Жанр: Научная фантастика
Тринадцать уколов
...мог бы помариновать меня, но от афганских боев у него мозги, как
выяснилось, не вылетели. В общем, он пораскинул ими и выставил меня на
улицу.
Сто пятьдесят тысяч. Мои и не мои. Счастье или горе? Не в силах
ответствовать на сей вопрос, направил стопы к второму своему филантропу -
Михаилу Петровичу Сухорукову. В отличие от скороспелки Гасан-Мамедова,
этот товарищ с давних пор отдавал всего себя (и брал взамен у других) на
высоких, хотя и закулисных постах. За что получал от довольной им
советской родины благодарности в письменном виде, вымпелы, бюсты вождей,
именные часы и шашки (те, что для кромсания врага и те, что для отдыха с
друзьями). Все это наглядно присутствовало в его большой сталинской
квартире дома стиля "ампир-вампир". Присутствовали и те подарки, которые
он делал сам себе, умело пользуясь служебным положением: иконы, фарфор,
серебро-Фаберже и такое прочее. Товарищ Сухоруков, отбарабанив свое на
передовых рубежах, сохранил красивый революционный хохолок на голове, стал
пенсионером и преподавателем капээсэсной истории в том самом вузе, где мне
удалось поучиться.
В моей голове даже сохранилась такая картинка - на экзамене, где я
обречен на муки и пытки, личность нездешней наружности лопочет на
советско-вьетнамском диалекте: "това-рися Ле-нин и това-рися Круп-ски
вдва-ем меч-тали о проли-тарски лево-рюци", а товарищ Сухоруков только
сладостно кивает и приговаривает: "Правильно, товарищ Фан Вам". Конечно
же, преподавателю льстило, что слушать его лекции, оторвавшись от своих
бананов и АКМов, явился из далеких джунглей даже Фан Вам. А я оторвался
всего лишь от яичницы-глазуньи, поэтому товарищ Сухоруков ел меня поедом
за какой-то седьмой съезд КПСС, который в моем мозгу скрестился с восьмым.
Страничку из моей рукописи пенсионер-съездовед тоже прочитал.
Кажется, эту:
- Мне удалось засечь след "товарища", Уотсон.
- Неужели, Холмс. Я не верю своим ушам.
- Его видели в пивной, в Тилбери, в компании с местным профсоюзником.
Он был опознан, потому что добавлял пиво в водку для получения так
называемого "ерша".
- Worsh (уорш)? Какое странное название и странные вкусы! Однако,
если мы поторопимся, то успеем на четырехчасовой поезд.
- Уотсон, Уотсон. В доброй старой Англии всеобщая стачка, первая,
может быть, со времен Уильяма Нормандского. Ах да, чуть не забыл, тогда не
было профсоюзов. Однако, мы сдвинемся с места. На автомобиле шведской
фирмы "Вольво". Четыре цилиндра, двадцать четыре лошадиные силы, то есть
примерно шесть носорожьих, скорость огибания пространства-времени до 60
миль в час.
Холмс и Уотсон вышли на Бейкер-стрит, где мрачный забастовщик в кепке
спросил их:
- Почему я работаю, но ничего не имею?
- Потому что вы, наверное, работаете над собой, - отразил Холмс.
- Труд должен быть первейшей потребностью, - кинул прохожий.
- Советую это проверить на себе.
Тогда угрюмый тип прошелся по начищенным штиблетам джентльменов.
- Если вы меня не извините за это, я погуляю по вашим котелкам, -
предупредил он. Уотсон хотел вытащить перчатку и отхлестать обидчика по
щекам, но Холмс остановил: "Это бедное дитя не ведает, что творит, простим
его." После чего изящным приемом джиу-джитсу отправил "бедное дитя"
головой в урну. "Прощение не исключает воспитания".
Через полтора часа два джентльмена, покинув кабину модели "Якоб"
вступили на территорию дважды краснознаменной пивной "Струя вождя".
- Где мы можем найти мистера Ривса, любезный? - спросил Уотсон у
красноносого человека за стойкой.
