Жанр: Научная фантастика
Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь
...чной страной, - далеко ему до этого ужаса!
И вдруг меня пронзила мысль, что я непременно буду убит и Ровена
останется на свете одна, брошенная на произвол человеческой жестокости и
гнусности. Штука в этом роде пришлась бы по вкусу Старику-капитану! Как
глупо было верить, что я вернусь цел и невредим из этой бойни!
Я вскочил на ноги.
- Боже мой! - вырвалось вдруг у меня. - Что я тут делаю? Я сейчас же
ухожу домой, подальше от этого проклятого сумасшедшего дома! У меня дома
дела посерьезнее.
Наш капитан смахивал на лавочника, "джентльмен на час", как мы называли
таких офицеров; он был примерно одного со мной возраста и такого же
сложения. В руке у него был зажат револьвер, но он и не думал мне
угрожать. Он нашел ко мне подход.
- Правильно, старина, тут сущий сумасшедший дом, - проговорил он, - но
покамест лучше уж оставаться здесь. Для всех нас дорога домой лежит вот
туда - на восток! Вы и минуты не проживете, если вздумаете удрать из этой
траншеи. Это все равно что кончать жизнь самоубийством.
- Ну если так, то ведите нас вперед, на восток, - сказал я и
утихомирился.
Казалось, конца не будет этому ожиданию.
- И зачем только я уехал из Америки? - твердил я.
Капитан стоял около меня, поглядывая на ручные часы.
- Готовы? - спросил он наконец.
Я возился, наводя порядок в патронташе.
- Пора! - сказал он, и мы вместе выбрались из окопа. Уже совсем
рассвело; небо на востоке было залито красным сиянием. Казалось, там
развертывается безбрежный простор. При нашем появлении небесная лазурь
вдруг взорвалась от вспышек ракет и залпов орудий. Вдалеке, в голубом
тумане, взлетели вихрем столбы дыма и пыли, поднятые нашими снарядами.
Атака состояла в том, что, сгибаясь под тяжестью амуниции, мы с трудом
пробирались по изрытой земле к невидимому неприятелю. Солдаты были так
перегружены, что вовсе не походили на атакующих. С унылым видом,
сгорбившись, они брели вперед и, казалось, отступали под натиском врага, а
вовсе не шли в атаку.
В холодном, мертвенном свете зари эти цепочки фигурок цвета хаки
образовывали какой-то движущийся, вечно повторяющийся узор. Обходя ямы и
лужи, солдаты то и дело нарушали строй и порой даже сбивались в кучки.
Мой маленький лавочник в капитанском чине, сперва шагавший бок о бок со
мной, вдруг побежал вперед и остановил группу солдат. По его жестам я
понял, что он приказывает им развернуться. С минуту пятеро солдат
двигались вперед, и рядом с ними, размахивая рукой, шел офицер. Потом
неизвестно откуда на них что-то упало, ослепительно вспыхнуло, и раздался
оглушительный грохот.
Меня ударило чем-то мокрым. Пяти человек как не бывало. Только бешено
кружился черный столб дыма и пыли. Но вокруг меня уже валялись
окровавленные клочки одежды, обрывки амуниции, трепещущие куски
человеческого мяса, которые несколько секунд еще шевелились, как живые. Я
остановился в ужасе. Ноги у меня подкашивались, я зашатался, и меня
стошнило.
Я стоял на поле битвы ошеломленный, растерянный, меня мутило, к горлу
подступали рыдания. Потом в мозгу у меня всплыли слова капитана, что
единственный путь отсюда - на восток, через неприятельские позиции. Я
побрел вперед. Не знаю, сколько времени я шел. Кажется, я всхлипывал, как
обиженный ребенок.
Вдруг меня чем-то подшибло, и я рухнул на землю. Словно хватило по
ногам железным ломом.
- Проклятием - вскрикнул я. - Я убит! - И почувствовал, что все мои
надежды погибли.
