Жанр: Научная фантастика
Самовластье мистера Парэма
...ьными людьми континента о проведении общей политики. Люди эти,
бесспорно, были хозяевами каждый у себя дома, но им явно не хватало вождя,
который объединил бы их, чтобы сообща они могли подчинить буйные силы,
которые делают наш век веком хаоса. Таким вождем намеревался стать
Верховный лорд - диктатором среди диктаторов, властелином среди
властелинов, предводителем нового крестового похода, который опять
объединит весь христианский мир.
Он пустился в путь на легком военном аэроплане. Прежде чем слиться с
Верховным лордом, мистер Парэм никогда не летал, если не считать двух или
трех путешествий из Лондона в Париж на огромных воздушных омнибусах.
Теперь, закутанный до бровей, ощущая, как по щекам, подбородку и кончику
носа хлещет свежий ветер, птицей взмывая в небо и вновь устремляясь вниз,
он впервые испытал восторг и наслаждение полета. Сопровождаемый
аэропланами с целым штатом секретарей и эскадрильями истребителей, которые
непрерывно описывали мертвые петли или камнем падали вниз и чудом
выравнивались в каких-нибудь пятидесяти футах от земли, входили в штопор,
выстраивались то квадратами, то длинными клиньями, гонялись друг за
другом, вычерчивая круги и восьмерки, словом, на все лады развлекали
Верховного лорда, его аэроплан пронесся над милым зеленым Кентом, над
Ла-Маншем, миновал Дюнкерк, пересек рукав за рукавом, устье за устьем
зеленую дельту Рейна и, оставив слева спящие судебные подворья Гааги,
повернул над тихими равнинами на восток, к Берлину. Берлин был первой
целью поездки, ибо, как и предсказывал Верховный лорд на Имперском Совете,
озлобленный, подспудно тлевший германский национализм прорвался наружу - и
теперь Германием энергично управлял диктатор фон Бархейм. С ним надо было
побеседовать, надо было добиться от него кое-каких гарантий. Затем - в
Париж, возродить дух Локарно. Потом - Рим. И затем, еще до исхода этой
недели, поворот к побережью; визиты королю Парэмитрию, графу Пароли,
Парэминскому и, наконец, блистательный перелет на большой высоте в Мадрид,
к Паримо де Ривера. Ведь Паримо как будто все еще в Мадриде. Все эти люди
- братья по духу. Все они патриоты, властители, верные славным традициям
человечества, преданные национальному флагу и отечеству, вере и семейному
очагу.
В каждой европейской столице, точно стаи скворцов осенью, взмывали в
небо аэропланы, приветствуя великого хранителя традиций. Однажды встречный
аэроплан оказался в каких-нибудь двадцати футах, но пилот Верховного лорда
с поразительной быстротой и ловкостью избежал столкновения. Над Римом один
молодой и чересчур пылкий итальянец потерял управление и врезался со своей
машиной в толпу на холме Пинчо, да еще произошла небольшая авария на
аэродроме в Варшаве, во время которой сгорели два бомбардировщика, но
больше никаких несчастных случаев не было.
Огромным удовольствием было кружить то над одной, то над другой великой
столицей, над парками, башнями, мостами и неровной щетиной зданий, над
окрестными холмами и гроздьями предместий, входить в крутой вираж и потом
стремительно скользить вниз. Какому завоевателю древности случалось вот
так ястребом кидаться с небес на союзный город? А потом аэроплан,
подпрыгивая, катил по аэродрому, и вот гордый бесстрастный мрамор лица
озарялся улыбкой, и гость выходил навстречу приветственным кликам,
аплодисментам и объективам репортеров.
Могучий дух Верховного лорда, несколько поколебавшийся во время стычки
с сэром Басси, вновь воспрянул благодаря этому посещению Европы. Беседа в
Берлине окончилась полным его торжеством. На улицах еще шли бои, и, как
говорили, юго-восточный район города сильно пострадал от бомб и
перестрелки; оттуда еще и сейчас доносились последние выстрелы; но всю
Унтер-ден-Линден заполнила восторженная патриотическая толпа, радуясь, что
новый режим столь быстро признан величайшим человеком Британии. Всюду уже
снова развевались старые флаги Германской империи.