- На бороде, - неучтиво ответил русской прибауткой трактирщик. - Ну а
вам-то какое дело?
Красноносый сплюнул, глянув на джентльменистую наружность
спросившего, и отвернулся.
- Послушайте, синьор помидор, не соблаговолите ли... - иронически
выступил Уотсон, но трактирщик, не оборачиваясь, отрезал.
- Товарищ помидор. Он тоже красный. А теперь советую оказаться по ту
сторону двери.
- Но может хоть кружечку пивка принесете?
- Тебе надо, ты и неси, - не оставил никаких надежд мужчина.
- Почему такой пролетарский голос и манеры ирландского каторжника? -
встрял Холмс. - Вы же частный собственник и вам есть что терять.
- Эту стойку сраную?! Fuck you, shed. Я стану начальником госпивной и
не надо будет заботиться о том, чтоб купить подешевле да продать подороже.
План будет. Понял ты, временный. А теперь чеши отсюда.
- Дай нос, - неожиданным образом отозвался Холмс. Хозяйчик пивнушки
от изумления выпучился и икнул. А джентльмен вдел свои пальцы в ноздри
мужчины и, потянув на себя, трахнул своим высоким лбом в его приземистый -
приемом, распространенным у сицилийских разбойников. Пивнушник опрокинулся
назад и, ударив стену, ненадолго обмяк. А когда снова ожил, то взгляд его
из орлиного стал воробьиным.
- Считайте, что вы сделались начальником госпивной, - выдержав паузу,
произнес Холмс, - а я начальником треста госпивных. И вы не выполнили
план... Ну, где же Ривс и его новый приятель по имени товарищ Пантелей?
- Час тому, как они уехали в киношку "Лучший мир", так ее теперь
кличут. Это налево, с полмили топать. Там Ривс выступает перед
рабочими-транспортниками.
- Ну, прощай, начальник струи. Прости меня, нос. Или, Уотсон, съедим
еще тут по бифштексику?
- Вы же знаете, я вегетарианец. Мне мясо жалко.
- А ему нас? Это му-му рогатое нас бы пожалело? - и Холмс
пронзительно взглянул на трактирщика.
- Зачем вы так, Холмс? - обратился Уотсон с попрекающим словом,
правда уже на улице.
- И я поддаюсь заразе, ведь я тоже пью из лондонского водопровода.
Будем считать, что я не красноносого обидел, а демона, который в нем
сидит. Ладно, нам пора в "Лучший мир".
Могучий "Якоб", прибыв к месту будущего происшествия, спрятался в
кустах. Через дом и дорогу темнел в мокром воздухе барак, из которого
доносились горячечные несоответствующие погоде голоса.
- Переоденемся, Уотсон, иначе нас могут не понять, - Холмс выудил из
багажника кучу ударно воняющего тряпья.
- Не переборщить бы, - Уотсон с сомнением потянул воздух и стал
натягивать грязные шмотки поверх костюма.
Двое переодетых джентльменов, обогнув парочку лениво жующих верзил,
вошли в синематограф. Искусство кино замещал собой Ривс, который, находясь
перед экраном, клеймил и высмеивал, обзывал и стирал в порошок имущий
класс. Собрание, прилежно внимая, отвечало бурными продолжительными
аплодисментами и выделением адреналина, а также бензола и некоторых других
газов. В массе костюмов присутствовали одеяния разных окраин империи,
индийские чалмы, папуасские набедренные повязки, эскимосские меховые
изделия. Какой-то каннибал даже пытался оборвать оратора: "Зачем говорить,
что богатый человек всегда плохой? Мы однажды такого съели - оказалось,
хороший". Но людоед тут же был изгнан за оппортунизм. Как всегда первой
освободилась от пут сексуальная сфера: затерявшиеся в углах забастовщицы
довольным хихиканьем выдавали свое присутствие в объятиях окружающих
мужчин. Нередко люди, изрядно хлебнувшие пива, выходили к забору по нужде.
