Инопланетянин

Юрий Тупицын.
Инопланетянин

---

Авт.сб. "Инопланетянин". М., Центрполиграф, 1996.
OCR & spellcheck by HarryFan, 28 December 2000

---

ОГРАБЛЕНИЕ
Если не причиной, то прямым толчком ряда удивительных событий,
происшедших на североамериканском континенте в последней четверти XX века,
явилось происшествие хотя и банальное, но по-своему необыкновенное. Из
одного не очень крупного, но солидного банка, расположенного в Манхэттене,
было похищено тринадцать килограммов высокопробного золота в слитках. По
сиюминутным биржевым ценам стоимость украденного металла оценивалась в
сумму около двухсот пятидесяти тысяч долларов - в четверть миллиона.
Конечно, случившееся не было ограблением века или даже года, но выглядело
достаточно внушительно. Поразительным, однако, был не предмет хищения и не
стоимость украденного, а сам характер, сам способ ограбления.
Утром, непосредственно к открытию уже ограбленного, а возможно,
ограбляемого банка, явилась состоятельная супружеская пара и потребовала
немедленного доступа к личному, абонированному в хранилище сейфу. Супруги
настаивали на немедленном обслуживании, объясняя срочность операции тем,
что они могут опоздать на лайнер, которым нынче же утром отплывают в
Европу. Без пяти минут путешественники нервничали, никак не желая
примириться с естественной задержкой в обслуживании, которая определялась
условиями их чрезмерно раннего визита, и проявляли такую раздраженность и
настойчивость, что для ускорения формальностей делами супружеской пары
занялся один из заместителей управляющего банком. Весьма характерно, что
этот заместитель имел прямое отношение ко всей системе охраны банка, знал
ее тонкости - и неоспоримые преимущества, и некоторые слабые места, о
которых говорилось разве в самом узком кругу заинтересованных и
ответственных лиц.
Система охраны банка была оригинальной, надежной и безупречно
функционировала на протяжении всего времени своего существования - более
трех десятков лет. Создатель этой системы явно вдохновлялся идеями,
заложенными в охранном комплексе Форт-Нокса. Подвал, в котором
располагался личный сейф супругов и в который вела многотонная стальная
дверь традиционной круглой формы, был герметичным. В ночное, а точнее, в
нерабочее время этот подвал под некоторым избыточным давлением заполнялся
дешевым инертным газом - азотом, разумеется, совершенно непригодным для
дыхания. Две-три минуты - вот и весь резерв времени, которым располагал бы
человек без специального снаряжения, так или иначе попавший ночью в
банковский подвал. Примерно таким же временем располагает под водой
опытный ныряльщик без акваланга. Конечно, в последнюю четверть двадцатого
века, в самый разгар научно-технической революции, грабителю ничего не
стоит вооружиться портативным кислородным респиратором. С таким
снаряжением в надутом азотом хранилище можно пробыть неопределенно долгое
время, но возникает вопрос - как протащить туда баллоны с кислородом? Ведь
даже аквалангисту, снаряжение которого практически обезвешено архимедовой
силой, приходится нелегко, а запасов воздуха хватает на два-три часа, не
более.
Но ультрасовременный грабитель с респиратором, этакий
бакалавр-медвежатник - не более чем чисто формальная возможность. Если
грабитель не бесплотный дух, наделенный способностью проходить через
стены, а человек во плоти и крови, то для проникновения в банковское
хранилище ему потребуется проделать отверстие в одной из стен, причем
весьма объемное, или открыть входную дверь. В любом из этих случаев
произойдет утечка азота в окружающую среду и сброс в хранилище избыточного
давления. В результате сработает целая система контрольных барометрических
датчиков и включит систему объявления тревоги, располагающую автономными
источниками питания. Вывести из строя эту систему совершенно невозможно, а
стало быть, совершенно невозможно незаметно проникнуть в банковское
хранилище в нерабочее время, когда, так сказать, западня насторожена. И
поскольку даже ультрасовременный грабитель не является существом
бесплотным, проницающим и нуждается для дыхания в самом вульгарном
кислороде, члены правления банка могли спать или кутить по ночам, в
зависимости от своих личных склонностей, совершенно спокойно. Правда,
большинство членов правления склонялось к мнению, что еще более
эффективным охранным средством было бы заполнение хранилища не азотом, а
синильной кислотой, табуном или каким-нибудь новомодным скларом, но на
этом пути вставала масса трудностей, связанных с вентиляцией и дегазацией
помещений, а потому от такого рода проектов скрепя сердце пришлось
отказаться.

Собственно, была одна чисто теоретическая возможность обеспечить себе
свободу действий в банковском хранилище, заместитель управляющего
прекрасно знал о такой возможности и имел ее в виду. Незадолго до конца
рабочего дня можно было некоторым образом спрятаться или замаскироваться в
хранилище и дождаться, когда за тобой закроют и запрут многотонную
стальную дверь, которую и из пушки не прошибешь. Отдельные сейфы
какой-либо сигнализации не имели, в таких устройствах не видели никакой
необходимости, так что грабитель, будь на то воля Господня и умение
обходиться без кислорода, мог бы действовать совершенно свободно, имея в
своем распоряжении около полусуток. А утром, уничтожив внешние,
бросающиеся в глаза следы своей деятельности, он имел шанс так или иначе
незаметно покинуть вскрытое и провентилированное хранилище. Но люди - не
ангелы и даже не дьяволы, а азот, к счастью, никак не может заменить
кислород и поддержать жизнедеятельность организма. Не успевал хитроумный
грабитель удовлетворенно улыбнуться, глядя на медленно и торжественно
закрывающуюся дверь, как в мертвой тишине раздавался мягкий шум насосной
установки. В хранилище возникал легкий освежающий ветерок, сопровождающий
перевентиляцию, и... после непродолжительной и тяжелой агонии
несостоявшийся грабитель отправлялся по воле Господа в ад или в рай в
зависимости от соотношения между своими прегрешениями и благодеяниями.
Два трупа, обнаруженных в разное время в банковском хранилище, наглядно
свидетельствовали, с одной стороны, о том, что в святая святых все-таки
можно проникнуть постороннему человеку и остаться там незамеченным вплоть
до закрытия, а с другой - о том, что система охраны функционирует надежно
и безупречно. Оба несчастных грабителя-неудачника были обнаружены прямо
при входе в хранилище, возле двери-монолита, к которой их привела любовь к
жизни и жажда глотка свежего воздуха. Руки одного из этих страдальцев были
иссечены и избиты до костей, он слепо дрался за жизнь до конца и все
старался голыми руками сокрушить безмолвного стального стража. Второй
гангстер-страдалец оказался и догадливей и благоразумней, хотя доставил
куда больше хлопот уборщикам. Сообразив, откуда и какой ветер дует, он
прислонился к двери спиной, вложил в открытый рот ствол
одиннадцатимиллиметрового кольта и выстрелил.
После этого трагичного случая один из самых сердобольных членов
правления, ссылаясь на идеалы гуманизма и жалобы уборщиков, предложил
установить внутри хранилища рядом со злополучной дверью светящееся табло и
кнопку бедствия на манер кнопки пожарной тревоги. Нажатием этой кнопки
незадачливый грабитель мог бы прекратить пере вентиляцию помещения и
вызвать охрану. Этот сердобольный член правления имел в свое время тесные
связи с гангстерскими кругами, а достигнув преклонного возраста, обратил
свой взор к Господу и занялся благотворительностью. Его псевдогуманное
предложение единодушно провалили как не соответствующее истинно
христианской морали и, в частности, изречению: "Мне отмщенье и аз воздам!"
Причем в ходе этого обсуждения имели место и двусмысленные улыбочки и
весьма вольные шуточки насчет вдруг вспыхнувшего у имярек сострадания к
несчастным бедолагам-грабителям, вооруженным кольтами военного образца.
В общем, зная, что у жуликов отсутствует возможность протащить в
хранилище солидную цистерну с кислородом, заместитель управляющего был
совершенно спокоен за доверенные банку ценности. Но когда супружеская чета
после вскрытия абонированного сейфа вдруг заявила, что из него похищено
тринадцать килограммов золота в слитках типа "савонетт", и когда беглая
проверка подтвердила справедливость этого заявления, мысли заместителя
управляющего заработали в несколько ином направлении. Он поспешно снял
трубку служебного телефона и приказал охране никого не выпускать из
помещения банка. Никого! Без каких бы то ни было исключений.
Дежурный полицейский Джон Доу получил это приказание буквально через
несколько секунд после того, как мимо него прошел ничем не примечательный
мужчина в сером костюме, мягкой шляпе, в зеркальных очках-светофильтрах и
с атташе-кейсом в левой руке. Джон Доу был очень дисциплинированным и
исполнительным полицейским, именно по этой причине он был удостоен чести
охранять столь достойное учреждение. Однако же он был начисто лишен
фантазии и инициативы, этот прискорбный факт был основным препятствием на
его пути к служебным успехам, мешал карьере и, в свою очередь,
способствовал тому фатальному обстоятельству, что Доу был назначен в
охрану банка. Джон Доу получил приказание закрыть выход из банка уже после
того, как мужчина с атташе-кейсом проследовал мимо него, потому он не счел
возможным окликнуть его, вернуть, а тем более задержать. Он хорошо знал,
что закон, а приказание по служебному телефону имело для него силу закона,
не имеет обратной силы. Джон Доу дал бы изрезать себя на куски и
нафаршировать пулями, но никого бы не выпустил из банка после того, как
произнес: "Да, сэр!" и повесил телефонную трубку. Но поскольку ничем не
примечательный человек с атташе-кейсом успел миновать его пост до этого
знаменательного момента, Доу не предпринимал в отношении него каких-либо
активных действий. Тем не менее, будучи дисциплинированным и
исполнительным службистом, он проследил взглядом за этим мужчиной,
удалявшимся непринужденной, неторопливой походкой. Он смутно догадывался,
что предельно короткий интервал между проходом этого человека через его
пост и стоп-командой может показаться подозрительным его начальству и
вызвать некоторые расспросы. Доу отметил и зафиксировал в своей весьма
недурной, специфически натренированной памяти, что мужчина с
атташе-кейсом, отойдя шагов на двадцать, остановился и некоторое время, не
более минуты, спокойно поджидал кого-то, не проявляя ни малейших признаков
нетерпения. К нему подъехал автомобиль, "шевроле" голубого цвета. Доу
запомнил и номер машины, причем, как это выяснилось позже, запомнил его
безошибочно. Из автомобиля вылез шофер, он был одет так, как одеваются
профессиональные механики-драйверы, когда они на работе. Мужчины сказали
друг другу несколько слов, человек с атташе-кейсом вежливо приподнял
шляпу, сел в "шевроле" и влился в автомобильный поток. А драйвер спокойно
удалился пешком.

Когда Джон был опрошен спешно прибывшим на место происшествия опытным
детективом и откровенно выложил как неоспоримые факты, так и
морально-юридические соображения насчет своих прав и возможностей, этот
полицейский не знал, что ему делать со своим оригинальным собратом по
профессии - выпороть его или расцеловать. И то и другое было в равной
степени оправданно и по-своему справедливо. Джон Доу показал себя
удивительным растяпой и рохлей, однако он перечислил целый ряд примет
подозрительного мужчины с атташе-кейсом, а самое главное - запомнил номер
автомобиля, на котором тот уехал. Благодаря этому номеру следствие сразу
же пошло по нужной дороге и принесло желанные плоды. Буквально в течение
нескольких минут, - такую скорость обеспечила прежде всего компьютерная
техника полицейского отделения, - удалось установить, что голубой
"шевроле" под соответствующим номером принадлежит одной из прокатных
контор в Бруклине. Эта машина накануне дня ограбления была взята неким
человеком по имени Кил Рой, приметы его в общем-то совпадали с приметами
мужчины с атташе-кейсом, севшим возле банка в арендованный голубой
"шевроле". По просьбе Кил Роя, весьма щедро оплаченной, "шевроле" до утра
оставался в гараже прокатной конторы, а затем механик-драйвер к
назначенному сроку подогнал машину к условленному месту возле банка.
Водитель на минуту-другую задержался с доставкой машины, в Нью-Йорке,
переполненном автомобилями до краев, бывают и не такие сюрпризы, но клиент
никакого неудовольствия по этому поводу не высказал. Он с пониманием
отнесся к извинениям драйвера, время доставки "шевроле" к банку было
оговорено очень строго, поблагодарил его и дал ему щедрые чаевые.
Управляющий автомобильной прокатной конторой, он же и ее единоличный
владелец, был бегло опрошен. Опрос механика-драйвера не был произведен по
той простой причине, что он не успел еще вернуться в контору.
- Документы его были в полном порядке, за это я готов поручиться.
- А вас не удивило это странное имя - Кил Рой? [Кил Рой - в США
фольклорный персонаж, олицетворяющий вездесущего янки, успевающего якобы
опередить всех и вся в любом месте; любое невероятное происшествие поэтому
может быть связано с Кил Роем]
Хозяин пожал жирными плечами.
- Это не мое дело. Мало ли какие имена носят люди!
- И просьба доставить машину к банку в точно назначенный час вас не
удивила?
- Он заплатил мне за все услуги, и заплатил хорошо. Какое мне дело,
мистеры, для чего он берет машину? Я ведь не сделал ничего
противозаконного, не так ли?
- Вы не заметили во внешности, одежде, манерах Кил Роя чего-либо
особенного, запоминающегося?
- Самый обыкновенный бруклинец, - убежденно заявил владелец прокатной
конторы. - А что касается особых примет, мистеры, то могу обратить ваше
внимание на следующее: у него темные, почти черные волосы, смуглая кожа,
ну, как у испанца или холеного гиппо, а глаза синие. Прямо васильки!
Это были очень существенные особые приметы. Почувствовав, что он
произвел своим заявлением некоторое впечатление на полицейских, хозяин
конторы оживился.
- Обращу ваше внимание и на еще одно обстоятельство, мистеры: этот Кил
Рой очень сильный и ловкий человек. Может быть, он каратист или боксер,
кто его знает? - Владелец конторы с некоторой грустью оглядел свою фигуру.
- Не смотрите на мое брюхо и дряблые мускулы. В молодости я был крепким
парнем - сто восемьдесят фунтов костей, мяса, сухожилий и ни унции жира! Я
занимался борьбой. И не каким-нибудь слюнявым неконтактным каратэ, а
реслингом. Глаз у меня наметанный. Этот Кил Рой сумеет постоять за себя,
если дела примут серьезный оборот. Хотя внешне он и не выглядит богатырем.
Когда в ходе последующей беседы, а фактически самого обыкновенного
допроса, бывший реслингер узнал, что на его голубом "шевроле" из банка
было вывезено загадочно похищенное золото на сумму в двести пятьдесят
тысяч долларов, его заплывшие жиром поросячьи глазки раскрылись
необыкновенно широко, загоревшись восхищением и азартом.
- Золото! Четверть миллиона! - Он чуть не задохнулся от восторга. -
Недаром я вылизывал и холил этот кар. Я чуял, что вместе с ним ко мне
вернется удача и деньги потекут рекой. С ума можно сойти - четверть
миллиона! Это же потрясающее паблисити для моей конторы!
Полицейский, ненароком, так сказать, к слову сообщивший хозяину о той
роли, которую сыграл его голубой "шевроле" в банковском происшествии, с
некоторой досадой на собственную наивность почувствовал, что упустил
верный случай сделать маленький и вполне законный бизнес. Хозяин конторы
определенно бы не поскупился выложить за эту новость некоторое количество
монет. Забегая вперед, можно сказать, что деловое чутье не подвело
отставного реслингера. После соответствующей рекламы (даже при входе в
гараж красовался большой плакат с цветной фотографией голубого "шевроле")
дела прокатно-ремонтной конторы пошли в гору. Голубой "шевроле" приобрел
широкую известность как машина, приносящая удачу в делах, просперити и
счастье в личной жизни. На голубой "шевроле" записывались в очередь, его
брали напрокат даже те люди, в гаражах которых скучали роскошные
"кадиллаки" индивидуальной сборки. Конечно, для серьезных дел - убийств,
краж, поджогов и акций устрашения - "шевроле" брать избегали, слишком
широкую известность успел он приобрести. Брать его было в известной мере
равнозначно оставлению визитной карточки на месте преступления. Но для
деловых встреч, любовных свиданий и других деяний, исход которых был
сомнителен, а удача в них желанна, для определенной категории
нью-йоркской, а в особенности бруклинской публики голубой "шевроле" был
совершенно незаменим. Немало лиц изъявили желание приобрести счастливую
машину, получившую романтическое название "тикет ту зе блу", в личную
собственность. Некоторые из них предлагали за этот автомобиль поистине
астрономические, по обывательским понятиям, суммы, но бывший реслингер и
нынешний процветающий бизнесмен с негодованием и смехом отвергал подобные
попытки.