Мое детское отчаяние сменилось яростью. Я покатился вниз по откосу,
проклиная бога и судьбу, и очутился на дне похожей на чан впадины; наверху
мелькали каски, но самих людей не было видно. Это была рота "Д" - наша
вторая штурмовая волна. Они прошли мимо и скрылись. Подозреваю, что на
некоторое время я потерял сознание, потом очнулся. В этой яме я находился
вне сферы огня, хотя бой шел где-то совсем близко, в нескольких футах над
моей головой. Время от времени земля по краям впадины клубами взлетала
кверху. Я перевернулся на спину, осмотрел свое убежище и, убедившись, что
оно достаточно надежно, сел и принялся осматривать свои раны. Из одной
ноги слегка сочилась кровь, но кость другой ноги была раздроблена. Итак, я
остался в живых.
Я стал обдумывать свое положение. Я обдумывал всю свою жизнь.
Так вот для чего я пошел в армию! Служба моя кончилась. Вот для чего
меня привезли сюда из Америки, муштровали и обмундировывали! Какая
бессмыслица! А там в вышине, над полем битвы, розовело утреннее небо и
ровная полоска облаков сверкала, как отполированное червонное золото.
Сперва я почти не чувствовал боли, только сильно резануло под коленкой,
когда я шевельнул перебитой ногой. Меня охватило острое возмущение. И ради
этого родиться на свет! И ради этого жить!
Я обратился ко всей вселенной:
- Ах ты, воплощенная бессмыслица! Ну, что еще ты мне преподнесешь,
прежде чем уничтожишь меня навсегда?
9. МИСТЕР БЛЕТСУОРСИ ЛИШАЕТСЯ НОГИ
В этой яме я пролежал полтора дня, задыхаясь от бессильного гнева и
жестоко страдая. Смутно припоминаю медленно тянувшиеся часы лютой боли,
жажды и лихорадки. Казалось, мучениям не будет конца. Я страдал целую
вечность, терял сознание и вновь рождался на свет, снова жил.
Но вот в мою яму заполз тяжело раненный солдат из роты "Д". У него было
прострелено плечо, а потом он несколько раз попадал под пулеметный огонь,
напрасно пытаясь укрыться. Добравшись до края впадины, он свалился в нее,
вконец обессилев. Он сорвал с себя противогаз и попросил пить, но так
ослаб, что не мог проглотить ни капли воды, которую я ему подал. Он
медленно истекал кровью. Лицо у него посерело, он лежал не шевелясь, не
ответил, когда я заговорил с ним, и по временам только хрипло шептал:
"Во-о-ды". Гимнастерка у него потемнела от крови. Потом он раза два тяжело
вздохнул, всхлипнул и перестал шевелиться и говорить. Он лежал неподвижно.
Лежал молча, с раскрытым ртом; я не слышал его предсмертного хрипа и не
знаю, когда он умер.
Потом появился еще один из наших, я его немного знал, - он был ранен
совсем легко. Он упал прямо на меня, распластался на земле, тяжело дыша,
потом стал вытирать пот с лица. Некоторое время он пристально смотрел на
мертвеца, потом отвернулся.
- Дело наше дрянь, - проговорил он. - Половина наших ребят перебита.
Он назвал несколько имен.
- А проклятой немчуры я и в глаза не видел! - прибавил он.
Оба мы вздрогнули, когда где-то поблизости разорвался снаряд. И
некоторое время сидели притихнув и скорчившись, словно он еще мог настичь
нас.
- Я помогу тебе выбраться отсюда, когда стемнеет, - пообещал он, когда
я показал ему свои раны.
Он, видимо, обрадовался предлогу остаться в яме и не возвращаться в
бой. Рассуждая теоретически, он еще обязан был наступать. Он отнесся ко
мне по-братски и довольно ловко перевязал перебитую ногу. Но всю эту ночь
немцы так ревностно прощупывали "ничейную зону" прожекторами и так жарили
из пулеметов, что мы не решились выйти из прикрытия. Товарищ мой сунулся
было наружу, но тотчас же вернулся назад.