В общем, отдых был содержательным.
- Писающие на забор большевики - это что, пощечина буржуазным вкусам?
- поинтересовался Уотсон, но Холмс был сосредоточен на другом.
- Мне кажется, кто-то пялится на горлопана из-за кулис. Но пройти
туда через сцену нам не придется. На пути еще более крепкие ребята, чем у
дверей. Мы сейчас выйдем на воздух и попадем в "Лучший мир" со служебного
входа.
Однако, тыл барака прикрывало двое бдительных часовых. Вдоль наружной
стены поднималась лесенка к двери в аппаратную, около которой переминался
первый охранник. Второй топал туда-сюда у первой ступеньки. Этого
обезвредил Уотсон, нырнув под лестницу и вынырнув оттуда, чтобы наложить
компресс с хлороформом на внимательное лицо часового. Верхнего же
охранника ссадил вниз Холмс, использовав малайское духовое ружье и
стрелку, смазанную усыпительным средством.
Товарища Пантелея нашли за кулисами в руководящей позе. Хорошо
смазанные сапоги выдавали его и на этот раз.
- Откуда, товарищи? - постарался не обнаружить своего удивления агент
ГПУ.
- Мы революционные мусорщики из Уайтчэпела.
- Разве к вам не приезжал уполномоченный? Разве вы забыли, что первый
признак революции - это дисциплина передового пролетарского отряда.
- Уполномоченный не приезжал. А мусора у нас выше головы. Мы его даже
подвозили со свалки для укрепления наших позиций. Только что нам теперь с
получившейся вонью делать?
- Эта вонь деморализует эксплуататоров, - уверенно сказал товарищ
Пантелей.
- А нас?
- А нас нет. Не может быть у нас такого ханжеского чистоплюйства, как
у имущего класса.
- Убедительно звучит. - Холмс снял носок, также входивший в комплект
новой одежды, и поднес к носу "товарища". Тот отшатнулся, чтобы побороть
запах, а сынок великого сыщика заговорщицким тоном произнес. - Вы,
случаем, не продаете складную баррикаду?
- Ваши документы, - всполошился товарищ Пантелей, почуяв классовым
чутьем неладное.
Не получив ответа на свое требование, закулисный деятель позвал
подручных, однако никто не явился на зов.
- Товарищ Пантелей, ждем ваших показаний о том, кто и где вводит
психотропные химикаты в лондонский водопровод?
Собеседника из "товарища" не получилось. Он рванулся в сторону сцены,
но предусмотрительный Уотсон сделал ему подножку. Рухнувший агент потянул
из сапога револьвер, но Холмс выбил "товарищ маузер" окинавским ударом
мае-гери. Агент Пантелей заорал, но бурные продолжительные аплодисменты в
зале разметали пронзительные звуки его голоса. Возбудитель Ривс на сцене
как раз сказал про справедливый рабочий кулак, обрушивающийся на жирный
буржуазный загривок.
Наконец агент унялся и заявил вполне спокойно.
- Наклонитесь, я все скажу.
- Очень интересно послушать.
Но когда Холмс склонил голову, товарищ Пантелей сунул нож в
беззащитный живот джентльмена. Еще немного бы и каюк... однако Уотсон
успел использовать зулусский ассегай для нейтрализации агента. Тот
дернулся и затих.
- Настала очередь спросить: что вы наделали, Уотсон? - возмутился
Холмс. - Если он сейчас уйдет в мир иной - я представляю, какой
металлургический рай у большевиков - нам вовек не найти концов этого
преступления.
- Не думайте, Холмс, что вы смогли бы продолжить расследование с
дыркой в животе. Нам лучше поскорее осмотреть агента и расстаться с местом
происшествия.
- Не могу с вами не согласиться.
Джентльмены срочно вывернули карманы и пазухи одежды у лежачего
деятеля международного рабочего движения.
- Тут какие-то ампулы, Холмс.