Между тем произошло событие, из-за которого интерес полиции к
прокатно-ремонтной конторе и ее хозяину сразу угас. Голубой "шевроле" был
обнаружен припаркованным на стоянке возле "Тюдор-отеля", расположенного на
Сорок второй авеню. В этой гостинице охотно селились рядовые работники
ООН, главным образом цветные. Наведенные по телефону справки дали
поразительный результат: Кил Рой под собственным именем остановился в этой
гостинице и занимал на шестом этаже самый ординарный номер. Он вернулся в
гостиницу всего несколько минут тому назад и сейчас находился у себя.
Более того, портье смог припомнить, что, когда мистер Рой брал ключ, в
левой руке он держал атташе-кейс черной кожи, отделанный никелем, а
возможно, и хромом.
- Вот же дурак! - прокомментировали в полицейском отделении это
сообщение.
- Вряд ли дурак. Скорее всего, новичок, которому чертовски повезло, но
который и понятия не имеет, как ему распорядиться этим везением. Новичкам
всегда везет в картах, рулетке и в кражах.
- Не согласен, - посасывая сигару, сказал начальник отделения. - Это не
дурак и не новичок. Это опытнейший преступник, но он слишком уверен в
себе, а поэтому просто не считает нужным осторожничать и страховаться.
Откуда мог знать этот, простите за выражение. Кил Рой, держу пари один к
пяти, имя это ненастоящее, что супруги собрались в Европу? Они заказали
билеты на лайнер лишь вчера вечером. Если бы не эта случайность, о хищении
золота могли бы узнать лишь через несколько дней, а может быть, и недель.
Нельзя терять ни минуты. Действуйте!
Ближе всего к "Тюдор-отелю" на своем черно-белом "бьюике" находился
дежурный инспектор Питер Джексон с молодым помощником Джеральдом Лоу. Он и
получил по радиотелефону вместе с короткой, но исчерпывающей информацией о
сложившемся положении дел приказание задержать человека по имени Кил Рой,
но своей главной задачей считать обнаружение тринадцати килограммов
похищенного золота в слитках типа "савонетт", а если и не самого золота,
то путей к нему. Когда это приказание было отдано, полицейский офицер,
назвавший похитителя дураком, упрямо повторил:
- И все-таки Кил Рой - дурак, недотепа. В сейфе супругов находилось
восемнадцать слитков золота, а он взял только тринадцать. Ну разве не
идиот?
Начальник недоверчиво взглянул на этого офицера, еще раз пробежал
глазами рапорт.
- Вы правы, Келли. Черт знает что!
- Каждый бы на его месте забрал все восемнадцать килограммов, -
вздохнул Келли. - Разве не так?
Никто не решился ему возражать. Каждый из присутствовавших при этом
разговоре полицейских отлично знал, что на месте Кил Роя он непременно
забрал бы все восемнадцать килограммов.
ПОБЕГ
Вместе с приказанием задержать преступника Питер Джексон получил и
короткое напоминание о том, что главной его задачей является обнаружение
похищенного золота и что для быстрейшего ее решения на задержанного
следует оказать всевозможное давление. Джексон не любил такого рода
напоминаний. За ними стояло прозрачное разрешение применять насилие,
издевательства и пытки в той изощренной форме, при которой на теле
задержанного практически не остается следов, а душа оказывается
покалеченной. Питер Джексон был консервативным полицейским старого закала,
он предпочитал обходиться с задержанными без пресловутого "давления",
которое все шире и шире начало применяться в полицейской практике со
времен вьетнамской войны. Джексон не любил "давления" и по врожденному
отвращению к издевательствам над беззащитными людьми, и по той простой
причине, что начальник, давший обтекаемую инструкцию об активном
воздействии на задержанного с целью получения тех или иных сведений,
оставался чист перед законом как ангел, в то время как на прямого
исполнителя ответственность за содеянное ложилась в полной мере.
Случалось, что после акта "давления" срабатывали некие явные или тайные
механизмы правосудия, а полицейское начальство не могло или считало
невыгодным оказывать ему противодействие. И тогда бедный добросовестный
исполнитель чужой воли попадал под следствие, а то и под суд со всеми
вытекающими отсюда неприятными последствиями. Нет, Питер Джексон
предпочитал придерживаться ортодоксальной полицейской сдержанности и
корректности. Другое дело, если задерживаемый оказывал сопротивление,
особенно вооруженное; в таких ситуациях Джексон действовал быстро, весьма
квалифицированно и без малейшего стеснения.
Тринадцать килограммов золота - это целое состояние для среднего
американца, за такие деньги обычно сражаются остервенело и до конца.
Поэтому Джексон подготовился ко всяким неожиданностям, решил действовать с
максимальной энергией и соответствующим образом настроил своего технически
прекрасно подготовленного, но несколько туповатого напарника. К двери,
ведущей в номер, занимаемый похитителем, подошли втроем, третьей была
отчаянно трусившая горничная-негритянка. Лоу держал наготове наручники, он
был большим искусником по части обращения с браслетами, Джексон страховал
операцию с пистолетом на боевом взводе.

Задержание прошло так чисто и гладко, что даже скучно стало; примерно
так же заскучал и разочаровался бы рыбак, если бы крупная форель сама
выпрыгнула из реки и забралась в садок. Постоялец на стук и голос
горничной открыл дверь, и в тот же миг оказался в наручниках, которые с
ловкостью фокусника нацепил на него Лоу. Задержанного втолкнули в номер.
Судя по всему, он так растерялся, что не оказал ни малейшего
сопротивления. Горничная, мгновенно растерявшая всякий страх и многократно
умножившая свое любопытство, попыталась было проникнуть следом, но ее не
пустили, наказав во избежание страшных кар держать язык за зубами.
Кил Рой выглядел удивленным, но отнюдь не испуганным.
- Что это значит, джентльмены? - с легкой улыбкой и очень спокойно
спросил он, показывая скованные руки.
- Дежурный инспектор Питер Джексон, - вежливо отрекомендовался
представитель власти. - Мой помощник. Вы задержаны по подозрению в хищении
тринадцати килограммов золота в стандартных слитках французского
производства типа "савонетт".
- А-а, вот в чем дело, - с прежним спокойствием констатировал
задержанный.
У него была запоминающаяся внешность: темные вьющиеся волосы, матовая
смуглая кожа, синие, истинно васильковые глаза, правильные черты лица.
Отнюдь не богатырская, но статная фигура и скупые, уверенные движения
свидетельствовали о неброской сдержанной силе и ловкости. В его облике не
было ничего общего ни с матерым преступником, ни с зеленым простодушным
новичком, когда успех ограбления объясняется чудовищным везением и ничем
больше. Этот Кил Рой, стоявший перед Джексоном, определенно выпадал из
ситуации, не желая увязываться в сознании инспектора ни с банковским
хищением, ни с каким бы то ни было преступлением вообще. По знаку Джексона
Лоу несколько раз оглядел одежду задержанного, провел по ней ладонями
сверху вниз и отрицательно покачал головой - оружия при нем не оказалось.
- Садитесь, - разрешил Джексон.
Задержанный поблагодарил и сел в кресло, стоявшее рядом с ним. Джексон
огляделся. Номер был недорогим, а поэтому и небольшим по площади -
что-нибудь около дюжины квадратных ярдов или около того, не считая
коридорчика и маленького туалета с душем. Он был обставлен стандартной
гостиничной мебелью: широченная кровать, встроенный шкаф, секретер с
откидной доской, стул. Джексон и опустился на этот стул, сделав знак Лоу,
чтобы тот остался при входе на страховке. Несколько полновесных секунд
Джексон разглядывал задержанного, в то же самое время и тот без тени
робости или смущения рассматривал полицейского.
- Я полагаю, - проговорил наконец инспектор, - Кил Рой - не настоящее
ваше имя.
- Совершенно верно.
- Так. - Джексон выдержал паузу. - И все-таки я бы хотел познакомиться
с вашими документами.
- Их уже нет, инспектор. - Задержанный обезоруживающе улыбнулся,
адресуя свою улыбку не только Джексону, но и Лоу. - Они были подложными.
Поэтому, когда они выполнили свое назначение, я их уничтожил.
- Вот как! Почему такая спешка?
- На всякий случай. Чтобы не подвести тех людей, которые меня снабдили
ими.
- Вы откровенны, - протянул Джексон, честно говоря, ему почему-то не
нравилась эта откровенность. - Как ваше настоящее имя?
Задержанный на секунду задумался, а потом со своей мягкой улыбкой
извиняющимся тоном сказал:
- У меня было столько имен, что я и сам запутался - какое имя
настоящее, а какое нет. Называйте уж меня пока Кил Роем.
- Хорошо, мистер Рой. - Джексон постарался придать своему голосу
оттенок если не угрозы, то многозначительности. Его все более беспокоил
задержанный, беспокоил своим хладнокровием, корректностью, тем, что не
протестовал против наручников, - такое бывает не чаще одного случая из
десяти. Где-то в подсознании у Джексона складывалось дурацкое впечатление,
что не он, дежурный инспектор, контролирует ситуацию, а этот
респектабельный господин со скованными руками неким непонятным образом
направляет развитие событий по своему желанию. Надо было перестраиваться.
- Мистер Рой, - негромко, но внушительно проговорил Джексон, -
откровенное признание и наше свидетельство о наличии такой откровенности и
доброй воли способны существенно снизить меру вашей ответственности перед
законом.
Задержанный кивнул в знак понимания и со всей серьезностью
присовокупил:
- Закон суров, но справедлив. Это общеизвестно, инспектор.
Джексон выдержал паузу, ему показалось, что задержанный смеется над
ним. Но нет, лицо Кил Роя сохраняло предупредительное, пожалуй, чуть
почтительное выражение.
- В конце концов, - продолжал инспектор, - все можно объяснить влиянием
импульса, навязчивой идеей, неким наваждением. Когда ценности возвращаются
владельцам добровольно, в целости и сохранности, следствие бывает
чрезвычайно снисходительным.