Комната, где происходила встреча двух диктаторов, была обставлена с
истинно прусской суровостью: мебель только самая необходимая, очень
простая, на редкость внушительная и тяжеловесная. На почетном месте в
стеклянной витрине выставлены реликвии, принадлежавшие некогда самому
Фридриху Великому. Табакерка могла бы еще выдержать долгий поход, в
сапогах поместилось бы немало багажа. Оба диктатора были одеты
по-военному. Фон Бархейм рабски подражал все еще высокочтимому в Германии
Бисмарку, и сжимавшая его торс кираса отнюдь не способствовала гибкости
его ума и манер; на Верховном лорде была простая, но эффектная одежда
генерала британской армии. Фуражка с золоченым козырьком, алая перевязь с
простыми и богатыми украшениями, отлично сшитый мундир необыкновенно шли
высокой фигуре властителя.
Не сразу удалось отвлечь фон Бархейма от рокового вопроса о том, на
кого ложится ответственность за минувшую войну. Он заговаривал об этом
снова и снова и проявил достойную сожаления недоброжелательность в связи с
послевоенной политикой Франции. Без конца он твердил о Рейне. И когда
только Европа забудет этот старый спор? Когда она обратит взор в будущее?
Да, конечно, Европа должна хранить верность традициям, истории,
национальным чувствам и своим правителям, но нельзя же быть верным всему
этому без всякой меры и до бесчувствия! Если б можно было заставить Европу
смотреть на все происходящее глазами англичан! Верховный лорд понял, что
волей-неволей должен взять на себя роль учителя.
- Вы разрешите мне изложить свой взгляд на современное международное
положение? - спросил он.
Железный правитель новой Германии хмуро кивнул в знак согласия.
- Вот здесь, - начал Верховный лорд, взмахом руки над столом рисуя
знакомые очертания, - в самом сердце Старого Света, безмерно огромная,
сильная, потенциально более могущественная, чем почти все страны мира
вместе взятые, - он сделал короткую паузу, - лежит Россия. Подумайте о
России.
- В четырнадцатом году французы были в союзе с Россией, - вставил фон
Бархейм.
- Да, но не теперь.
- Именно поэтому они должны бы вести себя поумнее и не выводить нас из
терпения.
- Польша повинуется им беспрекословно.
- Польша!!
Верховный лорд не сказал больше ни слова о Польше. Он опять заговорил о
явном могуществе России, которое в ближайшем будущем останется неизменным,
и продолжал излагать обычную британскую точку зрения на международную
политику в свете этого обстоятельства почти теми же словами, как недавно
на заседании Совета, лишь смягчил два-три выражения во внимание к
патриотическим чувствам фон Бархейма.
- Какую роль во всем этом будет играть Германия? - вопросил он. -
Германия, сердце Европы, народ, живущий в центре мира. Либо она стоит на
передовой линии Запада в его борьбе против Азии, либо на передовой линии
России против Европы.
- Она может занимать собственные передовые линии, - сказал фон Бархейм,
но Верховный лорд пропустил эти слова мимо ушей.
Он чувствовал, что покоряет и просвещает фон Бархейма. Ясный ум мистера
Парэма вкупе с обаянием Верховного лорда - это было поистине неотразимое
сочетание. Странно вспомнить, как дурно приняли столь простую и ясную
оценку положения, когда она была впервые высказана вслух за обедом у сэра
Басси среди простых смертных. Медленно, но верно здравый немецкий ум фон
Бархейма отвлекся от мрачных мыслей и обратился к раскрывшимся перед ним
новым представлениям. Казалось, на фон Бархейма повеяло свежим ветром.
Верховный лорд приступил к главному.
- Если бы я мог отправиться отсюда в Париж с каким-то определенным
предложением, - сказал он и положил крепкую белую руку на плечо
собеседника, - если бы я мог возродить дружбу и сотрудничество франков с
их восточными собратьями, я знал бы, что жил не напрасно.
- Данциг, - коротко отозвался фон Бархейм. Потом прибавил: - И другие
пункты, которые я вам уже излагал.
- А почему бы и не Данциг? От границ Польши до Тихого океана хватит
земель, чтобы возместить вам утраченное.
- Ну, если речь идет о таком предложении... - сказал фон Бархейм,
повернулся и посмотрел гостю прямо в глаза. - Я сперва не понял. Если мы
опять можем свободно вооружаться... Это важное и достойное начинание.
И они перешли к делу.