- Дайте-ка сюда. Анализ, увы, провести мы не сможем. А вот вколоть
больному одну из них мы вполне в состоянии. Шприц у меня всегда с собой,
также как и запасные трусы. - Холмс поспешил с инъекцией.
Вначале ничего существенного не произошло. Затем тоже, за исключением
того, что...
- Вы видите, Холмс, какой-то свет над его головой. Не нимб. Там
словно открылся люк и появилась смутная фигура, до пояса, с усатым лицом и
трубкой в руке.
- Видел и вижу. Если я не ошибаюсь, объемное изображение похоже на
одного нынешнего вождя. Все-таки, Уотсон, поглядывайте иногда на черный
ход. Кстати, вы верите в разную чертовщину?
- Я приверженец англиканской церкви. Там это не принято. Но
посмотрите, тень вождя будто втекает в тело агента.
- Наглядное пособие по вселению сильного в слабого.
Ни с того ни с сего смертельно раненый стал беззвучно подниматься и
вскоре уже стоял на ногах.
- Гдэ я? - спросил он на английском, но с сильным кавказским
акцентом, как догадался Холмс.
- На съезде, товарищ Сталин. Вы собирались сказать нам, где применять
средство, а потом идти и выступать. Народ ждет.
- Водонапорная станция на... кхе-кхе. - Полутруп, будто почуяв
подвох, смолк и сделал несколько шагов, потом заговорил о чем-то своем. -
Ва-пэрвих, я скажу им, что рэшающий пэревес сил уже на нашей старане,
ва-втарих... - тут сияние над его головой сменилось тьмой и тело, рухнув,
стало совершенно бездыханным и неподвижным.
- По-моему, товарищ Пантелей сам виноват, что у него возникли
проблемы, - сказал эпитафию Холмс. - Жизнь все-таки отдал он неизвестно за
что, причем в первый раз не чужую, а свою.
- Сматываемся по-быстрому, как говорят наши русские друзья, - шепнул
Уотсон.
- Надеюсь, тень вождя будет еще нам полезна. Захватим труп с собой, -
неожиданно произнес Холмс ужасные слова.
Михаил Петрович прочитал и хмыкнул. Он хмыкнул дважды. По-моему, до
него не все дошло. Или он был несколько хитрее, чем казался на первый
взгляд.
- Это критика? - на всякий случай поинтересовался он.
- Это самокритика, - возразил я.
- Не сметь зажимать самокритику, - старец вспомнил какой-то лозунг
поросших мхом времен и захихикал довольный.
Затем он ввел меня в мир своей молодости, заполненной не свиданиями
на берегу речки, а неустанным истреблением вредного и ненужного элемента.
"И что интересно, Борис. Кого-то мы может и зря шлепнули, инженера там или
физика-химика. Но ведь, в основном, под косилку шли алкаши, тунеядцы, бабы
распутные, поэтишки-бездари."
В общем, выделил пенсионер тысячу баксов, по-большевицки, без
процентов. НО! Какое большое "но". Прямо два столба с перекладиной.
Вернее, рукопись Михаила Петровича, которую надо было мне переписать
человеческим языком и литературно разукрасить. "Записки старого чекиста"
называется, в пятьдесят страниц длиной. Рассказывала она о борьбе со
всякой сволочью, которая оказалась недостреленной, и вот нынче
распустилась. И еще в ней вспоминалось, что руководство хоть грудью, но
обязано было накормить народ, и что Владимир Ильич лишь казался жестоким,
он просто любил, когда все его слушаются. И симфоний у нас было, хоть
задницей ешь. А Лев Толстой крестьян приглашал на барщину лишь три дня в
неделю, и еще три дня они должны были читать его сочинения, которые
писатель якобы случайно оставлял в поле. Причем, нерадивого читателя
нередко пороли на конюшне. И правильно, потому что порядок должен быть и в
приобретении духовности...
Решение мне надо было принять на скаку. И, не смотря на всяческую
тошноту и отвращение, я согласился. Искусство требует жертв. На этот раз
оно потребовало в жертву меня.