Мы сильно страдали от жажды. Я вылил добрую половину воды из своей
фляжки на губы умирающего солдата, который теперь лежал рядом со мной,
холодный и окоченелый. Живой же мой товарищ все собирался снять фляжку с
водой с кого-нибудь из убитых, лежавших наверху, но не решался вылезти из
ямы.
На следующую ночь стрельба затихла, и мы с трудом выползли из ямы и
кое-как добрались до окопа, откуда началась атака. Обе мои ноги не
действовали, и когда я попробовал согнуть ту, которая не была перебита, из
нее пошла кровь. Поэтому я полз на руках, и всякий раз, как вспыхивал
прожектор, замирал на месте и притворялся мертвым, боясь, как бы меня не
заметил какой-нибудь зоркий немецкий снайпер или пулеметчик. Товарищ мой
пробирался рядом со мною, но от него было мало толку, разве что
подбадривало сознание близости человеческого существа.
Мы совершенно случайно попали в свой окоп. Я свалился туда головой
вперед, и меня чуть было не прикололи штыком, приняв за немца. Там нашлась
вода, и мне оказали помощь. В окопе находились солдаты Девятого
Девонширского полка, который сменил наш разгромленный батальон.
Утром откуда-то появились носилки, и началось тяжкое, мучительное
путешествие, - я направлялся в тыл, в мир нормальных людей. Стиснув зубы,
я напряженно думал о Ровене. Я готов был перенести самые ужасные мучения,
- лишь бы сохранить жизнь ради нее. Меня протащили по окопам, вынесли
наверх на открытое место и положили у шоссе в ожидании санитарной повозки;
приехала она только через полдня. После долгих часов страданий, казавшихся
мне годами, я добрался до перевязочного пункта, где меня наспех перевязали
и отправили дальше. Потом опять санитарная повозка, распределитель,
эвакуационный пункт и громыхающий, тяжело ползущий, без конца
маневрирующий, то и дело останавливающийся поезд, наконец госпиталь, где
мне ампутировали по колено ногу.
В таком виде, искалеченный и морально опустошенный, я наконец
направился в Англию - к Ровене.
10. НОЧНЫЕ БОЛИ
Когда лежишь неподвижно на койке бесконечно долгие часы, испытывая боль
в ноге, которой уже нет, когда сон и покой, кажется, навеки тебя оставили,
а впереди перспектива безрадостного "хромого" существования, мысль с
необычной легкостью странствует по безбрежной, покинутой богом вселенной.
Тут только я осознал, что во мне не осталось ни тени веры во все, что
проповедовал мой дядя, и волей-неволей я должен приспособиться к иному,
чуждому милосердия миру, жить в мире, где все, начиная с моей гноящейся
раны и кончая самой далекой звездой, лишено какого бы то ни было смысла. Я
не был одинок в своем разочаровании, ибо прекрасно знал, что весь мир
давно утратил наивную веру. Я принадлежу к поколению, которое никогда не
верило по-настоящему. Но обстоятельства сложились так, что я с особенной
остротой почувствовал все это.
Нет доброго, милосердного бога, нет и бессмертия для человека в этой
мрачной пустыне времени и пространства! Это, кажется, все теперь признают.
И все же добро существует.
Ведь что-то связывает меня с Ровеной. Быть может, это "что-то" непрочно
и скоро исчезнет. Тем не менее оно несомненно существует и в нашей душе и
вокруг нас. Это - не я и не Ровена. Это никак нельзя назвать просто
удовлетворением. Это лучше меня и Ровены. Что же это, как не любовь!
Бывают моменты, когда все окружающее предстает нам в новом свете,
приобретает смысл и значительность, - и все страдания, жестокость,
тупость, страхи и опасения отступают на задний план. Порой нам доставляет
высокое наслаждение красота, и музыка открывает нам такие глубины, что
даже мой капитан со всей своей отвратительной жестокостью начинает
казаться маленьким и жалким. Даже я, несчастный калека, видел
преображенный мир и был потрясен его величием!
