременно сделать ее первой ученицей, а потом педагогом, секретаршей или
литераторшей. Но необычайно разношерстное, с точки зрения расовой и
социальной, окружение в многоязычной школе, которую она посещала, да и
вообще вся тамошняя атмосфера, мужчины, которых случай ставил на ее пути,
и прежде всего то, что мы называем "зовом плоти", - все это толкало ее к
романтическим похождениям, возбуждало в ней стремление к переменам и
странствиям. Высшей точкой ее карьеры стал в некотором роде законный брак
с абсолютно доподлинным египетским принцем, который буквально через год
после свадьбы сломал себе шею во время автомобильных гонок, оставив
Долорес в крайне стесненных финансовых обстоятельствах. Некоторое время
она колебалась, стать ли ей монахиней, или сиделкой, или, может быть,
приняться за сочинение "Романа моей жизни" или еще за что-нибудь иное.
Глубоко убежденная в исключительности своего ума и в своих литературных и
художественных дарованиях, она хваталась за все и в конце концов ничего не
сделала. Она одевалась, как одалиска, не потому, что чувствовала какое-то
призвание к гаремной жизни, а просто потому, что испытывала тягу к
романтическим авантюрам.
Я не могу уже теперь припомнить в точности, произошло ли наше первое
нежное свидание по моей инициативе и при каких обстоятельствах оно
произошло, ибо память у меня точная, но не мелочная. Память моя готова на
все, чтобы только сделать мне приятное. У нее совершенно иной характер,
чем у других свойств моего ума. Очень возможно, что я содействовал нашему
сближению в большей мере, чем это мне теперь вспоминается. Молодой,
здоровый и к тому же бездельничающий мужчина не особенно расположен
сопротивляться искушениям, а одинокая женщина, сама стремящаяся к
сближению, по-видимому, казалась мне куда более многообещающим объектом,
чем неразлучная троица девиц. Я пишу об этом в несколько пошлых
выражениях, но так оно и было.
Только очень дряхлый или совсем уж никчемный мужчина склонен
сомневаться в искренности лестных для него уверений, если слышит их из уст
женщины, которая ему нравится. Стало быть, я верил всему, что Долорес
рассказывала мне среди тамарисков в сиянии заката или в лунные ночи на
морском берегу. Фрейляйн Кеттнер держалась обычно на почтительном
расстоянии от нас, беседуя с маленьким переводчиком, который проявлял
охоту быть в нашем обществе. Долорес изъяснялась по-английски абсолютно
бегло, с некоторым налетом шотландского диалекта и с легчайшим французским
акцентом. Эту беглую английскую речь я и слушаю вот уже тринадцать лет с
известными перерывами на сон, прием пищи и мгновения страсти. Говорила она
преимущественно о себе, красноречиво, пространно и живописно, а если время
от времени повторяла: "А теперь расскажите мне что-нибудь о вашей жизни!"
- то не ждала ответа, а неслась дальше на всех парах, хотя теперь уже
распространялась о впечатлении, которое я на нее произвожу. Долорес всегда
непоколебимо доверяла своему чутью и была абсолютно убеждена в
непогрешимости своих наблюдений. Мне удалось украдкой ввернуть в эти
разговоры некоторую информацию о себе, а Долорес тут же подхватила ее и
использовала целиком и полностью. Когда порой она задавала мне
какой-нибудь вопрос, то всегда кончала его словами: "Да или нет?" Таким
образом, она заранее определяла, из скольких слов должен состоять мой
ответ.
- Вы любили своего отца, да или нет? - спрашивала Долорес и не
оставляла мне времени для ответа, ибо слово "отец" побуждало ее к новым
признаниям: - Потому что я очень любила моего отца. У него была кожа, как
у херувимчика. Розовенькая. Вся в веснушках, словно в рыбьей чешуе!
И, однако, она сумела превосходно разобраться в положении моих дел и в
моих намерениях. Она задавала мне вопросы в такой форме, что у меня не
было выхода: следовало или ответить, или встать и уйти.
По-видимому, я рассказал ей, что унаследовал от отца солидное и
перспективное издательство и что, по моему мнению, издательская
деятельность может стать могучим воспитательным средством. Я носился тогда
с проектом серии "Путь, которым идет человечество" и изложил Долорес свои
планы со всем пылом молодости. Отлично помню, с каким неудержимым
энтузиазмом восприняла она эту мысль. Придвинулась ко мне близко-близко,
подняла ко мне лицо, так что я чувствовал идущую от нее волну тепла. "Как
это _чудесно_, - сказала она. - Вы, такой скромный, такой тихий, этими вот
сильными руками будете ваять мировую Мысль!"
Я не мог протестовать. Ведь я сам напрашивался на комплименты. Они были
мне воистину приятны. Долорес превозносила меня и сама росла в моих
глазах.
- Когда я увидела вас, я сразу вас поняла! - тараторила она. - Моя
интуиция действует молниеносно! - И засыпала меня комплиментами. Я не
такой, как все. Только я придаю жизни смысл, и так далее и тому подобное.
Но мне не хочется писать о том, каким чудесным человеком я тогда был. Не
могу уже теперь сказать, до какой степени я верил комплиментам Долорес.
Но, конечно, я был убежден, что она сама в них верит, а это и был эффект,
которого она добивалась. Долорес окружила меня таким лучистым, таким
благородным ореолом, что в тот вечер сошествие с духовных высей было для
меня уже невозможным: наши отношения по-прежнему пребывали в сугубо
духовном плане. Совлек меня на землю мой сострадательный кузен.