Престарелый мастер заплечных дел осклабился вставными челюстями.
Добрался я до дома, там совесть еще больше меня кушать стала. И
никакие доводы типа "говна всегда много" уже не помогали. Вколол я в себя,
как последнее средство от надсадных чувств, ампулу сцеволина, после чего
разложился на диване.
Опять электрические соки потекли к голове, а потом началась в
пресловутом конусе иллюминация с вихрями. Вылетел я сам из себя с
ветерком, но вскоре попал в какой-то сачок и оглянулся на прежнее исконнее
тело. От него осталась лишь расплывчатая клякса. Когда все утряслось, я
оказался не на диване и не подле него, а на автобусной остановке у
универсама. Причем, с твердым и непреклонным желанием прикончить дряхлую
вонючку, пытающуюся скатать из своего дерьма конфетку с моей помощью.
Почему бы не распространить принцип истребления ненужного элемента на
самого товарища пенсионера?
И вот добираюсь я до дома в стиле "вампир". Как раз стемнело. Черная
лестница, по которой когда-то прислуга выносила во двор остатки обильной
номенклатурной жратвы, ныне зазамочена и заколочена. Только на четвертом
этаже виднеется окошко не забитое фанерой. А рядом с черной - но уже
снаружи - другая лестница - пожарная. Первая ее ступенька где-то на высоте
трех метров. Я никогда не отличался ловкостью, силой пальцев и небоязнью
высоты. Но сейчас все эти свойства были вполне моими. Подвинул мусорный
бак, с него перемахнул на козырек крыльца, а далее шаг вбок по карнизу - и
пожарная железяка любезно предоставила мне свои перекладинки.
Первый этаж, второй, третий, четвертый, с невозмутимостью
обезьяночеловека карабкаюсь вверх. И вот я у окна, битья стекол не
требуется, рама свободно болтается на петлях - как подружка на шее моряка,
прибывшего с хорошей отоваркой. Еще немного - и шар в лузе, я на черной
лестнице вместе со своими черными намерениями. Михаил Петрович проживает,
пока что, на пятом. Вот я уже притулился у его двери, закрытой на
английский замок, прислушиваюсь как мышонок, собравшийся проскочить к
харчам. Там, за ней, вроде никаких шебуршений. Достаю из кармана
крепенький перочинный ножик и потихоньку, скреб-скреб, отжимаю собачку.
Оказываюсь на большой кафельной кухне, что обязана была радовать желудок
комсостава. Да и ныне пенсионный Михаил Петрович, слезно жалея деньгу, все
ж покупает и хавает, что положено.
Где-то в коридоре скрипит, открываясь дверь, кто-то принимается
шаркать ногами. Беру большой кухонный нож со стола - действия все
машинальные, будто собираюсь порезать колбаску или почистить рыбку. А
"рыбка-колбаска" все ближе и ближе.
Я - оперуполномоченный смерти. Я работаю на очень крутого хозяина.
И вот Михаил Петрович показывается из дверного прохода. Это
становится причиной, а следствием - удар, сильный и точный под его пятое
ребро. Откуда у меня столь развитое мастерство и выдержка? Да и физическая
сила? Михаил Петрович со слабым кашлем складывается на полу, а я,
аккуратно протерев рукоятку ножа, начинаю выбираться из монументального
строения.
Поездка назад закончилась на автобусной остановке, когда маленькое
темненькое пятнышко, замаячившее в глазу, вдруг взорвалось и поглотило
меня.
Когда очухался, был несколько слабый, но свежий, будто напоенный
покоем. Обозначилась мысль - не оттого ли полегчало, что я в самом деле
покончил с Михаилом Петровичем? Однако, такая мысль не очень растревожила
меня. Пенсионер хоть и противный, но этого не может быть. Такова аксиома и
теорема. В видении я зарезал старца как цыпленка, а в жизни даже муравья
раздавить не в состоянии. И долго размышляю, ударить ли насмерть клопа.