К тому же я вовсе не собираюсь умирать. Во мне еще не иссякло мужество;
я не знаю, откуда оно ко мне приходит, но уверен, что где-то вне меня
существует какой-то непостижимый источник.
Любовь, красота и мужество. В борьбе за них я сжимал кулаки и стискивал
зубы в часы жестоких ночных страданий.
В эти долгие часы одиночества и мучений моя мысль свободно странствует
по всей вселенной, но всякий раз возвращается ни с чем и делает передышку,
словно завершив какой-то этап.
Увенчаются ли когда-нибудь успехом мои искания?
11. ДРУЖЕСТВЕННЫЙ ГЛАЗ
Лежа в госпитале для выздоравливающих, близ Рикменсуорта, я стал
примечать, что за мной непрерывно следит чей-то глаз.
Глаз был красноватый, карий. Он выглядывал из сложного переплетения
бинтов, над которыми торчала копна каштановых волос, а пониже были видны
яркий выразительный рот и большая каштановая борода. Этот глаз был
почему-то поглощен созерцанием моей особы. Тело, которому принадлежал
глаз, находилось в одной палате со мной.
В то время как глаз наблюдал за мной, яркий, но бесстрастный, как
электрический фонарик, - его обладатель стремился со мной познакомиться и
делал попытки завязать беседу. Иной раз, просыпаясь ночью, я видел; что
раненый сидит на постели, повернув ко мне свою забинтованную голову так,
чтобы глаз мог следить за мной из-за разделявших нас коек.
Я охотно пошел навстречу его попыткам к сближению. Этот раненый был не
из тяжелых. Он уже выздоравливал. Осколок снаряда сорвал у него чуть ли не
всю кожу со лба и одно веко, каким-то чудом не повредив глаза, который
сейчас бездействовал, скрываясь под бинтами. Вскоре он выглянет на белый
свет, целый и невредимый, и будет сиять рядом со своим собратом. Рука у
этого человека была на перевязи. Тот же самый осколок ухитрился ранить его
правую руку. Хирургия сделала все, чтобы спасти ему руку, но еще
неизвестно, вернется ли к ней прежняя гибкость. Полифем, - так я про себя
окрестил этого человека, - делал попытки писать и рисовать левой рукой. Он
проявлял большую настойчивость. "С каким удовольствием я сбрею всю эту
растительность, когда придет время!" - говорил он, Он твердо верил, что
все мы, пострадавшие на войне, до конца дней будем окружены вниманием
благодарных ближних, но уверял меня, что хочет быть независимым. Я знал,
что он уже задумал вместе с другим раненым из прифронтового госпиталя
организовать на паях бюро рекламы. А для этого надо быть в состоянии
писать и научиться немного рисовать.
Каждый день мы подолгу с ним беседовали, и всякий раз он как-то
неохотно кончал разговор. Мы поделились с ним своими переживаниями на
фронте, а потом говорили большей частью о пустяках, но всякий раз у него
был такой вид, будто он не договаривает чего-то самого главного.
Однажды Ровена, постоянно меня навещавшая, принесла показать мне
ребенка. Я уже начал ходить на костылях и с нетерпением ожидал обещанный
мне замечательный протез, - меня уверяли, что искусственную ногу не
отличить от настоящей. Протез этот был очень дорогой. К этому времени я
уже примирился со своим несчастьем и не без гордости помышлял о том, как
буду пользоваться этим приспособлением из пружин и пробки; замечу в
скобках, что впоследствии оно, конечно, не оправдало моих ожиданий. Я
показал Ровене чертежи ноги, которые мне дали посмотреть.