Задержанный снова согласно склонил голову.
- Вы сделаете доброе дело, - уже энергичнее продолжал ободренный
Джексон, - если избавите от лишних хлопот и себя и нас. Рано или поздно
похищенное золото так или иначе будет найдено. Но если вы сами скажете,
где оно...
- Простите, инспектор, - задержанный счел возможным перебить
полицейского, - но я отлично понимаю все это. Более того, я полностью
разделяю ваше мнение и охотно принимаю ваше предложение.
Кил Рой перевел взгляд на Лоу, как бы и его призывая в свидетели, и
сказал:
- Золото здесь, в номере.
Лоу недоверчиво хмыкнул, а Джексон с нажимом переспросил:
- Здесь?
- Здесь, - хладнокровно повторил Кил Рой, - в этом шкафу. Там черный
атташе-кейс, а в нем тринадцать слитков золота ровно по килограмму каждый.
Можете убедиться в этом.
Джексон и Лоу переглянулись, а затем по знаку инспектора Лоу открыл
шкаф и вытащил оттуда атташе-кейс. Он даже не был припрятан, стоял на
самом виду.
- Тяжелый, - не сдержав удовлетворенной улыбки, Лоу поискал глазами,
куда положить атташе-кейс, Джексон помог ему, указав глазами на кровать:
- Сюда.
Джексон сидел к постели спиной, теперь он вместе со стулом повернулся к
ней боком, чтобы, наблюдая за процедурой вскрытия чемоданчика, в то же
время не выпускать из виду задержанного. Несмотря на очевидную лояльность
Кил Роя, Джексон не мог полностью доверять столь необычному грабителю и
интуитивно ждал от него неожиданного сюрприза. Видимо, нечто подобное
копошилось и в сознании Лоу: он замешкался со вскрытием атташе-кейса, явно
опасаясь какой-нибудь пакости, которая могла быть в нем скрыта. Видимо,
Кил Рой догадался о мыслях полицейских.
- Вы можете быть совершенно спокойны, джентльмены, - корректно уведомил
он. - Атташе-кейс не заминирован, в нем не содержится ничего другого,
кроме золота. Поверьте, мне меньше всего хочется взлететь на воздух даже в
такой приятной компании.
Подбодренный этим замечанием, Лоу щелкнул замком, осторожно приоткрыл,
а затем и откинул крышку чемоданчика. Его лицо расплылось в широкой
улыбке, золотые блики придали этой улыбке торжественный, а отчасти и
блаженный вид.
- Они, - вздохнул Лоу и провел по слиткам золота самыми кончиками
пальцев. - Все тринадцать!
Джексон не выдержал, приподнялся со стула и заглянул через плечо в
раскрытый атташе-кейс. Лоу не обманул: в два ряда в специальных кожаных
кармашках лежали золотые слитки - этакие аккуратные, миленькие брусочки, в
верхнем ряду семь, в нижнем шесть штук, да еще целый ряд кармашков в самом
низу оставался свободным.
Это движение и взгляд Джексона были маленькой ошибкой, ошибочкой,
которую он впервые допустил после того, как получил приказание задержать
похитителя золота. Что поделаешь, совершенно не ошибающихся людей на свете
нет, как не существует и абсолютно безупречных линий поведения. Надо
полагать, что Кил Рой знал об этом. Видимо, он твердо рассчитывал на то,
что его противники рано или поздно допустят какой-нибудь незначительный
промах, и терпеливо ждал этого мгновения. Как только Джексон полуобернулся
и на секунду отвел от задержанного взгляд, тот сделал быстрое, но отнюдь
не резкое, наоборот, очень плавное движение, отличавшееся внутренним
единством и цельностью; за внешний рисунок такие движения иногда называют
рыбьими или змеиными. Кил Рой приподнял свои скованные руки, так что
наручники не шелохнулись и не звякнули, и двумя пальцами, указательным и
средним, извлек из нагрудного кармашка своего пиджака нечто похожее на
плоский пакетик размером с большую почтовую марку. И снова опустил руки,
пакетик при этом исчез, точно растворился в ладони. Наверное, все это
задержанный мог бы проделать и непосредственно под взглядами полицейских,
но он дождался, когда они отвлекут свое внимание.
Секунду полюбовавшись тусклым сиянием золотых слитков, Джексон
подозрительно покосился на задержанного, но поскольку тот сидел совершенно
спокойно и, можно сказать, безмятежно, он протянул своему помощнику руку.
- Дайте-ка один!
Лоу аккуратно, бережно вытащил один слиток из кожаного кармашка и
протянул Джексону.
- Держите, шеф.
Джексон подставил ладонь и ощутил на ней приятную холодноватую тяжесть.
Да, золото весомо в самом прямом смысле этого слова!
- Действительно, "мыльце", - с неожиданно прорвавшимися в голосе
умильными нотками пробормотал инспектор, почтительно взвешивая на руке
словно светящийся изнутри солнечным светом брусочек металла.
Впрочем, он тут же овладел собой, со вздохом передал слиток напарнику и
снова, еще строже, покосился на Кил Роя. Джеральд Лоу, принявший
"савонетт" из рук шефа, не торопился укладывать его в атташе-кейс. Он
поворачивал аккуратненький слиток и так и эдак, откровенно любуясь им. В
его холодноватых серых глазах мерцали теперь золотые искорки, может быть,
отчасти поэтому они приобрели то странное зорко-невидящее выражение,
которое характерно для глаз тигра, царственно взирающего из своей клетки
на одинокого трусоватого посетителя. В мозгу Джеральда Лоу плавно
кружились не очень-то благородные мысли. Он и благоговел и стервенел от
сознания, что держит на ладони и может зажать в кулаке двадцать тысяч
долларов сразу! Он вдруг подумал, может быть, не совсем всерьез, но и не в
шутку, что если бы не было здесь старика Джексона, если бы он один
застукал этого типа с золотом, то, наверное, он сунул бы ему пару слитков
и велел убираться подобру-поздорову. Пару слитков взял бы себе, а
остальное сдал - обнаружить и сдать девять килограммов золота из
тринадцати тоже немалая заслуга. Только... Отпускать задержанного конечно
же глупо. Такого дурака, разумеется, рано или поздно непременно задержат,
и выгодное дельце всплывет наружу. По-хорошему, по-умному этого самого Кил
Роя надо шлепнуть. Сопротивление, попытка к бегству - мало ли что можно
придумать? Чего жалеть этого типа, корчащего из себя настоящего
джентльмена? Таким выродкам, посягающим на священную чужую собственность,
не должно быть места в мире свободы и справедливости! А с золотом надо
поступить похитрее, а то ведь начальники тоже не дураки. Надо... Джеральд
Лоу был еще молодым полицейским, а потому не научился по-настоящему
владеть своим лицом.

- Не увлекайся! - резко прозвучал голос Джексона, разом оборвавший и
разрушивший радужные мечты. - Посмотрел и хватит. Клади на место!
Лоу глубоко вздохнул, точно пробуждаясь от глубокого сна, и начал
засовывать слиток в кожаный кармашек атташе-кейса, пальцы его подрагивали,
а потому эта нехитрая операция удалась ему не сразу.
- Вы бы взяли по слиточку, - невинно предложил Кил Рой. - На память о
нашей встрече. Я буду нем как рыба, честное слово!
- Помолчали бы о чести.
- Закрой свою грязную пасть!
Эти фразы были произнесены одновременно: первую суховато проговорил
Джексон, вторую прорычал Лоу. Кил Рой легонько пожал плечами, как бы
принося извинения и говоря - мое дело предложить, а уж вы решайте, как вам
поступить удобнее и выгоднее. Джексон встал и оправил форму.
- Закрой чемоданчик, - обратился он к своему помощнику. - Закрой,
закрой... Вот так. И не спускай глаз с этого... джентльмена.
Подойдя к телефону, Джексон еще раз оправил форму, откашлялся, а потом
связно и четко доложил начальству об успешно проведенной операции и ее
результатах. Если бы он внимательнее следил при этом за задержанным, то,
видимо, заметил бы, как по лицу Кил Роя скользнула тень удовлетворения,
точно случилось именно то, что он ожидал и чего хотел.
По ответным репликам Джексона можно было понять, что босс весьма
доволен результатом операции и благодарит исполнителей. Получил Джексон и
целый ряд конкретных приказаний, о деталях можно было лишь гадать, но о
главном содержании догадаться было легко. Полицейским вместе с задержанным
надлежало оставаться на месте, в номере, и ждать прибытия неких чинов, о
которых Джексон говорил с несомненным почтением в голосе. Когда Кил Рой
понял это, его лицо на секунду отразило непривычную озабоченность, а потом
он начал действовать. Пока Джексон заканчивал телефонный разговор, а Лоу,
прислушиваясь к нему одним ухом, любовно поглаживал кожаный бочок
атташе-кейса, Кил Рой проделал что-то с пакетиком, спрятанным в правой
ладони. По-видимому, он включил в пакетике некое пусковое устройство, в
результате срабатывания которого в нем началась химическая реакция с
выделением газа: пакетик разбух, вздулся и превратился в цилиндрическую
пластиковую ампулу, а вернее - в спринцовку с наконечником. Как только
Джексон положил телефонную трубку. Кил Рой задержал дыхание, сделал он это
совершенно естественно и непринужденно, и начал постепенно, с нарастающей
силой сжимать спринцовку-ампулу в ладони. Раздалось едва слышное шипение,
на которое полицейские не обратили ровно никакого внимания, тем более что
звук и вообще-то невозможно было расслышать из-за городского шума, уровень
которого по всему "Тюдор-отелю" был высоким.
- Надеюсь, ты все понял? - не без самодовольства спросил инспектор у
своего помощника. - Нам приказано...
Что было приказано, сообщить он не успел: по его лицу, подобно ряби на
поверхности воды, пробежали недоумение, беспокойство, нарастающая тревога.
Глаза его расширились, рот дернулся и судорожно открылся, рука потянулась
к горлу, но приостановилась на полпути, делая конвульсивные хватательные
движения. Колени у Джексона подогнулись; цепляясь за воздух, он мягко
повалился набок, дернулся раз-другой и затих. Лоу успел донельзя
изумиться, но сказать ничего не успел. С ним произошло то же самое, что и
с его шефом, за одним приятным исключением: он успокоился более
комфортабельно - не на полу, а на постели.
Кил Рой воспринял происходящее как нечто само собой разумеющееся. Более
того, не дожидаясь конца этой сцены и не обращая внимания на Лоу, который
еще судорожно хватался рукой за драгоценный атташе-кейс, он сделал
скованными руками несколько быстрых скользящих движений и снял наручники.
Именно снял, вовсе не открывая браслетов, снял изящно и непринужденно, как
это делают опытные клишники на цирковой арене. Поднявшись из кресла, он
взял атташе-кейс, небрежно сбросив с него безжизненную руку Лоу. Положив
чемоданчик на секретер и открыв его, Кил Рой пробежался глазами по золотым
слиткам, усмехнулся каким-то своим тайным мыслям, достал из ящика
секретера несколько плоских пластиковых пакетов, уложил их поверх золота,
закрыл крышку атташе-кейса и взял его в левую руку.
Оглядевшись, Кил Рой наклонился к лежащему Джексону, опытной рукой
обхватил его запястье, прослушав пульс, удовлетворенно кивнул головой и
выпустил руку, уронив ее на ковер. Потянувшись к окну. Кил Рой слегка
приоткрыл его, оставив щель шириной не более ладони, и направился к
выходу. Все это время Кил Рой не дышал и, судя по его поведению, не
испытывал по этой причине ни малейшего неудобства. Его, казалось бы,
неторопливые движения были в высокой степени слиты в единое динамическое
целое, между его отдельными действиями не было даже самой маленькой паузы.

Знаток мог бы по-своему любоваться движениями Кил Роя в не меньшей
степени, чем, скажем, балетоман любуется отточенным танцем балерины.
Возле двери Кил Рой вдруг приостановился, с некоторой грустью обозрел
поле своей деятельности, задержавшись взглядом на приоткрытом окне, словно
извиняясь перед Джексоном, слегка развел руками и покинул номер.
ПОГОНЯ
Выйдя из номера, Кил Рой аккуратно затворил за собой дверь и
неторопливо зашагал к лифту. Возле служебной комнаты стояли
горничные-негритянки и оживленно обсуждали что-то, скорее всего,
неожиданный визит полиции к постояльцу на их этаже. Горничная,
сопровождавшая полицейских, конечно же видела, как на вполне приличного и
очень вежливого мистера вдруг нацепили наручники, и, несмотря на запрет и
угрозу страшных кар, не преминула поделиться виденным. Заметив спокойно
идущего по коридору злодея-постояльца, свидетельница происшествия оборвала
свою речь на полуслове и застыла с полуоткрытым ртом. Разом замолчали и
все остальные. Оцепеневшая группа чернокожих женщин в белоснежной одежде
была очень живописной. Белели полоски зубов, белки глаз, а сами глаза,
черные, выпуклые, блестящие, были прикованы к приближающемуся постояльцу,
глядя на него с откровенным испугом и тайным, но жгучим любопытством.
Проходя мимо этой картинной группы негритянок, стихийно скомпоновавшейся в
духе немых театральных сцен, модных в прошлом веке. Кил Рой вежливо
поклонился и сказал:
- Все в порядке, леди. Произошло небольшое недоразумение. В номере
оставлена засада на триггермана, который вот-вот должен появиться. Вам
настоятельно рекомендовано не заходить туда ни под каким видом!
И, еще раз поклонившись, постоялец спокойно проследовал к лифту. Он был
уверен, что теперь без нажима со стороны начальства или полиции никто из
служебного персонала гостиницы не посмеет сунуться в номер. Даже
непосвященному все растолкуют, перебивая друг друга, и удержат от этого
поистине самоубийственного поступка. Подумать только, засада на
триггермана! Горничные в этом отношении были очень опытными дамами, уж
кто-кто, а они-то отлично знали, как легко в ситуациях такого рода
нажимаются спусковые крючки.
Находясь уже в кабине лифта, Кил Рой с удовлетворением подумал, что он
психологически правильно разыграл свою роль и с полицейскими в номере, и с
горничными в коридоре. Правильно и то, что он не стал менять свой облик
или маскироваться очками-светофильтрами и шляпой после того, как
разделался с полицейскими. Его могли если и не узнать, то заподозрить, а
реакция людей в таких обстоятельствах может быть самой неожиданной, вплоть
до самой агрессивной. Конечно, он все равно не позволил бы себя задержать,
но к чему лишняя возня, ненужная кровь и ненароком сломанные кости? И
теперь, перед выходом из гостиницы, не стоит маскироваться. Не может быть,
чтобы нью-йоркская полиция - одна из лучших в мире - не взяла под
наблюдение его голубой "шевроле", а наблюдатели не были бы
проинформированы о том, что сам Кил Рой задержан и находится под охраной в
своем номере. Наблюдение за машиной ведется для решения смутной задачи -
выявления сообщников и соучастников. Появление на стоянке Кил Роя в его
настоящем виде вызовет недоумение, определенную растерянность. Последуют
радиозапросы, обращенные к руководству операцией, а может быть, и к
полицейским, которые должны этого Кил Роя охранять. Все это создаст резерв
времени, вполне достаточный для того, чтобы сесть за руль и набрать
скорость. Не исключено, что в "шевроле" ухитрились устроить засаду -
подсадили туда опытного детектива-волкодава, однако и этот вариант заранее
учтен, предусмотрен, а поэтому и не страшен.
Кил Рой не ошибался в своих прогнозах, голубой "шевроле" был под
наблюдением. Неподалеку от него стоял потрепанный "бьюик", под капотом
которого, однако же, скрывался новейший двигатель, мощность которого почти
вдвое превышала мощность моторов серийных автомобилей этой марки.
Соответствующим образом была доработана и ходовая часть, так что этот
псевдостаренький "бьюик" свободно развивал скорость свыше ста шестидесяти
миль в час. В автомобиле сидели двое полицейских, двое детективов в
цивильной одежде - в костюмах с галстуками, легких плащах и мягких шляпах.
Они держали в руках иллюстрированные журналы и следили за голубым
"шевроле" и всеми подходами к нему. Занятие было для них привычным,
детективы вели наблюдение квалифицированно, без лишнего напряжения и
ненужной старательности. Они и в самом деле успевали просматривать
красочные иллюстрации, обращая внимание друг друга на особенно удачные
снимки и выразительные детали.