Меня всего передергивает, когда кого-то по телевизору лупцуют. Да и не
выходил я из дому. Башмаки, которые я, вернувшись после утреннего визита,
помыл и почистил - уважаю глянец - так и стоят в идеальном виде. Сколько
лежало жетонов и денег в карманах, столько осталось. А щека - помятая и
красная из-за долгого катания по диванному валику. Ну какие могут быть
карабкания по пожарной лестнице и убойные удары? Высота меня так ужасает,
что не люблю даже на балконе стоять. К тому же, сейчас я не только нож,
даже конфету не способен сжать в кулачке.
А что, если опять сработали ясновидение с ясночувствованием? Не
звякнуть ли Михаилу Петровичу, чтоб узнать, здоров ли он или уже "того". А
если "того"? Тогда выходит, что я своей обостренной экстрасенсорикой
зарегистрировал факт убийства. Только откуда у меня взялись сверхчувства?
Я же ничем подобным никогда не отличался. Наоборот, меня однажды в доме
культуры гипнотизер так заколдовал, что я прямо на сцене пописал в штаны.
Однако не исключено, что подробности убийства я своей фантазией нарисовал.
Это, впрочем, нисколько не умаляет мои неожиданные способности. Пожалуй, я
с ними на кусок хлеба с икоркой всегда заработать смогу.
Допустим, позвоню я, а там, чего доброго, менты на проводе сидят,
улик дожидаются. Следовательно, они меня вместе со стотысячным выигрышем
цап-царап и в конверт. И долго довольные будут смеяться. Себе-то я
доказал, что не причем, а им удастся ли наплести? Все сойдется клином -
кому как не мне резать старичка! В итоге, навесят мне две мокрухи и
пропишут свинцовую пилюлю. Говорят еще, что приговоренных не
расстреливают, а пускают на опыты - значит, смогу еще пользу отечественной
науке принести.
Впрочем, менты меня и без звоночка найдут. Я ведь Михаилу Петровичу
расписку оставил. Тут под сурдинку размышлениям раздался звонок в дверь.
Через порог, как и следовало ожидать, легла тень следователя. Но возник он
один-одинешенек, без подручных, в гражданском. Пришел Илья Фалалеев -
владелец круглой белесой головы - как бы просто так поболтать. Конечно же,
ничего у ментов "просто так" не делается. Попытается он расколоть меня без
грозы и грома, мягким вкрадчивым способом. Дескать, и ослу доброе слово
приятно. Какую же тактику избрать? Сделать вид, мол, не догадываюсь о том,
что гражданин Сухоруков преставился. Но ведь же станет ясно - брешет или
темнит подозреваемый. Надо как-то соригинальничать.
- Не удивлюсь, товарищ лейтенант, если Михаилу Петровичу стало дурно.
- Если ты уголовник, то такая наглость даже заслуживает комплиментов,
- отозвался, несколько опешив, Илья.
- А если я ни в чем не повинный интеллигент?
Но белобрысый Илья заговорил о своем наболевшем:
- Лямин, где ты был с шести до девяти вчера вечером?
- Лежал вот на этом диване, принявши вон то лекарство.
- Наркоман?
- Никак нет, гражданин правохранитель. В ампуле, которую вы в прошлый
раз прибрали, хоть она больших денег мне стоила, отнюдь не наркотик.
- Знаю, Лямин. Мы ее на анализ брали. К известным наркотикам
содержимое ампулы отношения не имеет.
- А если вам уколоться моим средством, товарищ лейтенант? Тогда вы
будете иметь отношение к содержимому ампулы. Заодно попробуете что-нибудь
натворить.
- Попробуем, - следователь взял еще одну ампулу и отправил в карман.
- Ну, дальше.
- Бабули внизу - за меня. Да, это неубедительно. Ведь я, наверное,
скалолаз и подводник. Выхожу из дома, когда требуется, через окно или
канализационный стояк.
- А с чего ты решил, Лямин, что не все ладно у гражданина Сухорукова?
По-моему, для начала требовалось сделать дедушке какую-нибудь бяку.