Это был на редкость счастливый для меня день. Ровена была удивительно
мила и обаятельна, война и житейские невзгоды бесконечно далеки от нашего
цветущего и жизнерадостного сыночка. Хотелось верить, что мир водворился
надолго. Ребенок подрастал, он уже узнавал родителей и пытался
объясняться, прибегая к междометиям и односложным словам. Ему можно было
прямо позавидовать. Он был очарователен, бесконечно мне дорог и забавен.
Казалось, он отнял у меня весь мой эгоизм, сделавшись центром моей жизни.
Мы долго сидели на веранде; мне не хотелось отпускать своих гостей, и я
проковылял на костылях, провожая их до самых ворот.
Вернувшись на веранду, чтобы взять оставленные там книги и бумаги, я
увидел, что Глаз поджидает меня. Все время, пока Ровена была со мной,
Полифем наблюдал за нами.
- Что это за человек? - спросила Ровена.
- Это "ежедневный наблюдатель", он же и "воскресный наблюдатель", -
отвечал я. - Он готов отбивать хлеб у репортеров.
- Пусть себе смотрит, - сказала Ровена, - если это хоть немного
облегчает его участь.
После ее ухода он подошел ко мне.
- Я рад видеть вас таким счастливым, Блетсуорси! - сказал он.
- Очень вам благодарен, - отвечал я с искренней признательностью, ибо в
счастье гораздо реже можно встретить сочувствие, чем в беде.
- Это, право же, меня очень, очень радует.
- Мне приятно, что я могу вас чем-то порадовать.
- Поверьте, что это так, - настаивал он. - У меня, видите ли, есть
совсем особые основания желать вам добра!
Я насторожился и удивленно уставился на него.
- Я должен вам очень много - и в прямом и в переносном смысле.
В его жестах и в интонациях мне почудилось что-то знакомое.
- Три тысячи фунтов, не говоря уже о процентах.
- Лайолф Грэвз! - вскричал я.
- Да... - Он примолк, ожидая, как я буду реагировать.
- Три тысячи фунтов золотом и золотоволосую девушку! Ну, ее-то я вам
готов простить.
- Еще бы! - проговорил Грэвз, указывая рукой на ворота, за которыми
скрылась Ровена.
Он тоже простил мне старую обиду. А я понимал, что я гораздо счастливее
его и что бессмысленно теперь его преследовать.
Протянув руку над костылем, я пожал ему левую руку.
- Какой я был глупый, желторотый юнец! - вымолвил я.
- А я-то, со своими сумасшедшими планами! Но я получил хороший урок.
Мы оглядели друг друга.
- А теперь на кого мы похожи!
- Хороши, нечего сказать!
- А чему мы научились за это время? Чего добились?
Мы замолчали, испытывая некоторую неловкость. Сквозь маску бинтов
начали проступать знакомые черты. У него были все те же манеры, - муштра
ничего не изменила. Словно сговорившись, мы сели на веранде и принялись
беседовать. Сейчас мы были пленниками в этом госпитале, и нам оставалось
либо наладить дружеские отношения, либо окончательно рассориться. А это
значило бы скучать в одиночестве.
- Вы побывали на Золотом Берегу? - спросил я.
- У Кросби и Митчесона я обделывал недурные дела, - отвечал он. - Но
когда грянула война, все полетело к черту. Я обнаружил способности к
торговле. Да они и сейчас при мне. И мне удалось здорово наладить рекламу
даже в джунглях Западной Африки. Это было новостью для старинной фирмы и
принесло немалый доход.
- Ну, а потом?
- Подцепил брюшной тиф в Салониках. Работал агентом в Италии, пока не
забрали на действительную службу. А потом - всего за три дня до перемирия
- получил вот эту штуку.
Он подробно рассказал мне о своей военной службе и о послевоенных
планах, и чем дольше говорил, тем все больше становился похожим на
прежнего Грэвза, с которым я не виделся целых шесть лет. Теперь мне
казалось странным, как это я не узнал его сразу, несмотря на бинты. Он
уверял меня, что развивал в Италии весьма важную деятельность. Там он
приобрел много ценных и полезных знаний и намеревался их применить
впоследствии. Ему не терпелось вырваться из госпиталя и снова взяться за
дела. Ему сказали, что он не будет обезображен.