- Как эта женщина любит тебя! - заметил он.
- Откуда ты знаешь, разве она тебе сказала?
- Ну да, она сказала это мне и многим другим. Не говорила только тем
трем англичанкам, потому что они больно задирали нос. А какая у нее была
необычайно интересная жизнь!
- Так ты уже тоже знаешь? И о поездке по пустыне и о ночи в оазисе?
- Да, она рассказывала мне и это. Как она живописно рассказывает!
Кстати, она говорила также о твоей идее организации человеческой мысли во
всемирном масштабе посредством издательской деятельности. Поразительно,
милый Стивен, как ты развиваешься под влиянием страдания... А ведь это
_чудесный замысел_!
- И это тоже тебе говорила Долорес?
- Она попросту очарована твоей идеей. Проникнута ею до глубины души.
- Мне кажется, что у этой дамы неудержимая склонность к излияниям.
- У нее впечатлительный ум, и она сама искренность, - защищал Долорес
мой рыцарственный Джон.
- О да! Сама искренность! До такой степени, что мне порой кажется,
будто я пошел с ней купаться, а, выйдя из воды, увидел, что она утопила
мои брюки и пиджак.
- Я не верю, что ты и _впрямь_ такой циник! - сказал мой кузен Джон.
Тогда я решил, что между мной и Долорес должно произойти нечто такое, о
чем она не смогла бы раструбить всему свету. Я тогда еще недооценивал
Долорес...
Лунный свет в тумане, сладостная жертва, негромко позвякивающие
браслеты, запах жасмина, трепещущие сердца и ищущие руки - тринадцать лет
тому назад. У меня отнюдь не было тогда впечатления, что я пал жертвой
некой прожорливой хищницы...
А наутро я услышал, как Долорес говорила фрейляйн Кеттнер:
- Это _идеальный_ любовник! - и сообщила ей в подробностях, что именно
особенно во мне оценила.
За завтраком три британские девицы демонстративно перестали меня
замечать. Было совершенно очевидно, что и они уже осведомлены обо всем.
Они были оскорблены до глубины души, а может быть, возмущены до глубины
души, а может быть, и оскорблены и возмущены в одно и то же время.
Так было тринадцать лет назад. Мне казалось тогда, что это не более как
еще один, быть может, лишь несколько более экзотический эпизод в числе
прочих подобных эпизодов холостяцкого житья-бытья. Роль отшельника,
утешаемого прекрасной дамой, пришлась мне очень по вкусу, и я не собирался
отказываться от этой роли. Я тогда еще не понимал, что Долорес - особа
весьма недюжинная не только внешне и что она исполнена величайшей
решимости посвятить мне всю свою жизнь, а скорее - если уж выражаться
совсем точно - приспособить мою жизнь к своей. Для меня она была всего
лишь приключением, но я для нее был добычей. Впоследствии я лишь
постепенно получил возможность убедиться, как крепки были объятия, в
которых меня держали.
Если бы я даже и хотел, я не смог бы точно изложить историю последующих
нескольких недель, проведенных с Долорес. Воспоминания стерлись. Природа в
своей мудрости позволяет нам очень живо и подробно предвкушать наслаждения
медового месяца, а затем дарует нам полнейшее забвение. Теперь, когда я
пытаюсь составить обвинительный акт по делу СТИВЕН УИЛБЕК ПРОТИВ ДОЛОРЕС,
я с изумлением убеждаюсь, что располагаю чрезвычайно скудными
доказательствами, и к тому же представленными одним-единственным
свидетелем - мною самим. Мне следовало предвидеть это, ибо я издал
сочинение Отто Йенсона "Достоверность свидетельских показаний". Йенсон в
своей книге исследует главным образом показания лиц разумных и
беспристрастных, которым поручено дать отчет о просмотренных ими
представлениях иллюзионистов, об импровизированных драматических сценках
или тому подобных представлениях, и он показывает, что свидетельские
показания эти очень разнятся друг от друга в основных деталях. Он не успел
собрать большого материала в таких делах, где свидетели могли подпасть под
влияние личных пристрастий или где показания оформлялись под перекрестным
огнем вопросов. Следовательно, он не принимает во внимание
подсознательного воздействия самовлюбленности и самообольщения. Как бы то
ни было, труд этот показывает, что одна и та же картина еще вполне свежих
событий весьма разнится в воспоминаниях даже вполне честных очевидцев. А я
ведь силюсь представить даже не факты, а свои мысли и суждения
тринадцатилетней давности. Сомневаюсь, смог ли бы я это исполнить, даже
если бы речь шла всего лишь о прошлом воскресенье. Передо мной множество
измаранных листов бумаги, целая стопа изорванных в клочья и брошенных в
корзину страниц - и неожиданно картина эта начинает забавлять меня.
Бывают минуты, когда наблюдать за самим собой мне так же интересно, как
разглядывать других людей и толковать другие явления. Ведь я, забавляясь,
взираю на тогдашнего Себя, убежденного в своих исключительных мужских
качествах. Такова уж природа человеческая. Мало кто из мужчин решится
противостоять иллюзии, что пошлейший из даров небесных является его
персональной привилегией. А ведь обезьяны в этом отношении так превосходят
нас! Эту часть фактического материала я вынужден по необходимости стыдливо
опустить, но признаюсь, что в этом-то плане как раз она и задурила мне
тогда голову. Впервые в жизни я узнал тогда, что я необычайный в своем
роде субъект. Настоящий умелец. Великий человек. Выдающийся специалист.
Казанова
...Закладка в соц.сетях