Фон Бархейм хлопнул в ладоши на восточный манер, и тотчас появился
секретарь.
- Карту мира, - потребовал фон Бархейм. - Принесите большой атлас.
На другое утро - не было еще одиннадцати - Верховный лорд оказался уже
в Париже с глазу на глаз с мсье Паремом. Мсье Парем был во фраке - без
фрака французские государственные деятели как без рук, - а Верховный лорд
облачился в темную пиджачную пару безукоризненного покроя.
Мсье Парем был скептик и трезвый реалист, соображал быстро, выражался
кратко. Враждебность чувствовалась не столько в его отношении к делу,
сколько в тоне. Ибо для французов всякая сделка - что-то вроде ссоры. Одна
сторона должна уступить. А тут заключалась весьма хитроумная сделка.
Верховный лорд не торопясь изложил свои обширные планы. Не торопясь и
изрядно упираясь, мсье Парем понемногу их усвоил. Но все с оговорками,
стараясь не прогадать.
- Германия стремится на северо-восток, - говорил он. - Очень хорошо. На
землях, лежащих севернее Москвы, будет где развернуться немецкой энергии,
особенно зимой. Впоследствии можно будет вознаградить себя в Южной
Америке. Тоже хорошо. Франция не затрагивает интересы Америки. Всего, что
ей было нужно в тех краях, она достигла во время мексиканской экспедиции
[вооруженная интервенция Англии, Франции и Испании в Мексику (1861-1867)].
Мы двинемся на юго-восток, преследуя наши традиционные цели в Сирии и
Северной Африке. И это тоже хорошо. Но надо со всей определенностью
условиться, что в конечном счете это соглашение никак не отменяет для
Франции дальнейшего... возмещения в Центральной Азии или в Северном Китае.
Оставив открытым целый ряд вопросов в этой области, мсье Парем внезапно
обратился к другим возможностям. Допустим, планы Верховного лорда потерпят
крах. Такие случаи в истории бывали. Допустим, что в последнюю минуту
Германия не выполнит условий сделки, а сообща с Италией нападет на
Францию; обязуется ли в этом случае Британия принять сторону своего
старого союзника? Мсье Парем на этом настаивал. Новые переговоры не могут
освободить ее от прежних соглашений. С другой стороны, если Италия нападет
на Францию, а Германия из-за внутреннего мятежа или по какой-либо иной
причине ее не поддержит и Италия окажется в единоборстве с Францией,
Франция будет вправе поступить с Италией, с ее государственными границами
и африканскими владениями по своему усмотрению, и Великобритания ни в коем
случае не станет вмешиваться. Это твердо обусловлено, не так ли? Тут будет
иметь место простая дуэль, и Великобритании останется только соблюдать
нейтралитет. Если же Франция и Великобритания, выступив совместно,
потерпят поражение, то, разумеется, последняя обязуется возместить Франции
всю требуемую с нее контрибуцию, независимо от любых экономических
затруднений, которые она, Великобритания, будет испытывать, не так ли?
Верховный лорд так твердо верил в победу, что во всех подобных вопросах
охотно уступал.
Разговор перешел на Америку и сразу стал менее напряженным.
- Похоже, что наши друзья по ту сторону Атлантического океана,
запретившие спиртные напитки, хотят запретить и войну.
- Они не станут вмешиваться, - сказал Верховный лорд тоном человека,
которому открыта истина.
- Для меня американский способ мышления просто непостижим, а для вас? -
спросил мсье Парем. - Но если бы они все же вздумали вмешаться, -
продолжал он, - так ведь у них колоссальнейший флот, а у Франции весьма
растянутая береговая линия. Обязуется ли в этом случае Великобритания
держать по меньшей мере две трети своих морских сил в европейских водах,
южнее и западнее Ла-Манша, для защиты французских берегов?
Наконец Верховный лорд высказался со всей определенностью: Франция
примет участие в деле и получит свою долю выгод. Несмотря на весьма
серьезные сомнения мсье Парема, для неофициального подтверждения был
приглашен германский посол. Затем, без излишней торопливости, но и без
промедления. Верховный лорд возвратился к своему аэроплану, и британская
эскадрилья в сопровождении почетного эскорта из аэропланов, пилотируемых
искуснейшими французскими летчиками, взвилась в небо, щеголяя всеми
мыслимыми фигурами высшего пилотажа. Все небо сверкало живым, изменчивым
узором из аэропланов. Было очень красиво. Зрелище это поражало
великолепием новизны, великолепием порядка, давало Верховному лорду
ощущение своего полного и безраздельного могущества.