Он остался все таким же легковерным прожектером. Он считал, что теперь
можно, как никогда, быстро разбогатеть. Да он и всегда в это верил. Он
проповедовал, что "упорными усилиями" всего добьешься, - он и раньше так
говорил. Даже вызванные войной опустошения, по его мнению, имели
положительную сторону. "Мы перестроим свое сознание и весь мир", - уверял
он. Он так мало изменился, что я по контрасту почувствовал, какие глубокие
перемены произошли во мне самом, и с удивлением услыхал, что я нимало не
изменился, - он с первого же взгляда узнал меня в госпитале.
- Фасад, быть может, остался, каким был, - ответил я, - но внутренне я
изменился, жизнь крепко меня потрепала.
Он почти не расспрашивал меня о том, что было мною пережито за эти
годы; из предыдущих бесед он уже знал, в каком я полку служил и как был
ранен. Некоторое время мы избегали говорить об Оксфорде. Но, видимо, его
так и подмывало затронуть эту щекотливую тему.
- Вы знаете, два месяца назад, - начал он, - я был в Оксфорде. Перед
моей последней операцией.
- Ну, как вы его нашли?
- Он словно стал меньше. И там куда больше суеты, чем подобает
Оксфорду. Целая куча послевоенных студентов последнего курса, с усами, как
зубная щетка... Видел вашу Оливию Слотер!
Я вопросительно хмыкнул.
- Она замужем. Мать ее торгует все в той же лавчонке. Оливия вышла за
колбасника, у которого лавка на углу Лэтмир-Лейн, и, представьте себе,
всего через несколько месяцев после... вашего отъезда. Может быть, она и
раньше об этом мечтала. Мне думается, это мамаша нацелилась на вас. Не
знаю, право. Словом, она замужем за мясником. Этакий кудрявый парень,
румянец во всю щеку, в ярко-синем переднике, а в лавке у него мраморные
прилавки, на которых лежат розовые колбасы. У нее всегда были самые
примитивные вкусы, и я полагаю, с ним она куда счастливее, чем была бы с
вами или со мной. Уж он-то ее не идеализировал.
Грэвз замолчал. Я засмеялся.
- А я как раз этим и занимался, - сказал я. - Дальше. Так, значит, она
вышла замуж за колбасника.
- Да, но по-прежнему субтильна. Она рассказывала мне, что всякий раз,
как муж собирается заколоть свинью, она заранее затыкает уши.
- Вы с ней разговаривали?
- Ну конечно. Она сидит в лавке за конторкой и ведет книги. Очень мне
обрадовалась. Ни тени обиды. "Ко мне заходят многие из наших прежних
покупателей", - уверяла она. И спросила, побывал ли я у ее маменьки.
- А вы у нее были?
- И не подумал! Мне никогда не нравилась ее маменька.
- А дети у нее есть?
- Трое, не то четверо. Во время войны она вела все дела со своим
дядюшкой, а муженек приезжал в отпуск, закалывал парочку свиней и все
такое. Дети очень милы, Блетсуорси, розовые и золотоволосые. Здоровые, как
вся их порода. Не то, что этот ваш маленький джентльмен - комочек нервов!
- Но как она была прелестна, Грэвз!
- Она порядком располнела. Теперь вам было бы трудновато ее
идеализировать, Блетсуорси.
- Она была приветлива с вами?
- Спрашивала про вас. "Ну а что, говорит, ваш приятель, - тот, что
открыл вместе с вами магазин?"
- Как вы думаете, рассказала она о нас своему муженьку?
- Ни словечка. Было бы слишком сложно все это объяснять, а вкусы у нее
были всегда примитивные. Да, может быть, она и сама толком не поняла, что
такое стряслось.
- Вы думаете, она все скрыла?