Сидевший на заднем сиденье старший группы сержант Стив Каррингтон сразу
же обратил внимание на статного мужчину с черным атташе-кейсом, который,
выйдя из гостиницы, уверенно направился к припаркованным машинам.
- Посмотри, Ред. Похож на объект! - сказал он заинтересованно, но с
некоторым беспокойством.
- Похож. И даже очень, - после секундной паузы подтвердил шофер.
- Свяжись с Джексоном, - приказал сержант и сам нажал кнопку командной
радиостанции. - Ральф, будь наготове.
- Понял, - ответил без паузы Ральф, сидевший в засаде в проходе между
сиденьями голубого "шевроле".
- Джексон что-то не отвечает!
- Без паники, - сухо проговорил сержант. - Ребята заняты делом.
Наблюдай за объектом.
"Объект", замедливший было шаг, когда ему пришлось пробираться через
волну плотно шедших людей, выбрался на относительно свободное пространство
и снова прибавил ходу. Шел он уверенно, отнюдь не торопясь, не оглядывался
по сторонам и вообще не нервничал. Не стал он и темнить, делая вид, что
направляется к какой-то другой машине или просто минует стоянку. Нет,
"объект" направлялся прямо к голубому "шевроле", ничуть не скрывая своих
намерений.
- Ральф, он идет к машине.
- Понял.
- Дай ему сесть за руль. В случае чего - получишь по затылку.
- Да понял я!
Едва Ральф успел договорить эту фразу, как увидел силуэт, фигуру
"объекта", остановившегося возле передней дверцы машины. Отпирая ее, он на
секунду, точно специально для обозрения, подставил наблюдателям свой
профиль.
- Он! Кил Рой! Побей меня Бог! - вполголоса сказал шофер.
- Вижу.
Кил Рой отпер дверцу, сунул ключи в карман, бросил внутрь машины
атташе-кейс...
- Приготовиться!
Сержант отложил журнал в сторону, снял пистолет с предохранителя и
взялся за дверную ручку. Шофер повторил его действия. Кил Рой между тем
сел на водительское место и захлопнул за собой дверцу. Никто и не заметил,
что параллельно с этими действиями он резко сжал в ладони и перебросил на
заднее сиденье пластиковую ампулу-спринцовку. Видимо, эта ампула была
несколько иной конструкции, чем та, какой он пользовался в гостинице,
потому что взорвалась она, скорее лопнула, словно откупорили бутылку
шампанского. Кил Рой не стал пользоваться ключом зажигания, а опустив руку
под приборный щиток, включил потайную кнопку, тщательно вделанную
заподлицо с корпусом щитка, так что заметить ее было нелегко даже при
тщательном осмотре. Мотор легко запустился, Кил Рой мысленно поблагодарил
механика-драйвера за отличную работу, рывком снял машину с места и влился
в поток автомобилей.
Расчет Кил Роя в общем и целом оправдался. Группа захвата,
приготовившаяся к выходу из машины, но отнюдь не к погоне, на некоторое
время растерялась. И сержант, и шофер невольно, незаметно для самих себя
тянули время - ждали, что вот-вот голубой "шевроле" остановится и в знак
того, что дело сделано, Ральф распахнет заднюю дверцу. Но когда "шевроле"
начал, так сказать, втискиваться в скользящую мимо отеля угрюмо ворчащую
ленту автомобилей, сержант точно проснулся.
- Чего стоишь? - толкнул он в спину шофера. - Вперед!
Тот запустил двигатель и, срывая машину с места, сквозь зубы спросил:
- Что же с Ральфом?
- Узнаем. Смелее!
Через несколько секунд ситуация в известной мере прояснилась и
стабилизировалась: зрительный контакт с голубым "шевроле", вообще говоря,
сохранился, но преследуемого и преследователей разделяло несколько шеренг
автомобилей. Не теряя времени, сержант Каррингтон связался с руководством
операцией и доложил обстановку. Последовал приказ подобраться к "шевроле"
как можно ближе в одном из соседних рядов, держаться этого места и пока
никаких активных действий не предпринимать. Преследуемый очень опасен! От
него можно ожидать любых сюрпризов: неожиданных маневров, стрельбы,
гранаты, газовой атаки... Сержанта осторожно проинформировали о том, что
Джексон и его напарник отравлены неизвестным сильнодействующим газом, но,
слава Богу, помощь подоспела вовремя и жизнь товарищей, судя по всему, вне
опасности.
- Может быть, и Ральф живой, - пробормотал шофер.
Ральф, находившийся в засаде в голубом "шевроле", был его другом и
собратом по многим опасным делам. Шофер нервничал, слишком рисковал, чтобы
занять нужную позицию относительно преследуемого, поэтому сержант
предупредил:
- Повнимательнее, Ред.

- Все будет люкс!
Против ожидания и вопреки полученной информации преследуемый не
предпринимал дорожных уловок и не прибегал к хитроумному маневрированию.
Если говорить честно, то именно это обстоятельство и тревожило сержанта
все больше и больше. Но когда "шевроле" вырвался на набережную Ист-ривер,
по которой проходила скоростная магистраль - дорога Франклина Рузвельта,
он вздохнул с облегчением.
- Теперь деваться ему некуда.
- Это точно, - подтвердил шофер. - Попалась птичка.
Дорога Франклина Рузвельта не имела пересечений, поэтому блокировать ее
было проще простого. Лавина машин в шесть рядов шириною, сверкая хромом и
никелем, катилась по автостраде как единое целое, как некий гигантский,
ворчащий, подергивающий мышцами удав. По левую сторону дороги раскрывалась
картина изнанки Тюдор-Сити, жилого района, выросшего в конце Сорок второй
авеню, для непривычного взгляда довольно странная картина. На скоростную
магистраль, бешено мчащиеся автомобили и реку смотрели задние стены
кирпичных зданий - этакий высоченный забор с редкими окнами, расчлененный
на отдельные блоки. Справа от дороги тянулась Ист-ривер, соединяющая
пролив Лонг-Айленд с бухтой Аппер-Бей и Гудзоном. К реке шел каменный
спуск, перепачканный машинным маслом и поросший пыльной травой. По реке
буксиры толкали баржи, над водой вились чайки.
"Шевроле", воспользовавшись удобным случаем, вдруг выбрался в крайний
правый ряд автомобилей, притерся к самой обочине автострады и резко
затормозил. Пока преследователи с немалым для себя и других риском
повторяли этот маневр, их пронесло вперед - машину удалось затормозить
ярдах в пятидесяти от голубого "шевроле". Сержант еще на ходу видел через
заднее стекло, как из машины выскочил "объект" и побежал по откосу вниз, к
реке. Выскочив из автомобиля, сержант неожиданно осознал, что лишен
возможности действовать активно и целеустремленно.
В самом деле, что предпринять - стрелять? Но похитителя золота
приказали захватить живым, чтобы вскрыть методику необычного ограбления и
установить сообщников. Никому и в голову не приходило, что этот Кил Рой
действовал в одиночку. Конечно, и начальники и исполнители хорошо понимают
условность приказания - взять живым. В конце концов, все определяется
конкретно складывающейся ситуацией преследования. Спасая свою жизнь,
полицейский иногда бывает просто вынужден пристрелить беглеца. Но в данном
случае беглец никому не угрожал, он просто бежал к реке, вот и все!
Стрелять в него не было ровно никаких оснований. Другое дело, если бы
"объекта" ждала на воде лодка, катер, акваланг или нечто в этом роде. По
крайней мере, тогда в этом неожиданном стремлении Кил Роя к реке был хотя
бы какой-то смысл. А так, зачем он бежал к воде, было совершенно
непонятно! Ведь и дураку ясно, что ежели не удалось удрать на машине, то
уж никак не удастся уйти вплавь просто так, без снаряжения, по такой
оживленной реке, как Ист-ривер.
Все, что мог сделать в сложившейся обстановке сержант, - это
проинформировать о случившемся руководство операцией, а потом отрезать
преследуемому обратный путь - к дороге и автомобилям. Он так и поступил. И
что делает ему честь, не забыл о своем товарище по профессии - Ральфе,
который вне всякого сомнения находился сейчас в голубом "шевроле". Коротко
доложив обстановку, сержант бросил шоферу:
- Посмотри, что с Ральфом. И ко мне!
Достав из кармана пистолет, он снял его с предохранителя и начал без
особой торопливости спускаться к реке. Оглядевшись по пути, он
почувствовал облегчение: в полутора сотнях ярдов ниже по течению к реке
сбегало несколько полицейских. Нет сомнений, что через минуту-другую
появится и быстроходный катер. Кил Рой попался - пути отхода отрезаны,
деваться ему некуда!
Между тем преследуемый остановился возле самой кромки воды и оглянулся.
Сержант поднял пистолет и для устрашения дважды выстрелил поверх головы
неудачливого беглеца.
- Не дури! Сдавайся!
Беглец засмеялся, помахал сержанту рукой и, прижав атташе-кейс к груди
левой рукой, вбежал в воду и нырнул. Нырнул и скрылся из глаз, оставив
после себя лишь расходящиеся круги. Сержант плюнул с досады - вот дурак,
утонет еще, придется искать тело - и поторопился со спуском.
- Живой! - торжествующе крикнул сверху шофер. - Сейчас очухается!
- Ну и слава Богу, - рассеянно проговорил сержант.
Он стоял теперь у самой воды и шарил глазами по поверхности реки. Она
была девственно спокойной - ни пузырей, ни бурунчиков, ни всплесков.
Сержант посмотрел на часы. Сколько может пробыть под водой опытный
ныряльщик? Говорят, ловцы жемчуга, которых прогресс еще не снабдил
аквалангами, терпят до трех минут. Вряд ли этот тип в костюме, ботинках и
с атташе-кейсом в руках выдержит больше. За эти три минуты дальше сотни
ярдов ему нипочем не уйти, поэтому самое разумное - это стоять на месте и
ждать, когда этот оригинал, отфыркиваясь, появится на поверхности воды, а
потом уже с улыбкой на лице и с пистолетом в руке диктовать ему свои
условия.

Но прошло и три минуты, и пять минут, а беглец-ныряльщик на поверхности
реки не показывался, он канул в воду в буквальном смысле этого слова.
Прибыл катер с полицейскими, а затем другой - с опытными аквалангистами.
Эти искушенные дети моря, а вернее, его приемыши тщательно прочесали
прибрежный участок Ист-ривер, все более и более расширяя район своих
поисков, но так и не нашли ни трупа беглеца, ни чемоданчика с золотом.
Поиски продолжались целый день до захода солнца, их намеревались
продолжать и на следующий. Но целый ряд экстраординарных событий помешал
осуществлению этого намерения.
ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ
Полковник Мейседон, заместитель начальника армейского отдела
разведуправления министерства обороны, читал перед сном детектив. Это было
его давней традицией - читать перед сном, и главным образом детективы.
Приятно перед мягким, почти невесомым падением в добрые объятия Морфея
отрешиться от многогранных, почти непостижимых сложностей реального мира и
погрузиться в царство условных, упрощенных ценностей. В царство
своеобразных шахмат, в котором фигуры и пешки заменены более или менее
удачно подобранными человеческими схемами. Черные фигуры - это преступники
и вообще носители зла, белые - это сыщики и персонажи если не добрые, то,
по крайней мере, к добру стремящиеся, а пешки - простые люди, не
представляющие особого интереса, жертвовать которыми можно, в принципе,
без особого сожаления. Действия обитателей детективного царства, как и
ходы шахматных фигур, подчинены жестким правилам, нарушать которые во
избежание провала книги и авторского конфуза не рекомендуется. И даже
талантливые попытки отойти от этих правил являются своеобразными правилами
второго рода, хорошо известными и авторам детективов и читателям. Мейседон
чувствовал себя очень удобно и покойно в детективных царствах. То
обстоятельство, что зачастую он наперед угадывал развитие действия, не
только его не раздражало, а, наоборот, умиротворяло и утверждало в
собственной значимости и проницательности. Минут двадцать - тридцать, и,
несмотря на свирепые схватки и кровавые драмы детективных героев, Мейседон
воспринимал их как оригинальные шахматные комбинации с жертвами фигур,
глаза заместителя начинали слипаться. Он гасил свет и мирно засыпал.
Правда, в последнее время успешному развитию этого благотворного процесса
мешала картина пустующей кровати, на которой, по идее, должна была бы
располагаться его супруга Сильвия Мейседон. Полковник не только не знал,
где находилась в этот момент его жена и что она делала, он не знал, женат
ли он вообще в собственном смысле этого слова! Ситуация была очень
запутана, неоднозначна и противоречива; если Мейседон вспоминал о Сильвии,
спокойствие покидало его, и он долго не мог заснуть. Супружеская жизнь -
не шахматы и не детективное царство. Полковник в недалеком прошлом получил
по этому поводу предметный урок, поэтому, чтобы не терять
благорасположения духа, он, выключая свет, старался не смотреть на
пустующую кровать.
В этот знаменательный вечер, когда Мейседон еще не успел почувствовать
приближения желанной дремоты, зазвонил телефон. Полковник снял трубку.
- Слушаю.
Отвечая по домашнему телефону, Мейседон никогда не называл своего имени
- работа в Пентагоне накладывала некоторую специфику на его характер и
поведение.
- Это вы, баззард? - пропел знакомый насмешливый тенорок. - Похоже, вы
еще не спите. И это очень кстати!
- Приветствую вас, Чарльз.
- Взаимно, баззард.
- Почему же кстати?
- Потому что спросонья люди бывают глупее обычного и плохо соображают.
Особенно служители Марса.
Мейседон успел привыкнуть к экстравагантностям Уотсона и не обращал
внимания на его шуточки.
- А мне нужно соображать?
- Соображать нужно всегда, мой полковник. Вы не собираетесь уезжать? В
командировку, в отпуск или что-нибудь в этом роде?
Мейседон на секунду задумался и пожал плечами.
- Да нет, не собираюсь.
- Прекрасно. И не собирайтесь. А уж если на вас начнет давить
начальство, немедленно поставьте меня в известность.
Полковник насторожился.
- А в чем дело?
- Уровень трансцендентности угрожающе высок, баззард, - с какой-то
ехидцей уведомил тенорок. - Он и вообще-то был аномальным в последнее
время. А сегодня подскочил так, что я вынужден был проверить и программу,
и машину. Все в порядке. За исключением, разумеется, того обстоятельства,
что благополучие человеческой цивилизации висит теперь на ниточке.