- В Рим, - промолвил он.
Совсем в ином духе проходила его встреча со славным Парэмуцци, образцом
всех великих полководцев нашей эпохи, гением едва ли не чересчур великим
для Италии.
- Вот это человек, - сказал Верховный лорд, когда они встретились.
- Ecce Homo [се человек (лат.)], - сказал Парэмуцци.
Теперь необходимо было в самой пышной форме предложить Италии четвертое
место и четвертую долю добычи от великого похода Западной Европы на
Восток. Притом предстояло несколько разочаровать ее в ее надеждах на
Северную Африку. Надо было отвлечь ее внимание в сторону Греции, Балкан и
- счастливая мысль внезапно осенила Верховного лорда - в сторону Крыма.
Достигнуто было полное взаимопонимание.
В Риме все совершалось в классическом стиле, или, если позволено будет
употребить несколько противоречивый термин, в стиле неоклассическом.
Беломраморная колоннада памятника Виктору-Эммануилу послужила достойным
фоном для происходящего. Верховный лорд прибыл в придворном костюме, с
орденами Подвязки и "За заслуги" и в плаще, покрой которого был создан им
самим. Парэмуцци для этого случая нарядился в черный бархат с серебром,
широкополую шляпу его во множестве украшали страусовые перья невиданных
размеров. Два великих человека встретились в фокусе огромного полукруга,
образованного фоторепортерами.
- Хайль, Цезарь Британский!
- Хайль, Цезарь Цизальпинский!
Сомкнутые ряды фашистов разразились оглушительными приветствиями.
Фашистские отряды заполняли всю Пьяцца Венеция. Нигде и никогда техника
приветствия не достигала такой высоты, как в Италии во время правления
Парэмуцци. Со своими руками, ногами, коленями, грудью, подбородками и
носами фашисты поистине творили чудеса. Опуская руку, они так единодушно и
одновременно хлопали ладонью по бедру, что казалось - свод небесный
разламывается на куски.
- Хайль, Цезарь Британский!
И затем гремит фашистский клич. В Лондоне так не умеют.
Потом два великих человека остались наедине, и наступила минута
напряженнейшего духовного общения. Парэмуцци приблизил свое лицо с
пристальными, широко раскрытыми глазами почти вплотную к байроническим
чертам гостя. И еще ближе придвинул крепко сжатый кулак.
- Власть! - сказал он. - Власть!
И второй кулак выразительным движением, казалось, свернул кому-то шею.
- Совершенно верно, - сказал Верховный лорд, слегка отступив по
свойственной ему англосаксонской сдержанности, и чопорно поклонился.
Протянув руки, Парэмуцци словно обхватил весь земной шар. Глазами он
пожирал англичанина.
- Целый мир! - сказал он. - А мы! Мы - мужество! Мы - сила жизни.
- Да, - сказал Верховный лорд. - Да.
- Люблю жизнь, - продолжал Парэмуцци. - Безмерно и страстно люблю
жизнь. И смерть и опасность - алый сок жизни. Дисциплина - да, это хорошо,
но главное - смерть и опасность. Обожаю необъезженных лошадей. Покушения
на мою жизнь меня только забавляют.
В голосе его вдруг зазвучала нежность.
- И музыку люблю. Нашего истинно итальянского Скарлатти... И любовь!
Искреннюю, страстную, безудержную любовь! Любовь учеников и энтузиастов!
Не на словах, а на деле.
- Для меня, - кратко отозвался Верховный лорд, - превыше всего мой
долг.
Очко в его пользу. Парэмуцци подосадовал, что не он сказал эти слова.
Нордический ум Верховного лорда ощущал в этой встрече некоторую
экзотичность, и он даже начал тревожиться за исход переговоров; но когда
дошло до дела, Парэмуцци оказался человеком весьма здравомыслящим. Он не
скупился на обещания и заверения и согласился на четвертое место в дележе
так, словно оно было не четвертое, а первое. Ясно было, что итальянский
народ примет его именно как первое, как свою победу и торжество. Ибо этот
Парэмуцци был чародей: в руках у него была вся слава Рима; от его речей
старая шляпа могла показаться вам великой империей, а безграмотный,
живущий в тесноте и без конца плодящийся народ - достаточным обеспечением
для неограниченных займов...