- Попросту забыла. Вспоминать обо всем этом было бы слишком
утомительно, да и не очень-то приятно. Эта история потеряла для нее всякий
интерес, - разве что с мужем у нее могли быть из-за нее стычки. Наверное,
она перестала об этом думать еще до того, как вы уехали из Оксфорда.
- Говорят, ум человеческий не менее разборчив, чем желудок.
- Дело в том, что жизнь дает слишком уж богатую пищу нашему уму, -
продолжал он. - Нам приходится волей-неволей сбрасывать кое-какой балласт.
Быть может, когда-нибудь путем трепанации черепа удастся расширить
мозговую коробку и выращивать более вместительный мозг. Такой, что сможет
охватить все на свете. Кто знает? Мне говорили, что это вполне возможно -
в будущем. Но в наши дни умнее всего тот, кто умеет упрощать жизнь. А
такова была, есть и останется Оливия. Если не отбрасывать всякие там
трудности, то придется их принять, как-то принарядить или лицемерно их
скрывать. Это только усложняет жизнь, мешает нам жить... Да и что в этом
хорошего? И к чему это нас приводит? По существу говоря, я человек дела,
Блетсуорси. Каждый из нас должен идти своей дорожкой, что бы у него ни
было на душе. И что за польза человеку, если он будет разрешать мировые
проблемы и проворонит свое маленькое дело? А все эти серьезные вопросы
только излишний балласт! В лучшем случае, они вызывают у нас смутные
порывы и желания, которые неизбежно приводят к разочарованию и
недовольству.
- Но если уж я так устроен, что не умею отбрасывать?
- Да. Тут уж, пожалуй, ничего не поделаешь.
- Но если человек чувствует, что он должен во всем разбираться?..
Положим, вы отбросите разные сложные вещи, положим даже они на время
отвяжутся от вас, но они по-прежнему окружают вас, движутся наперекор вам
или же совершенно не считаясь с вами. Может быть, их не так-то просто
изгнать, как вы думаете. Например, пуля могла бы сразить господина мясника
или же бомба могла бы угодить в детскую на Летмир-Лейн. Вы шли своей
дорожкой на Золотом Берегу, но куда девалась эта ваша благонадежная
дорожка, когда разразилась война? Я еще до войны размышлял над судьбами
человечества, тревожился и бунтовал, а вы, видите ли, пытались все
благоразумно упростить...
- Насколько мог.
- А между тем нас постигла почти одинаковая судьба - только у вас
пострадало веко и рука, а у меня - нога.
- Ну, а _вы_ что делали перед мировой войной?
- Путешествовал. Побывал гораздо дальше, чем этот ваш Золотой Берег. Во
всяком случае, на войну я пошел с открытыми глазами.
- Еще вопрос, является ли это преимуществом, но не будем спорить, -
сказал Грэвз.
Затем, подстрекаемый его вопросами, я начал рассказывать ему об острове
Рэмполь и обо всех приключениях, какие описаны в этой книге. Быть может, я
рассказывал не совсем так и не в такой последовательности, - ведь я в
первый раз пытался передать свои впечатления, и, уверяю вас, это было не
легко. Может быть, если бы не Грэвз, я так и не взялся бы писать эту
повесть. Я постарался бы забыть всю эту историю, как были преданы забвению
тысячи подобных историй, хотя пережившие их люди еще здравствуют поныне.
12. ЖИЗНЬ ИДЕТ ДАЛЬШЕ
Я был рад возобновить знакомство с Лайолфом Грэвзом, и это меня
оживило. Разумеется, нам было о чем поговорить друг с другом. Мне его
недоставало все эти годы, хотя я и не отдавал себе в этом отчета. Оба мы
выросли, сильно возмужали, пережили много тяжелого и приобрели богатый
жизненный опыт, но мы сохранили основные черты своего характера и, как и в
дни юности, дополняли друг друга. Я был по-прежнему впечатлителен и мало
самостоятелен; а он все так же убежден в своей необычайной практичности и
все так же безудержно пред
...Закладка в соц.сетях