Мейседон открыл было рот, но снова закрыл его. Он ожидал услышать от
Уотсона что угодно, но только не это! Совладав наконец с собой, полковник
сдержанно спросил:
- Надеюсь, вы шутите, Чарльз?
Уотсон засмеялся, видимо, очень довольный тем, что озадачил
пентагоновца.
- Шучу, Генри, шучу. В отношении благополучия человечества шучу. А вот
что касается угрожающего уровня трансцендентности, то это вполне серьезно.
Если мировые события и дальше будут развиваться сходным образом, то в
ближайшее время будет объявлена тревога.
- Уму непостижимо! Вы не можете намекнуть, в чем дело?
- Это не телефонный разговор, баззард. Могу лишь сказать, что вся
закавыка в некоей таинственной личности, которая вытворяет черт знает что!
Мейседон вытер лоб, лишь после этого машинального жеста обнаружив, что
на нем выступила испарина.
- Ну и ну! - Полковник помолчал, после этой паузы голос его обрел
обычную твердость. - Послушайте, Чарльз, вы серьезно верите в возможность
объявления тревоги? Не "ангельской" тревоги, а настоящей?
- А что такое "ангельская" тревога? - с искренним любопытством спросил
Уотсон.
- Бог мой, да неужели вы не знаете, что "ангелами" называют ложные
отметки на экранах радаров? Отсюда и название тревоги!
- Интересно! Знаете, если мы имеет дело с ангелом, с ангелом-хранителем
или с ангелом смерти - это уже второй вопрос, то тревогу можно будет
назвать именно ангельской. - Уотсон пискляво рассмеялся и уже серьезно
закончил: - Вы же знаете, что программа утверждена. Ее контрольная часть
запихана в машину. Значит, тревогу будет объявлять машина. Мое дело
сторона! Так-то, баззард.
Мейседон промолчал. Уотсон, не дождавшийся ответной реплики, напомнил:
- В общем, постарайтесь в ближайшие дни не отлучаться из столицы, а
если на вас будут давить - звоните.
Мейседон вздохнул.
- Понял, Чарльз.
- Вот и отлично. Доброй ночи! - в голосе Уотсона отчетливо прозвучали
ехидные нотки.
- Доброй ночи, - буркнул полковник и положил трубку.
Некоторое время Мейседон лежал на спине и смотрел в потолок. Нельзя
сказать, чтобы он был удивлен. Разве можно удивиться, увидев, как к тебе в
комнату входит Белоснежка в сопровождении семи гномов? Или бравый Кот в
Сапогах? Или пенорожденная Афродита, окруженная лукавыми амурчиками с
луками и стрелами? Человек в таких ситуациях испытывает не удивление, а
обалдение, сопровождающееся прострацией и отсутствием способности
логически мыслить. Тревога по уровню трансцендентности! Чем не второе
пришествие? Как его втянули в эту историю? С чего началось? Взгляд
Мейседона упал на пустующую кровать супруги. Верно, началось с того, что
он надумал разводиться с Сильвией, а еще вернее, с того, что он на ней
женился.
Мейседон был офицером привилегированной категории, пойнтером, сие
словечко на армейском сленге означает, что в свое время он окончил своего
рода войсковую академию - Вест-Пойнт. Но во время учебы особыми успехами
Мейседон не блистал, влиятельных родственников и протекционных связей не
имел, а поэтому карьера его складывалась ни шатко, ни валко. В качестве
офицера армейской разведки Мейседон объездил, а вернее, облетал полмира.
Принимал некоторое участие во вьетнамской войне, во время конфликтных
ситуаций бывал на Ближнем Востоке и в некоторых странах Африки,
периодически наезжал на европейский континент и вообще появлялся
практически всюду, куда американский милитаризм успел протянуть свои
щупальца и либо уже свил, либо еще только свивал свои осиные гнездышки.
Может быть, потому, что Мейседон больше времени проводил в разъездах,
нежели сидел на одном месте, он и оставался холостым до весьма
критического по американским понятиям тридцатидвухлетнего возраста.
Сильвия происходила из семьи бизнесмена, не очень крупного, но
достаточно солидного. Ее отец Эдуард Милтон занимал прочное положение в
компании "Радио корпорейшн оф Америка" и стоил не один десяток миллионов
долларов. К моменту знакомства с Мейседоном Сильвия успела побывать
замужем за солидным человеком из делового мира. Уйдя в мир иной и лучший,
нельзя сказать, что это случилось уж слишком преждевременно, - ему было
тогда шестьдесят четыре года, супруг оставил Сильвии дом и полмиллиона
долларов. Она не стесняясь говорила потом Мейседону, что рассчитывала на
гораздо большее. Но престарелый супруг, который, казалось, души не чаял в
своей молоденькой жене, оказался, по словам Сильвии, человеком лживым и
двуличным. Большую часть своего состояния он завещал своей первой жене, с
которой расстался чуть ли не четверть века тому назад, и двум взрослым
детям - сыну и дочери, которая, кстати говоря, была на три года старше
Сильвии. "Нет, какое коварство и неблагодарность!" - с откровенным
негодованием говорила она по этому поводу. Дело тут было, однако, не
только в коварстве или вдруг проснувшейся любви к своим отпрыскам, но и в
некоторых весьма тонких, хотя и не очень деликатных обстоятельствах, но
Мейседон долгое время ничего не знал об этом.

Тридцатидвухлетний майор Мейседон прибыл к берегам Потомака на
несколько дней, он сопровождал некие важные документы, направленные в
Пентагон из Южной Кореи. Совершенно случайно он попал на вечеринку к
одному из однокашников-пойнтеров, который вот уже несколько лет работал в
Биг-Хаус. Тоже чисто случайно на этой же вечеринке оказалась и Сильвия.
Мейседону приглянулась живая, очаровательная женщина, естественная
непосредственность которой была смягчена воспитанием и светским лоском.
Конечно, дело тут было еще и в том, что он просто соскучился по женщинам
европейского типа и изобилующей милыми сложностями непокупной любви. Ну, а
Сильвии откровенно понравился статный офицер, так много видевший на своем
веку, в меру насмешливый и остроумный. Если это была и не любовь с первого
взгляда, то нечто весьма на нее похожее.
Сильвия сдалась на третий день знакомства. Она объясняла некоторую свою
поспешность в таком серьезном деле тем, что Мейседон должен был очень
скоро и, может быть, надолго улететь в экзотическую Южную Корею. Мейседон
был приятно удивлен, узнав, что имеет дело с независимой и достаточно
богатой женщиной, вхожей в деловые и светские круги столицы. И Сильвия
была приятно удивлена, обнаружив, что бравый, но такой наивный майор
ничего не знал о ее общественном и финансовом положении. Собственно, в
первую же ночь, которую они провели вместе, и был решен в принципе, так
сказать, стратегически, вопрос об их браке. Правда, Мейседона, человека
военного, приученного к ясности и определенности, сильно смущали чисто
тактические проблемы: Сильвия жила на берегу Потомака, Мейседон служил в
Южной Корее, отделенной от его возлюбленной водами Пэсифика и платформой
североамериканского континента. Но Сильвия, может быть, потому, что она
ничего не знала об основах тактического искусства, отнеслась к этой
проблеме очень легкомысленно. Надо просто подождать, сказала она с
непонятной уверенностью, и все как-нибудь само собой образуется. Ну, а
если не образуется, тогда она скажет своему дедди, и уж дедди обязательно
что-нибудь придумает. Генри должен спокойно лететь в свою грязную Корею и
ждать перевода домой, в Штаты. От него требуется лишь одно: хранить
Сильвии верность и не обращать внимания на всех этих скиппи, чак джаб,
галл и других ужасных женщин. Специфическая лексическая осведомленность
Сильвии произвела на Мейседона не очень приятное впечатление, но ее
хорошенький ротик произносил эти слова с такой очаровательной
непосредственностью, что Генри тут же простил ее: вряд ли она толком
понимала, что говорит. О его переводе на континент Сильвия говорила с
такой простотой и убежденностью, что Мейседон решил ей поверить. В конце
концов, проявляя такую доверчивость, он ведь ровно ничего не терял, зато
приобрести мог очень многое. И все-таки Мейседон был несколько ошарашен,
когда менее чем через месяц его действительно отозвали в Штаты - на
трехмесячные курсы оперативников.
На втором месяце пребывания на этих курсах Генри Мейседон сделал
официальное предложение Сильвии, а затем испросил согласия на руку дочери
у Эдуарда Милтона. Мейседон познакомился с Милтоном еще во время первого
визита в Вашингтон перед отлетом в Южную Корею. Сильвия очень хотела этого
знакомства и сумела настоять на своем. Мейседон чувствовал, что отец
Сильвии, немногословный суровый старик, - он выглядел именно стариком и,
хотя был еще крепок духом и телом, нимало не старался скрыть свой возраст,
- все это время внимательно к нему прислушивался и приглядывался. Как-то в
ходе ничего не значащего разговора старый бизнесмен мимоходом пожаловался,
что компания "ИБМ" перехватила у "Радио корпорейшн" львиную долю военных
заказов. И произошло это потому, что "ИБМ" гораздо лучше информирована о
программах и планах военного министерства. Мейседон тогда еще не совсем
понял, куда ветер дует, но реплику эту хорошо запомнил и сделал для себя
некоторые выводы.
Выслушав Мейседона, Милтон не ответил ни да, ни нет, а предложил майору
присесть у камина и угостил коктейлем собственного приготовления, что было
очевидным знаком милости и доброго расположения духа.
- Надеюсь, вы понимаете, Генри, что это очень серьезный шаг в вашей
жизни. Очень, очень серьезный!
- Отлично понимаю!
- Прекрасно. - Старик отпил глоток и продолжал задумчиво: - Я люблю
свою дочь. Генри. Она привыкла к определенному кругу людей, к комфорту. Ей
будет непривычно и тяжело мотаться с вами по всем этим Палестинам, Египтам
и Кореям. И даже в самих Штатах ей будет трудно привыкнуть к положению
жены обыкновенного офицера. Гарнизонная жизнь есть гарнизонная жизнь, я
знаю, что это такое.
Мейседон молчал, но сердце у него сжалось; в тот период он был
по-настоящему влюблен в свою Си и лучшей жены для себя не желал. Но что он
мог сказать старику? Ведь тот был кругом прав! Милтон посмотрел на
поскучневшее лицо Мейседона, чуточку улыбнулся и мягко добавил:
- Я думаю, вы будете с Сильвией хорошей парой. Но вам нужно остаться в
столице. Генри. Только в столице и нигде больше! Надо устроиться с пользой
для службы и для дела. Для дела семьи и всей фамилии.

- Да разве я против? - вырвалось у Генри. - Разведуправление обороны -
прекрасное и перспективное место, но попасть туда очень трудно, почти
невозможно.
Милтон отпил глоток коктейля.
- Разведуправление? - задумчиво переспросил он. - Почему именно
разведуправление?
Мейседон был рад поставленному вопросу, ответ на него был давно
составлен и продуман.
- Потому что разведуправление в наибольшей степени информировано о
планах и программах Пентагона. Ведь оно координирует деятельность разведок
армии, авиации и флота. И знает нечто и сверх чисто военных мероприятий.
Милтон некоторое время раздумывал, глядя на огонь за каминной решеткой.
Потом негромко, точно размышляя вслух, проговорил:
- Что ж, мне думается, мы сработаемся, сынок.
- А я так уверен в этом, мистер Милтон! - без паузы отозвался Мейседон.
Старик улыбнулся, его тяжелое лицо собралось крупными складками, но
выцветшие голубые глаза смотрели молодо и ясно. С неожиданной легкостью
подняв из кресла свое большое костлявое тело, Милтон положил руку на плечо
Мейседона, предупреждая и его попытку подняться, и веско, как о деле давно
решенном, сказал:
- Вы никуда не уедете из столицы после этих дурацких курсов. Вы будете
служить в Форт-Фамбле, в Пентагоне. И именно в разведуправлении!
Сердце Мейседона забилось.
- Благодарю, мистер Милтон.
- Ну-ну! Если вы для меня сынок, то я для вас отец!
- Благодарю, отец.
Милтон слегка сжал плечо будущего зятя.
- Поработайте там, осмотритесь, заведите полезные знакомства. Ну, а
потом уж поговорим о серьезных делах. - Он усмехнулся. - Играете на бирже?
С переменным успехом?
- Да, отец.
- Прекратите. У вас слишком мало связей и еще меньше денег, чтобы
добиться успеха в этом бизнесе. Приобретете акции "Радио корпорейшн", я
скажу, когда и какие.
- Да, отец, я все понял.
- Вот и отлично. А теперь иди и обрадуй девочку, она ждет. - И,
дружески тряхнув Мейседона за плечо, старик удалился.
К Сильвии Мейседону идти не пришлось, она сама выбежала из соседней
комнаты и бросилась ему на шею.
Старик Милтон не обманул. После окончания курсов неожиданно для своих
коллег, но не для себя, Мейседон получил назначение в разведуправление и
влился в число тех тридцати тысяч человек, которые служили и работали в
Пентагоне. А спустя некоторое время его банковский счет начал не очень
быстро, но неуклонно расти за счет доходов, получаемых и от акций и помимо
акций, но все-таки от "Радио корпорейшн оф Америка". Мейседон регулярно
поставлял секретную и совершенно секретную военную информацию Милтону. Он
имел дело исключительно со своим тестем, причем передача информации носила
характер дружеской, доверительной беседы. Но Мейседон вовсе не был наивным
или глупым человеком, он понимал, что, как ни верти и ни прикрывайся
родственными связями и порядочностью Милтона, а он стал пусть не совсем
обыкновенным, но все-таки шпионом. Платным экономическим шпионом, которого
компания "Радио корпорейшн" внедрила в достаточно высокую сферу. Надо
сказать, что любовь к родине, долг и честь не были для Генри Мейседона
пустыми звуками и расхожими ценностями, возможно, он был в этом отношении
несколько старомоден и недостаточно рационален. Он и во Вьетнам поехал
добровольцем, искренне полагая, что престижу великого государства.
Соединенным Штатам, в Индокитае нанесен чувствительный удар и что
виновники, может быть, и не очень жестоко, но непременно должны быть
наказаны. Потом он, конечно, понял, что совершил глупость, и, когда после
ранения его направили на континент, вздохнул с превеликим облегчением. Но
в глубине души он чувствовал себя способным на еще одну глупость, если
сложится соответствующая мировая ситуация. Уже работая в разведуправлении,
он несколько раз и с большой охотой бывал в Израиле, хотя, если говорить
честно, не испытывал особой симпатии ни к евреям, ни к идеям
международного сионизма. Но в Израиле был поставлен на карту престиж его
любимой родины!
В общем, поставляя экономическую информацию компании "Радио
корпорейшн", Мейседон испытывал определенную неловкость и угрызения
совести. Опытный Милтон не мог не заметить этого. Он не придавал особого
значения переживаниям зятя, хорошо зная великолепные адаптационные
способности хомо сапиенса и его поистине неистощимую фантазию в аспекте
самооправдания. Но, видя, что болезнь затягивается и грозит превратиться в
своеобразный комплекс неполноценности, старый бизнесмен счел за лучшее
откровенно поговорить с Мейседоном. Милтон сказал, что догадывается о
сомнениях и колебаниях офицера, относится к ним с уважением, но не
разделяет их. Конечно, где-нибудь на Кубе, в Советской России или в любом
ином тоталитарном государстве без частной собственности разглашение
военных секретов - это всегда измена, предательство, и по этому вопросу
двух мнений быть не может! Совершенно по-другому обстоит дело в странах с
развитой частной инициативой. Процветание и мощь Штатов, их способность
защищать самих себя и весь свободный мир прямо зависят от процветания
частных фирм, компаний, концернов и консорциумов. Чем лучше идут дела
"Радио корпорейшн", тем лучше идут дела всей Америки! Поставка добротных
экономических сведений компаниям, которые работают на военные ведомства, -
не измена, не предательство, а нужное и доброе дело. В деятельности таких
компаний органически сливается частное и общее, личное и государственное;
разделять их и невозможно, и опасно, а может быть, и преступно. Так что
совесть полковника Мейседона может быть совершенно чиста и спокойна, его
сведения используются не во вред, а на благо родины.