После Парэмуцци король из Савойской династии показался Верховному лорду
личностью тусклой и бледной...
Так Верховный лорд плел сеть соглашений и объединял союзников для своей
Азиатской войны, для великого удара Европы по Азии. Европы против Азии. Он
чувствовал себя Геродотом, проповедующим единство эллинов; величайшим
Геродотом, проповедующим единство христианского мира; он чувствовал себя
царем Филиппом Македонским, подготовляющим походы победоносного
Александра. Он чувствовал себя Цезарем, выступающим на юг. Петром
Пустынником, Иоанном Крестителем. Он чувствовал себя как... Поистине в нем
оживала вся история человечества. Он верил всем обещаниям, которых с такой
энергией добивался от правителей Европы. Разумеется, он замечал, что они
давали обещания не так уж охотно, с оговорками и умолчаниями, но он все
еще упорно шел к своей цели, не обращая внимания на легкий привкус
нереальности, который это обстоятельство придавало его великим замыслам.
Он был убежден, что надо лишь идти своей дорогой - и его могучая воля
увлечет за собой душу и разум Европы.
Его эскадрильи гудели над Европой, а над ним было только синее небо, и
над этой синевой только бог всех народов, который, конечно же, правит в
подлунном мире, хотя столь многие так называемые просвещенные умы об этом
забыли. Охваченный восторженной верой в свои силы. Верховный лорд поднял
глаза к небу и приветственно помахал белой рукой.
Бог всех народов снова стал реальностью, ибо Верховный лорд вернул его
к жизни. Бог Битвы, успокоенный, возвратился и опять восседает на своем
высоком белом троне.
- _Мой_ бог, - промолвил Верховный лорд.
Близкие ему по духу диктаторы могли быть поглощены любыми распрями и
междоусобицами, умы их могла занимать любая мелкая политика и
третьестепенные проблемы, но британская политика, определяемая им.
Верховным лордом, разумеется, была всеобъемлющей, глубоко истинной и
непогрешимой и охватывала самую суть вещей. В конце концов был же он
кое-чем обязан интеллекту бесследно исчезнувшего Парэма. Бедняга Парэм
тоже мог кое-чем блеснуть, было бы несправедливо этого не признавать.
Парэм, которого давно уже нет на свете. У него не было власти, но зато он
отличался проницательностью. Чересчур был скромен, энергии ни на грош, но
проницательности у него не отнимешь. Чем чаще повторяешь его великолепное
определение международной обстановки, тем полнее ощущаешь ее ясность и
красоту.
- Фронты следующей всемирной битвы определяются сами собой,
естественно, логично и неотвратимо, - сказал Верховный лорд диктатору
Парэмуцци. - Должен ли я разъяснять положение вам, человеку с
проницательным умом латинянина? Вот здесь (и он провел рукою по воздуху:
теперь он мог уже обходиться без стола), здесь, безмерно огромная,
потенциально более могущественная, чем почти все остальные страны, вместе
взятые, лежит Россия...
И так далее.
А потом снова на аэроплан, и в оглушительном гуле моторов - над горными
хребтами - бог судьбы, человек, которого не забудет история.
Европа обратилась в разостланную под ним гигантскую карту. Словно он
сидел в кабинете мистера Парэма в колледже Сен-Симона и размечтался средь
бела дня, уронив на колени географический атлас. Сколько раз мистер Парэм
именно так и коротал вечера! Ныне, паря над Европой, он почти забыл о
своем споре с Кемелфордом и сэром Басси, пожалуй, он мог теперь не
обращать внимания на нелепые затруднения с поставками газа и на непонятно
откуда взявшиеся, жалящие сомнения, что копошатся где-то в темных
закоулках его славы.
9. ВОЙНА С РОССИЕЙ
Миру в любом случае очень скоро стало бы ясно, что Верховный лорд
недаром пронесся, подобно метеору, в небесах Европы. Но многочисленные
инциденты, разыгравшиеся в Персии, Туркестане, Афганистане и на
северо-западной границе Индии, до предела ускорили естественный ход
событий.