Да, собеседника нельзя было назвать приятным, даже если б вырядился
он Дедом Морозом.
- После вашего появления решил. Знаю я ваш поток сознания - кому как
не Лямину обидеть старого Кощея? Чья расписочка долговая осталась в комоде
у старичка вместо визитной карточки? Короче, я считаю, что подлинному
злодею работа весьма облегчена. Он может без проблем грохать всех, у кого
я взял деньги, зная что орлы с милицейскими погонами первым делом ко мне
полетят...
- По этой версии, Лямин, "подлинный злодей" рано или поздно заявится
к тебе - а этот гражданин, видно, мастер по гадостям - и заберет всю
выклянченную у добрых дядей сумму. Все четыре тысячи зловредных, но тем не
менее желанных заморских долларов. И та самая книжечка, о которой ты очень
убедительно толковал - правда, не поймешь зачем - на допросах, останется
лишь в ящике твоего стола.
Фалалеев направился к двери.
- Вы что же, господин товарищ начальник, не забираете меня с собой?
- Пока нет. И вовсе не из-за того, что ты мне наговорил убедительных
слов. Просто в квартиру Сухорукова проник и совершил свое темное грязное
дело гражданин куда более рослый, с большим размером ноги, чем у тебя. Да
и похоже с физической силой повнушительнее. Этим он как раз напоминает
того умельца, что навестил Гасан-Мамедова. Поэтому береги себя, Борис. МВД
предупреждает, твое здоровье может понести серьезный ущерб.
Расслабление от последнего укола почти совсем улетучилось и я
забеспокоился.
- Значит, моя жизнь под угрозой?
- Ты сам этого хотел, Лямин. Надо было понимать, что даже умеренные
суммы, вроде твоей, вызовут искренний интерес. Многим людям не хватает на
"Сникерсы" и гондоны леденцового типа. То, что раньше доставалось
воровством, связями и блатом теперь требует просто финансовых трат.
Впрочем, как наметишь своим зорким оком стервятника очередную добычу,
каркни нам ее координаты. Авось это ей поможет.
Когда Илья дверь захлопнул, я подумал, отчего это он меня не забрал?
Ведь не будь меня, исчез бы зонтик над подлинным злодеем, которому
пришлось бы завязать на время. Лег бы урка на дно - ищи его свищи. Ага,
понятно, товарищ лейтенант оставил приманку, и эта приманка - я.
3
"Очередной труп" - Антон Владиславский, молодой бизнесмен, проживал в
высотном доме на Московском проспекте. Я перед поездкой сообщил менту
Ильюше, чтоб взял на заметку бизнесменову драгоценную жизнь. Владиславский
заметно отличался от первых двух "трупов" в положительную сторону. Не
въедливый, не занудливый, без гадкого прошлого. И денежную пенку собирал
он не с помощью поварешки, доставшейся от совковых времен, а бороздя
солянку современности вдоль и поперек.
Владиславский - мой однокашник, он единственный на курсе не хватал
девочек за талию и всем говорил "вы". Потому-то ему и хотели несколько раз
рыло почистить, чтоб не задавался, но затем решили: просто человек - чудак
(впрочем, некоторые выражались еще определеннее).
И Владиславский тоже в мою рукопись к своему сожалению глянул. Вот на
эти странички:
"Уотсон поднял веки лежащему человеку и осветил фонариком глазницы.
Затем тщательно пощупал пульс.
- Стопроцентный покойник, Холмс.
- Все равно берем. Я понимаю, мое предложение звучит дурно, но
другого выхода определенно нет.
Голос Холмса звучал почему-то убедительно и Уотсон не стал больше
перечить.
Джентльмены, подхватив труп, вынесли его из аппаратной. Далее
спустили по лесенке, держа под руки - как двое гуляк своего
перестаравшегося товарища. И в машине агента Пантелея отправили не в
багажник, а на заднее сидении, сунув ему в рубаху - для подпорки головы -
линейку
...Закладка в соц.сетях