Милтон не вполне убедил Мейседона, но все-таки снял большую часть груза
с его души, особенно несколько неожиданной заключительной частью этой
беседы.
- Помимо всего прочего, сынок, - ласково сказал Милтон после паузы,
причем эта ласковость была отнюдь не показной, - ты должен понять, что
"Радио корпорейшн" просто обязана получать такую информацию. Иначе она
быстро вылетит в трубу! Неужели ты вообразил, что никто не поставляет
аналогичные сведения другим компаниям?
Мейседону, разумеется, приходили в голову такие мысли, но тем не менее
он слушал старика с большим интересом - его слова лились целебным
бальзамом на его душевные раны.
- Мы должны получать сведения о программах по развитию и внедрению
военной электроники, и мы будем получать их, чего бы это нам ни стоило. -
Милтон улыбнулся не без некоторой грусти. - Не ты, сынок, так кто-нибудь
другой. Изменить ситуацию невозможно, а в соответствии с ней к большому
бизнесу предъявляются очень жесткие требования.
Понемногу сомнения Мейседона потускнели и превратились в некие бледные
тени, которые если и появлялись иногда перед внутренним взором полковника,
то уже не тревожили, а вызывали лишь легкую грусть и, пожалуй,
любопытство. Он успокоился: что поделаешь, такова жизнь, такова
экономическая и политическая система страны, в которой он родился.
Мейседон вошел во вкус и стал черпать данные не только из каналов родной
армейской разведки, но и обращаться к соседям - к своим коллегам из
военно-воздушных и военно-морских сил. Он оказался неплохим психологом и,
так сказать, селезенкой чувствовал, кто в свою очередь нуждается в
информации и пойдет на обмен. Поток сведений сразу увеличился.
Многоопытный Милтон довольно быстро сообразил, в чем тут дело. В принципе
одобрив активность зятя, старик вместе с тем учинил ему по форме мягкий, а
по существу суровый, бескомпромиссный разнос.
- Ты увлекся, сынок. Не забывай о конкурентах. Любой из твоих коллег
может оказаться не только проходным осведомителем, но и провокатором. Будь
предельно осторожен, сынок. Если ты попадешь между жерновами двух
конкурирующих компаний, твоя карьера прервется если и не навсегда, то
очень надолго. А может случиться и самое худшее из того, что вообще может
случиться с человеком. А я на тебя рассчитываю! Пожалуй, из моих близких
ты единственный человек, на которого я могу положиться в больших делах.
Мейседон поверил старому бизнесмену. Он понял, что его служба в
Пентагоне носит вспомогательный, а может быть, и временный характер. И
сделал самое умное из того, что мог сделать, - удвоил служебное рвение и
осторожность. Однако он достиг уже такого уровня мастерства в своей
осведомительной деятельности, что поставляемый им поток информации почти
не сократился.
СОМНЕНИЕ
Был ли счастливым брак Мейседона с Сильвией? И да, и нет. Мейседону,
выходцу из семьи скромного банковского служащего, попавшему в Вест-Пойнт
лишь благодаря протекции какого-то очень влиятельного родственника,
пришлось ко многому привыкнуть и со многим смириться. Ему пришлось
смириться, например, с тем, что Сильвия, сохранив в соответствии с брачным
контрактом финансовую независимость, сохранила и большую свободу, планируя
времяпрепровождение по собственному усмотрению. Тем более что Мейседон,
отдавая много времени службе и бизнесу, далеко не всегда мог сопровождать
Сильвию в ее разъездах и развлечениях. У Сильвии была своя жизнь, у него
своя, но когда они проводили время вместе, им было хорошо, и ссорились
они, особенно в первые годы брака, очень редко. Вообще-то говоря, их
любовь и привязанность достигли своего пика где-то на первом году
супружества, а потом началось медленное взаимное охлаждение. Но Мейседон
считал этот процесс естественным, неизбежным и не придавал ему особого
значения. Вечно любить невозможно! Это и прямо, а главным образом косвенно
начали вдалбливать в голову Генри еще со школьной скамьи. Об этом на
разные лады твердили нескончаемый поток фильмов, книги и вся окружающая
жизнь. Чего же удивительного, что Мейседон признал это правило и принял
его к руководству? Честно говоря, после того как с помощью старика Милтона
он по-настоящему приобщился к бизнесу, Мейседон как бы снял с повестки дня
вопрос о личном счастье, предоставив семейной жизни и сопутствующим ей
событиям развиваться самим собой.
Была ли Сильвия верна Мейседону? Вряд ли. И к тому, что на этот вопрос
не только нельзя было ответить, но и неуместно было его ставить, Мейседону
тоже надо было привыкнуть и смириться с этим. Было бы неверно думать, что
в среде, к которой принадлежала семья Милтонов, супружеская верность
считалась смешной, старомодной и открыто осуждалась, как это имеет место в
богеме и кругах хиппианского толка. О супружеской верности попросту не
говорили и не спорили, как не говорят и не спорят, скажем, об отправлении
естественных надобностей; этого понятия как бы не существовало. Открытый
флирт с чужой женой на глазах у ее супруга с поцелуями в шейку,
двусмысленными шуточками и изысканными непристойностями был явлением самым
заурядным. Одному Богу или дьяволу было известно, чем оборачивались эти
так называемые дружеские отношения, когда участники этих щекочущих нервы
игр оставались наедине. Случайные, мимолетные и, может быть, длительные,
но легкие связи представляли собой нечто вроде ряби на жизни этого
общества, они не затрагивали глубинных слоев и почти не отражались ни на
семейных, ни на дружеских взаимоотношениях. Измены и связи обнажались и
становились предметом обсуждения и осуждения лишь в том случае, когда они
не укладывались в привычные рамки, когда они приобретали экстраординарный
характер. Причем в разряд экстраординарностей включались и самая грубая,
вульгарная открытая страсть, и истинная любовь, которая всегда бывает
открытой. Иногда и такая любовь, вопреки всем условностям и разрушая их,
все-таки вспыхивала в этой приглаженной, но богатой подводными течениями
среде. Светская молва не доносила до ушей Мейседона ничего
предосудительного о поведении Сильвии, поэтому он считал себя в этом
отношении если не счастливым, то вполне благополучным супругом.

Эпизодические связи с другими женщинами, которые приходились главным
образом на "холостяцкие" периоды в жизни Мейседона, связанные с
собственными командировками или разъездами жены, лишь усиливали
впечатление этого благополучия. И вдруг все это показное благополучие
полетело к чертям собачьим!
Собственно, это "вдруг" было кажущимся, кризис назревал постепенно,
просто Мейседон не замечал, а точнее, подсознательно не желал замечать
перемен. Он начал прозревать, причем весьма быстрыми темпами, когда старик
Милтон ни с того ни с сего заговорил с ним об эмансипации. Это произошло
во время прощальной беседы: Милтон уезжал, точнее, улетал в Европу, чтобы
разведать обстановку, подписать ряд контрактов и подготовить почву для
последующих деловых операций. Старик намекнул Мейседону, что его вояж
связан не только с делами собственно "Радио корпорейшн", а и с решением
ряда куда более общих не только экономических, но отчасти и политических
проблем. Политика и большой бизнес неразделимы, сказал старик и вскользь
добавил, что без крупных взяток ему вряд ли обойтись. Милтон был намерен
пробыть в Европе не менее трех недель, а поэтому счел необходимым дать
своему зятю целый ряд долгосрочных инструкций.
В этот вечер старик был не похож на самого себя. Какой-то не такой!
Сначала Мейседон не понимал, в чем тут дело, но потом догадался, что
Милтона что-то беспокоит, тревожит. Судя по всему, он говорил иногда об
одном, а думал о другом. Милтон вдруг умолкал, точно теряя нить
рассуждении, поправлял дрова в камине и после порядочной паузы не без
некоторого затруднения возвращался к начатой мысли. В одну из таких
затянувшихся пауз старик досадливо тряхнул головой, точно прогоняя
надоедливую муху, и без всякой связи с предыдущей мыслью вдруг спросил:
- Послушайте, Генри, ответьте мне откровенно. Как вы, собственно,
относитесь к эмансипации?
Ошарашенный этим неожиданным вопросом, Мейседон ответил не сразу и
довольно уклончиво:
- Я полагаю, что женщины имеют право на известную самостоятельность и
равноправие.
Старик сердито взглянул на него.
- Это ваше убеждение? Или вы это брякнули просто так, чтобы отделаться
от меня?
Мейседон снова задумался, мысленно пожалев о том, что не курит: когда
человек берет сигарету и щелкает зажигалкой, пауза не кажется столь
длинной и неловкой. Но Милтон ждал, не выказывая ни малейшего признака
нетерпения, и полковник приободрился:
- Честно говоря, - медленно проговорил он, - я никогда не размышлял
серьезно об этой проблеме. Но, как мне представляется, эмансипация -
влияние времени. Всеобщая грамотность, атомная энергия, повсеместное
внедрение компьютеров, эмансипация - все это разные стороны одного и того
же процесса.
- Добавьте сюда разврат, алкоголизм, наркоманию, гомосексуализм - и
картина будет полной, - саркастически заметил старик.
- Все это уже было, - миролюбиво заметил Мейседон. - Было и в Ватикане,
и при французском королевском дворе, и в русской императорской столице.
Только то, что раньше было доступно лишь избранным, теперь доступно почти
всем, во всяком случае, в нашей стране. Разве удивительно, что люди
немного ошалели?
- Вот именно, ошалели, - мрачно подтвердил Милтон. - Особенно эти самые
эмансипированные дамы.
Он хлебнул глоток, поморщился и спросил:
- Вам не кажется, что это пойло сегодня слишком горчит?
Мейседон отпил из своего бокала.
- По-моему, вкус обычный.
- А мне чудится горечь. - Старик сделал еще глоток, поморщился,
отставил бокал в сторону и вдруг спросил: - Послушайте, Генри, а почему,
собственно, у вас с Сильвией нет детей?
По лицу Мейседона бизнесмен понял, что этот вопрос ему неприятен, а
поэтому поспешил добавить:
- Я спрашиваю об этом как отец. Не сердитесь. Генри.
Мейседон ответил не сразу и без всякой охоты:
- Во всяком случае, дело не во мне.
- Я так и думал. Почему бы вам не поговорить с Сильвией серьезно?
- Я пробовал. Она уходит от этого разговора.
Старик в знак понимания покивал головой, подумал и с какой-то странной
ноткой в голосе посоветовал:
- И все-таки стоит поговорить с ней еще раз. Стоит, Генри.
Этот разговор оставил у Мейседона странное и отчасти тягостное
впечатление недоговоренности. Ему казалось, что старик сказал ему далеко
не все, что хотел сказать.
У Мейседона был тренированный ум, приученный к холодному анализу
фактов, и от этого анализа ему стало поистине холодно. Сильвия стала очень
раздражительной. Споры у них бывали и раньше, но случались они редко и, в
общем-то, заканчивались быстро и мирно - они легко шли на взаимные
компромиссы, причем инициатива нередко принадлежала именно Сильвии. Теперь
же ссоры вспыхивали черт его знает из-за чего! Из-за того, что Генри
уронил вилку, надел не тот галстук, использовал не тот одеколон. Однажды
во время завтрака, когда Мейседон управлялся с яйцами, сваренными в
мешочек, Сильвия вдруг сказала:
- Как некрасиво ты ешь.