Верховный лорд был вполне готов к крайнему умственному напряжению,
которое от него при этом потребовалось. Он мог по памяти начертить карту
Центральной Азии и назвать расстояния между важнейшими стратегическими
пунктами. Действительность лишь подкрепляла его планы. Вот уже целое
столетие всякому, кто серьезно изучал историю, было ясно, что
благосостояние и счастье России, во времена ли царя или при Советах,
целиком зависит от того, есть ли у нее выход к морю. Со времен Петра
Великого все властители русских умов настаивали на этой бесспорной мысли.
Достоевский изобразил это как некий таинственный рок. Нельзя было себе
представить, чтобы Россия могла богатеть, процветать и быть счастливой, не
владея землями, которые дали бы ей свободный, без помех и чьего-либо
соперничества, выход к Тихому и Индийскому океанам и к Средиземному морю.
Школа британской мысли, воспитавшая мистера Парэма, именно этого мнения и
придерживалась, и целое столетие государственные умы Британии с величайшим
усердием и изобретательностью строили планы, вели переговоры и воевали во
имя удушения России. Преуспеяние и хорошо поставленное хозяйство на
огромных пространствах, принадлежащих России в Европе и в Азии, неминуемо
наносит тяжкий ущерб жителям Великобритании. Это неоспоримая истина. И
если Россия утвердится на море, Британии будет нанесен ущерб непоправимый.
А здравомыслящие люди в России, в свою очередь, не могли себе представить,
что вполне можно сбывать продукты и удовлетворять потребности этом
огромной страны и без того, чтобы завоевывать, поглощать и угнетать
жестоко турок, персов, армян, жителей Белуджистана, индийцев, маньчжур,
китайцев и всех прочих, кто стоит на дороге. Это была одна из тех великих
проблем господства, которыми определяются пути истории.
В недрах этих двух гигантских политических систем упорно и неотвратимо
вызревали логические последствия их непримиримой вражды. Железные дороги в
Центральной Азии с самого начала были и остались прежде всего оружием в
этой войне. Русские провели свои стратегические железнодорожные линии от
Ашхабада, Мерва и Бухары; в ответ англичане построили параллельные дороги.
Тегеран и Кабул кишмя кишели русскими шпионами и подстрекателями -
разумеется, отъявленными негодяями, - а также энергичными, исполненными
благородства британскими агентами.
С появлением эскадрильи Верховного лорда напряжение достигло крайних
пределов. Над Мешхедом и Гератом так и вились русские и английские
аэропланы, точно осы, готовые в любую минуту ужалить.
В такой обстановке и должен был действовать Верховный лорд. Он
намеревался ускорить решение вопроса, пока новый режим в России еще не
окреп и ее можно было в какой-то мере застигнуть врасплох. Хотя
антибританская пропаганда русских (они называли ее антиимпериалистической)
воздействовала на умы с огромной силой, можно было смело рассчитывать, что
воинская дисциплина, боеприпасы и транспорт в Узбекистане и Туркмении еще
отнюдь не достигли уровня, на котором они находились в царское время.
Кризис ускорила случайность: один английский летчик весьма кстати
рухнул на загоревшейся машине прямо на базар в Кушке и не только погиб
сам, но еще и раздавил или изжарил несколько человек. Тотчас вспыхнули
антибританские волнения. Большевистская пропаганда приучила здешних
жителей к подобным крайностям. Они разыскали и, как полагается, вываляли в
грязи британский флаг и стали палить из ружей по двум собратьям погибшего
летчика, которые снизились и описывали круги над базарной площадью,
стараясь выяснить, какая участь его постигла.
Вести об этом, сильно приукрашенные, были тотчас переданы во все газеты
мира, и Верховный лорд продиктовал пылкое послание в Москву, составленное
по лучшим образцам лорда Керзона.
Русские ответили весьма невежливо. Они заявили, что британским
аэропланам совершенно незачем летать над советской республикой Туркменией.
В ноте британское правительство снова обвинялось во всех враждебных и
зловредных действиях, имевших место после падения Керенского. Пространно
описывались миролюбивые шаги и намерения Советской России и постоянные
провокации, направленные против нее. Принести извинения или в какой-либо
форме возместить ущерб русские отказались наотрез.
Верховный лорд сообщил этот нелюбезный и дерзкий ответ великим державам
и воззвал к их сочувствию. В то же время он объявил, что вследствие столь
тяжкого оскорбления Британская империя находится отныне в состоянии войны
с Союзом Советских Республик
...Закладка в соц.сетях