Голос у нее был тусклый и равнодушный, может быть, отчасти поэтому
Генри поднял на нее глаза и встретил странный - чужой, оценивающий взгляд.
- У тебя челюсти, как капкан, - ответила она на его немой вопрос. - И
ты чавкаешь. Вытри губы!
Мейседон пожал плечами, вытер губы салфеткой и миролюбиво сказал:
- Я всегда так ем.
- Вот именно! - Сильвия тряхнула волосами и встала из-за стола.
Эта история произошла месяца три назад, но она вдруг вспомнилась
Мейседону так отчетливо, точно Сильвия только-только вышла из комнаты.
Мейседон тогда обиделся, но серьезного значения этой истории не придал.
Теперь же, прогоняя ее в памяти, точно киноленту, он с похолодевшим
сердцем вдруг понял, что, скорее всего, Сильвия его ненавидела. Ненавидела
какими-то тайниками своей души, и порой это чувство бывало у нее очень
острым... "Я тебя ненавижу! - не раз кричала она ему в разгар ссоры. -
Пойми, я тебя ненавижу!" Этим выкрикам Генри не придавал серьезного
значения. В пылу гнева, в слезах Сильвия могла наговорить черт-те что. О
своей ненависти она кричала ему и до свадьбы, и во время медового месяца,
это отнюдь не мешало ей буквально через четверть часа становиться милой,
ласковой, любящей женщиной. Ее сестрица, Сондра, бывшая однажды
свидетельницей такой сцены, тихонько посоветовала не обращать внимания на
Си - она с детства была немного истеричкой. Все это было и было, но у
Мейседона вдруг открылись глаза: ему припомнилось, что в последнее время
после своих слов о ненависти Сильвия уже не становилась милой, любящей
женщиной. Немедленного примирения теперь не наступало. Они замыкались
каждый в себе, неприязнь стойко держалась дня два-три, а примирение скорее
носило характер перемирия.
И еще одна любопытная деталь. Раньше в разговорах с друзьями,
приятелями и знакомыми Мейседон все время получал мимолетные, проходные
весточки о Сильвии: кто-то ее видел, некто с ней мило побеседовал, к
кому-то она обратилась с пустяковой просьбой и так далее. И вдруг некий
странный заговор молчания! Точно Сильвия перестала появляться на людях. Но
ведь Генри знал, что это не так. Объяснение могло быть лишь одно: о
Сильвии просто избегали говорить в присутствии Мейседона, а Генри хорошо
знал, по каким причинам в их среде о женщине избегают говорить в
присутствии ее мужа.
И потом этот странный разговор со стариком, эти речи об эмансипации и
отсутствии потомства.
Мейседон провел бессонную ночь, терзаясь муками унижения и ревности, и
совершенно уверился в том, что у Сильвии есть любовник, без которого она
буквально жить не может. Но кто этот любовник, он решить так и не мог. В
том обществе, в котором они с Сильвией вращались, внешняя оболочка нравов
была очень свободной. Сильвия флиртовала со многими, но ни с кем в
особенности. Она допускала некоторые вольности, касавшиеся партнеров по
танцам или соседей по коктейлю, но эти вольности никогда не выходили за
грань общепринятых и не бросались в глаза. Мейседон не знал, что и
подумать. И все-таки, еще и еще раз перебирая всех, даже самых далеких
знакомых, Мейседон вспомнил наконец о человеке, образ и облик которого
сразу вызвали в его душе новую острую вспышку ревности.
СЮРПРИЗ
На следующий день, в десять часов утра, полковник Мейседон под
благовидным предлогом ушел со службы и отправился к свободному художнику
Роберту Флинну. Флинн не был знаменитостью, но отнюдь не прозябал в
неизвестности. Он работал в ставшей теперь традиционной и тривиальной
абстракционистской манере, его картины выставлялись и покупались. Художник
имел собственный двухэтажный современный дом, к которому по его личному
проекту была пристроена традиционная мастерская со стеклянной крышей. Дом
этот, по словам самого Флинна, обошелся ему в кругленькую сумму - что-то
около сорока тысяч долларов. Однажды Мейседон побывал на парти в этом
доме, на очень шумном и очень разношерстном сборище лиц обоего пола. Он
был представлен хозяину и любопытства ради заглянул в мастерскую, стены
которой были сплошь увешаны только что начатыми, полузаконченными и уже
законченными картинами. Роберт Флинн, бородатый здоровяк лет тридцати
пяти, ростом поболее шести футов и весом никак не менее двухсот фунтов,
был простым парнем, чуждым всех и всяческих условностей. Но за его
простецкими, нарочито грубоватыми манерами Мейседон без особого труда
угадал тонкую, легко ранимую натуру. Мейседон это понял, когда Флинн
демонстрировал в мастерской некоторые из своих работ. Он говорил о них как
бы мимоходом, снисходительно-небрежным тоном, называя их "очередная
мазня", "самовыражение после ленча", "полуночные страсти" и в этом роде.
Но Мейседон, хорошо знакомый с теорией и практикой допросов, обратил
внимание на вазомоторные реакции художника, на нервозность его рук. Руки
художника, здоровенные, по-своему деликатные, отлично вылепленные и
проработанные лапы, не знали ни секунды покоя. Они переплетались пальцами,
потирали одна другую, плавали, а то и взлетали в воздух выразительными
жестами. Заметил Мейседон и то, как легко соглашается Флинн с замечаниями
так называемых знатоков, торопясь при этом расстаться с критикуемым
объектом и перейти к следующей картине. Заметил, как оживлялось лицо
художника и вспыхивали глаза, когда он слышал не формальные, а настоящие
слова одобрения. Полковнику подумалось, что и свою пышную бороду "а-ля
Руссос" художник отпустил отчасти для того, чтобы скрыть мимику подвижного
лица и таким образом уберечь свои чувства от холодного созерцания чужих
глаз.

Мейседон с живописью был знаком весьма поверхностно и столь же
поверхностно в ней разбирался, но как человек неглупый и самолюбивый не
отказывал себе в удовольствии и об этом предмете иметь собственное мнение.
Некоторые из картин Флинна, в которых абстрактные мотивы причудливо
сочетались с реалистическими, ему понравились. В особенности одна. Эта
картина состояла из двух небольших полотен, художники называли ее
диптихом. На первом полотне в несколько условной манере была изображена
юная девушка, почти подросток, мечтательно и рассеянно созерцавшая
совершенно реалистический пейзаж: излучину реки, зеленый цветущий луг,
холмы и заходящее солнце у самого горизонта. На втором полотне
изображалась та же девушка, повзрослевшая на несколько лет. На ее
по-прежнему красивом лице были тонко подчеркнуты следы опустошенности и
порока. Лиричный пейзаж оказывался смятой, уносимой ветром картинкой,
нарисованной на листе бумаги, а за этой картинкой вставал
абстрагированный, полный ужаса город, на фоне которого как бы в тумане
рисовалось грубоватое и насмешливое мужское лицо. Эта картина подверглась
особенным нападкам со стороны знатоков. Флинна обвиняли в литературщине и
примитивизме, в эклектизме и недопустимом смешении разных стилей и Бог
знает еще в чем. В противовес обыкновению Флинн пытался было возражать, но
его атаковали столь дружно и активно, что он быстренько перестроил свои
возражения на шутливый лад, однако эти шутки звучали не очень-то весело.
Непонятно почему, но Мейседон вдруг рассердился на этих знатоков и
снобов, корчащих из себя адептов современного искусства. Дождавшись
относительной паузы в их разговоре, он громко и, по всей видимости,
вызывающе заявил, что ему лично, не художнику, а простому американцу,
диптих очень нравится. Повысив голос и не давая себя перебить, Мейседон
постарался как мог обосновать свою точку зрения и предрек картине
несомненный успех. Неожиданно его поддержал один из самых авторитетных
ценителей. Он сказал, что в диптихе действительно есть искра Божья,
которая должна привлекать сердца простых людей. Главным образом он упирал
на то, что глас народа - это глас Божий. Долой слюнявое салонное
искусство! Спор разгорелся с новой силой, все более приобретая отвлеченный
характер, Мейседон участия в нем больше не принимал.
Когда гости художника, покончив с осмотром мастерской, занялись
сандвичами, орешками и выпивкой, Флинн с бутылкой мартини в руках, - он
небрежно держал ее на весу за горлышко двумя пальцами, - отыскал
Мейседона.
- Я бы хотел выпить с вами, мистер... э-э? - Флинн застенчиво поскреб
себе бороду.
- Генри. Просто Генри, - с улыбкой сказал Мейседон и подставил рюмку. -
С удовольствием.
- О'кей, просто Генри, - согласился художник, наполняя рюмки. - А меня
зовут Роб. Просто Роб. Заходите как-нибудь, Генри. Буду рад.
- О'кей. Зайду.
Улыбаясь друг другу, они выпили по глотку мартини, но намечавшийся
разговор не получился - помешали. Мейседон действительно собирался
навестить художника, он был ему по-человечески симпатичен, но визит не
состоялся - помешало неожиданное обстоятельство.
Как-то Мейседон был с Сильвией на концерте симфонической музыки. Честно
говоря, музыку эту Мейседон терпеть не мог, да и Сильвия не очень-то ее
любила, но это был один из концертов знаменитого филадельфийского
оркестра, которым дирижировал какой-то известнейший музыкант, не то
русский, не то немец, а может быть, и еврей, так что посещение этого
мероприятия было делом престижным. В антракте, ненадолго отлучившись от
жены и затем отыскивая ее в праздничной, разодетой толпе людей, Мейседон
вдруг с удивлением обнаружил, что она очень оживленно беседует с Робом
Флинном. На Флинне был строгий вечерний костюм с белой гвоздикой в
петлице, но борода и манера поведения были точно такие же, как и в
мастерской. Мейседон хотел подойти, но что-то удержало его, его покоробил
рисунок их разговора. Собственно, ничего бросающегося в глаза не было, но
Мейседон сразу уловил оттенок интимности, доверительности в их позах,
улыбках, в слишком подчеркнутой близости лиц. Заметил Мейседон и то, как
Флинн непринужденно, как бы по праву, по-хозяйски взял Сильвию выше локтя
за обнаженную руку, и как Сильвия приняла это как нечто совершенно
естественное и даже желанное. Неприятное, еще неосознанное ревнивое
чувство шевельнулось в груди у Мейседона, но подошел знакомый, и в
разговоре с ним это чувство если и не растаяло вовсе, то заметно выцвело.
Тем не менее он суховато-язвительно поинтересовался у Сильвии, с кем это
она так мило беседовала во время антракта.

- О, с целой кучей людей, - пожала она обнаженными плечами.
- Я говорю о рослом бородатом мужчине.
- Да ты посмотри, сколько тут рослых и бородатых!
И в самом деле, бороды тогда, что называется, вошли в моду, особенно
среди художников, музыкантов и других служителей муз, поэтому примета,
указанная Мейседоном, была не очень-то характерной. Мейседон постарался
забыть об этой историйке, но если у него раньше и мелькала иногда мысль о
посещении Флинна, то теперь она уже больше не возникала.
Именно об этой театральной истории и о Роберте Флинне и вспомнил
Мейседон, терзаясь муками сомнений и ревности после разговора со стариком
Милтоном. Почему бы не поговорить с художником? Судя по всему, это честный
и откровенный человек. Вряд ли он был тем самым любовником, который
вскружил голову бедной Сильвии, она по меньшей мере лет на десять старше
Флинна. Если между ними что-то и было, то легкая интрижка, не более того.
Но можно надеяться, что Флинну хоть что-нибудь да известно о тайной,
неизвестной Мейседону жизни Сильвии. Генри никогда бы не решился на
откровенный разговор такого рода с человеком из своей среды, с офицером
или бизнесменом, но Флинн - совершенно иное дело. Он был художником,
представителем мира богемы; обычные условности, определяемые хорошим тоном
и так называемыми правилами приличия, в представлении полковника на него
не распространялись.
У Мейседона была тренированная память профессионального разведчика,
поэтому он без особого труда отыскал оригинальный дом художника. Ему
открыла женщина средних лет, Мейседон затруднился бы сказать, какую роль
она играла в этом доме и кем приходилась хозяину: матерью, служанкой или
сестрой, ясно было только, что это не жена. Собственно, Мейседон не знал,
женат та художник, но именно с женой ему меньше всего хотелось бы
встретиться. Наверное, Мейседон выглядел достаточно солидно, во всяком
случае, ему без каких бы то ни было вопросов разрешили пройти в
мастерскую. В ответ на приветствие Мейседона Флинн буркнул не
оборачиваясь: "Доброе утро", - и продолжал работать над холстом.
В блузе с закатанными по локоть рукавами, с палитрой и кистями
бородатый Флинн выглядел весьма картинно и импозантно. День был пасмурный,
рабочее место подсвечивали софиты, спектр излучения которых был подобран
так удачно, что казалось - мастерская освещена утренним солнцем. На холсте
был изображен огромный, во все полотнище, стилизованно, но очень четко
выписанный женский глаз; бровь, часть щеки и прядка волос едва выступали
из туманного полумрака. Глаз смотрел прямо на Мейседона понимающе и
скорбно, из угла его скатывалась крупная, играющая веселыми серебристыми
искрами слеза.
- Я бы хотел поговорить с вами, мистер Флинн.
- А я бы не хотел, - рассеянно сказал художник, отступая от картины на
два шага и меняя кисть.
- Помнится, вы приглашали меня.
- Что из того? - Художник прищурился, откинул назад голову, разглядывая
свою работу, и снова приблизился к холсту. - Зайдите в другой раз.
Но Мейседон отнюдь не был расположен откладывать свой разговор.
- У меня совершенно неотложное дело, - проговорил он с тем большим
нажимом, что сознавал - несет явную нелепицу.
Флинн резко обернулся, вид у него был довольно свирепый; можно было
подумать, что в левой руке у него щит, а в правой - кинжал, которым он
намерен без малейшей жалости проткнуть ненавистного врага. Мейседон
сдержанно поклонился.
- Вы что же, не видите, что я работаю? Вы думаете, черт побери, что
время только для вас деньги? - начав эту сентенцию довольно яростно, Флинн
закончил ее не очень уверенно. Хмуря брови, он все более пристально
вглядывался в лицо визитера.
- Видимо, вы забыли меня, - начал было Мейседон, но Флинн не дал ему
договорить. Лицо художника расплылось в широкой улыбке. Он швырнул палитру
и кисти прямо на пол и шагнул к Мейседону.
- О, Генри! Рад вас видеть!
После традиционного в таких случаях рукопожатия, фамильярного
похлопывания по плечам и по спине (Мейседону пришлось ответить тем же)
художник потащил его в уголок мастерской, где стоял удивительный стол в
окружении не менее удивительных кресел. Столешница была сделана из
цельного среза дерева оригинальной, очень неправильной, но близкой к кругу
формы диаметром футов около шести, покоилась она на узловатых корнях,
словно бы вырастая из пола. А кресла были сооружены из старых пней, причем
сиденья были вырублены в столь искусной форме, что Мейседон никак не
ощутил жесткости дерева, - ему показалось, что он опустился в мягкое
кресло. Ничего подобного Мейседон не видел во время предыдущего посещения
мастерской.
- Сам делал, дизайн высшего качества. - Флинн захохотал и похвалился: -
Предлагают бросить живопись и поработать для салонов финансовых тузов и
деловых боссов. Да ну их к черту!

Художник сел не в кресло, а прямо на стол, и пошлепал ладонью по
дереву.
- Клен, трехлетней выдержки. И даром! То есть, я хочу сказать, что он
не стоил мне ни цента, только труд и время. Я и хозяину отгрохал такой же
гарнитурчик. - Флинн небрежно пнул ногой одно из кресел. - А это из
лиственницы. Вечная продукция. Лиственница - удивительное дерево, со
временем она становится только крепче.
Художник болтал, а Мейседон вежливо улыбался и думал, как бы побыстрее
и половчее повернуть разговор в нужную сторону. И опыт, и интуиция
подсказывали, что в такой ситуации лучше сразу брать быка за рога.
- Я ведь к вам по делу. Роб, - сказал он, воспользовавшись паузой.
- Да ну?
- И по весьма щекотливому.
- О! - Флинн засмеялся. - Какой-нибудь заказ? Да вы не стесняйтесь.
Генри. Я свиреп только с виду, а так-то - человек нежный и сговорчивый.
Мейседон набрал в грудь побольше воздуху и, как это говорится, прыгнул
в холодную воду.
- Простите, Роб, вы знакомы с некоей Сильвией, - полковник запнулся, -
с Сильвией Хаксли?
- А-а, с этой потаскушкой! Как же, знаком. - Художник передернул
плечами. - Настоящая стерва, но дело свое знает.
Мейседон обладал профессионально поставленным самообладанием, но фраза
Флинна, произнесенная обыденным, будничным тоном, чуть не вышибла его из
кресла. Видимо, лицо Мейседона отразило нечто, замеченное цепким взглядом
художника.
- Удивлены? О, эта особа не лишена примитивной животной хитрости. Она
из богатой семьи, а муж у нее какая-то шишка в Пентагоне. Ну, и она,
избегая приключений в вашингтонском обществе и в околовоенной среде,
научилась ловко обделывать свои делишки на стороне.
- Вы уверены в этом? - негромко уточнил Мейседон.
- В каком смысле? Вы не доверяете молве и предпочитаете сведения из
первых рук? - Художник улыбнулся. - Вас интересует, спал ли с ней
персонально я?
- Скажем так.
- Разумеется. - Художник сказал об этом без нотки гордости и даже
хвастливости. - Она редко пропускает мужчину моего роста и веса. Настоящая
би-герл! - Он огладил бороду, присматриваясь к лицу Мейседона. Видимо, оно
ему не понравилось, потому что художник доверительно, с некоторым
сочувствием спросил: - Послушайте, а коего черта вы заинтересовались этой
дамочкой? Уж не покорила ли она ваше сердце? В порочных женщинах есть
нечто, притягивающее мужчин. Как у дичи с душком для иных гурманов! -
Флинн захохотал и доверительно положил свою лапу на плечо Мейседона. -
Плюньте!
В искренности художника сомневаться было невозможно. Мейседон узнал то,
что было ему нужно, и держать себя в узде дальше не было ни смысла, ни
желания. Мейседон откинулся на жесткую спинку декоративного кресла и
провел ладонью по лицу.
- У меня такое ощущение, точно я выкупался в дерьме, - пробормотал он с
отвращением.
Флинн беспокойно шевельнулся, приглядываясь к собеседнику.
- Уж не родственница ли она вам? - спросил он с опаской.
- Нет, - вздохнул Мейседон.
- О, - с облегчением протянул художник, - а я было подумал...
- Нет, - тусклым голосом, но весьма решительно перебил его Мейседон. -
Это не родственница. Это моя жена.
Реакция Флинна была хоть и слабой, но все-таки некоей психологической
компенсацией морального ущерба, нанесенного Мейседону; она помогла
полковнику сбросить брезгливое оцепенение и в какой-то мере овладеть
собой. Художник вспыхнул, точно неоновая лампочка под критическим
напряжением. Мейседон никогда не видел раньше, чтобы зрелые мужчины
краснели столь стремительно и интенсивно. На лбу художника выступили
бисеринки пота, переливавшиеся в свете софитов радужными огоньками. Флинн,
испуганно глядя на Мейседона, прямо ладонью, испачканной красками, вытер
лицо, кое-как сполз со стола и плюхнулся в кресло, расплывшись по нему,
как гигантский моллюск.
- Идиотом я родился, идиотом и помру! - уныло выдавил он и в отчаянии
постучал себя кулачищем по лбу. - Великий Боже! Какая же я скотина! - Он
снова постучал себя кулаком по лбу. - Но кто же мог подумать? Вы же ни
капли не похожи на военного! - Флинн между тем перестал колотить себя по
лбу и несколько оживился.
- Может быть, нам стоит выпить? - Он с надеждой смотрел на Мейседона. -
Разве виски не лучшее лекарство от душевных забот?
- Стоит.
Художник буквально расцвел улыбкой.
- Минуту! У меня есть коллекционный набор - шесть бутылочек по четверть
кварты каждая.

Он притащил этот набор, жаренного с солью арахиса, бутылку содовой,
бокалы и извинился за то, что не может предложить льда. Все это хозяйство
стояло на чудесном резном подносе, сделанном из цельного куска липы.
Мейседон, разумеется, догадался, что это еще одно изделие художника.
Полковник окончательно овладел собой. Странно, он уже не испытывал чувства
ревности, не возникло у него и ничего похожего на ненависть или отчаяние,
- никаких бурных эмоций. Брезгливость, гадливость, презрение к Сильвии, да
и к самому себе - вот что варилось в глубине его души. Оба они, и Мейседон
и художник, испытывали заметную неловкость по отношению друг к другу. Пили
непривычно много, во всяком случае, о себе Мейседон мог это утверждать со
всей определенностью. Обоим хотелось не просто выпить, но и по-настоящему
надраться. И, действительно, они быстро опьянели, а когда опьянели, то уже
без стеснения вернулись к интересовавшей их обоих, правда, по разным
причинам, теме.
- Как вы с ней рассчитаетесь? - с нескрываемым интересом
полюбопытствовал художник. - Пристрелите?
Генри поперхнулся содовой.
- Неужели я похож на этого дурака Отелло?
- Ни капельки не похожи, ни вот столечко, - успокоил его Роб. - У вас
кольт? Одиннадцать миллиметров?
- Одиннадцать.
- Чудесно! Это верняк - в шкуре останется дырка величиной с кулак. А
мозги так просто расплескиваются! Вжик! И нет больше мыслящего человека.
Впрочем, - художник нахмурился, - зачем я вам все это рассказываю? Вы же
человек военный, все это знаете лучше меня и на высоком научном уровне.
- У меня была и практика, - мрачно заметил Генри.
- Честно? Вы счастливый человек! Выпьем по этому поводу.
- Выпьем!
Мейседон молча, но очень торжественно и дружелюбно поднял рюмку. Выпив,
они некоторое время молча жевали орехи.
- Между прочим, - с заговорщицким видом вдруг заметил художник, - закон
очень снисходителен к этим... виновникам убийств на почве ревности.
- Серьезно?
- Вполне. Я консультировался у адвоката. Хотел шлепнуть Беатрису, но
потом раздумал. Пусть живет. Потаскушки тоже нужны, в особенности мыслящим
людям. Что бы делали без них холостяки? Жуткое дело!
Генри представил себе эту картину, и ему стало так смешно, что он начал
все громче и громче смеяться. Глядя на него, захохотал и художник.
- Жуткое дело! - повторил он и добавил: - Но закон снисходителен, могут
даже оправдать! Так что вы учтите на всякий случай.
- Да не собираюсь я ее убивать!
На глаза художника навернулись слезы.
- Вы гуманный человек. Генри. Может быть, слишком гуманный. Вы лучше
меня. А я - свинья!
- Не мелите чепухи! Вы отличный парень, Роб.
- Может быть. Но вы лучше, гуманнее. Я хотел шлепнуть Беатрису, а вы не
хотите. И правильно! Их надо не убивать, а лечить! От нимфомании.
Генри вдруг остервенился.
- Нимфомания! Не понимаю, при чем тут нимфы? Эти прекрасные создания,
ублажающие взоры людей и богов! Нимфы... и это самое. Не понимаю!
- Нимфы, - мечтательно повторил художник. - Наяды, дриады, нереиды...
Вы правы, прекрасные создания!
- Но почему? - упорствовал Генри. - Распутство... И вдруг нимфы?
Почему?
Художник, поглаживая свою роскошную бороду, погрузился в раздумье.
- Наверное, - глубокомысленно заметил он, - дело в том, что нимфы
сожительствуют с фавнами. Фавны же похожи на козлов! А чтобы
сожительствовать с козлами, надо иметь исключительно высокий сексуальный
потенциал. Не так ли?
- Интересная мысль!
- Думаю, что так.
- Интересная мысль, - убежденно повторил Генри, - свежая. Но меня
смущает эмансипация.
Художник откинулся на спинку лиственничного кресла.
- Почему? Почему вас смущает эта дребедень?
- Мне... трудно собраться с мыслями и изложить проблему обобщенно. -
Генри сделал пояснительный витиеватый жест. - Я поясню вам на конкретном
примере.
- Валяйте, старина, - поощрил Роб.
- Есть такой балет - "Послеполуденный отдых фавна". Я его видел.
- Я не видел, но есть. Это точно!
- А вот балета "Послеполуденный отдых нимфы" - нет! Разве же это
справедливо?
- И действительно. - Художник стукнул своим кулачищем по столу. -
Свинство какое! Безобразие! Надо открыть глаза общественному мнению.

- А если так, вправе ли мы?.. Вправе ли мы судить?
- Вы ставите животрепещущую проблему. Генри. - Художник некоторое время
пытался поймать ускользающую мысль, лицо его вдруг осветилось улыбкой. - А
ведь вы угадали! Тот диптих, "Прозрение", помните? Я получил за него
сумасшедшие деньги от одной богатой дамы. Она плакала и говорила, что это
напоминало ей ее собственную юность!
- И она плакала? - изумился Генри. - Настоящими слезами?
- Плакала. И я плакал. - Художник порывисто вздохнул. - Но дама эта
совсем не похожа на нимфу. Нисколько!
- Обидно!
- Очень обидно. Выпьем?
Они выпили, но ни о нимфах, ни о женщинах больше не говорили. А может
быть, и говорили. Мейседон очень смутно и приблизительно припоминал
впоследствии последующие события.
ЕЩЕ СЮРПРИЗЫ
Утром Мейседон проснулся с тяжелой головой и еще более тяжелым
настроением. Он не сразу вспомнил вчерашнее, а когда вспомнил, испуганно
взглянул на кровать жены и вздохнул с облегчением - она была пуста и не
разобрана. На покрывале лежала телеграмма. Он смутно помнил, что
телеграмму ему вручила удивленная и, пожалуй, даже испуганная служанка,
когда поздно вечером Роберт Флинн привез его домой. Теперь, морщась от
головной боли. Генри взял телеграфный бланк. Сильвия сообщала, что не
смогла до него дозвониться, - это было правдой, дозвониться до него вчера
было невозможно, - что болезнь сестры оказалась неожиданно серьезной, а
поэтому она задержится у нее примерно на неделю. Второй раз в это утро
Мейседон вздохнул с облегчением. Он совершенно не представлял, как он
теперь встретится со своей супругой (Боже мой, с супругой!), о чем и как
будет с ней говорить. Устроить скандал, может быть, поколотить ее? Глупо!
Промолчать и сделать вид, что ничего не знает? Невозможно! Понемногу и с
некоторым удивлением он осознал, что, кроме развода, не видит разумного
выхода из сложившейся ситуации. Конечно, развестись с Сильвией - это в
известной мере поставить крест на своих честолюбивых замыслах в деловой
сфере, а может быть, и на служебной карьере. Но что делать? Эх, если бы
можно было поговорить с Милтоном! Но старый бизнесмен за океаном. И,
скорее всего, он прекрасно осведомлен о приключениях своей распутной
дочери. Не случайно же он завел с Генри тот многозначительный разговор об
эмансипации. А развод - дело серьезное!
За завтраком (крепкий колумбийский кофе и два яйца всмятку, больше
Мейседон протолкнуть в себя ничего не мог) Генри вдруг кольнуло острое
сомнение. Почему, собственно, он так безусловно и сразу поверил Робу
Флинну? Конечно, художник добрый и очень симпатичный парень, но полковнику
было прекрасно известно, что для провокаций и дезинформации чаще всего как
раз и используют симпатичных людей, честность которых, на первый взгляд,
не вызывает никаких сомнений. Короче говоря, нужны доказательства, факты:
письма, фотографии, магнитофонные записи. Железные, проверенные,
доказательные факты нужны и для развода, если Мейседон в конце концов
решится на такой шаг. Без таких фактов Мейседона могут принять за
параноика и, чего доброго, упрятать в сумасшедший дом! Добравшись до этого
пункта размышлений, Мейседон вспомнил о Рэе Харви.
Мейседон впервые встретил Харви в Вашингтоне года два назад. Это
случилось в обеденном зале офицерского клуба, этого старомодного
девятиэтажного здания из кирпича, которое расположено в четверти часа езды
на автомобиле от Пентагона. Это было во время ленча. Мейседон сначала не
понял, чем привлек его внимание рослый, спортивного вида зрелый мужчина в
прекрасно сшитом, дорогом костюме - сером в мелкую узенькую полоску.
Что-то знакомое было в его сутуловатой фигуре, свободных, несколько
медлительных движениях. Мужчина занял столик неподалеку, огляделся и,
встретившись взглядом с Мейседоном, поклонился со сдержанной улыбкой.
Машинально ответив кивком, Мейседон некоторое время, морща лоб,
вглядывался в этого человека и вдруг, узнав в нем лихого разведчика,
командира отделения "зеленых беретов" Рэя Харви, чуть не выронил стакан с
томатным соком. Харви, поняв, что его узнали, улыбнулся шире и поклонился
еще раз. Мейседон в молчаливом удивлении театрально развел руками,
поспешно допил сок и, благо с завтраком было покончено, направился к Рэю.
- Вы ли это? Здесь, в округе Колумбия? И в таком импозантном виде?
- Я, сэр. Собственной персоной.
Ладонь Харви, как и прежде, была твердой, словно выточенной из дуба.
Прежними были серые грустноватые глаза, в которых иногда, вроде бы и
совсем некстати, мелькали насмешливые искорки. Но полное достоинства
выражение лица! Этот дорогой костюм, хорошо подобранный галстук, золотая
заколка с жемчужиной!

- Великий Боже! Вы прекрасно выглядите. Наверное, уже дослужились до
капитана? Вы разрешите?
- О, прошу вас, сэр.
Мейседон поудобнее поставил себе стул и сел.
- Не дослужился, сэр. - Харви расправлялся со спагетти с
непринужденностью итальянца. Держался он скромно, но без малейшей тени
заискивания или смущения. - Я надел шляпу примерно через год после того,
как мне присвоили звание лейтенанта. Кстати, искренне благодарю вас, сэр.
Позже мне довелось узнать, что вы приложили немало усилий, чтобы ускорить
этот процесс.
- Пустое, Рэй, - поморщился Мейседон. - Ведь и вы со своими ребятами
приложили немало усилий, чтобы спасти мне жизнь.
- Ну, до этого было далеко, - философски заметил Харви. - Египет - это
не Вьетнам. Поскольку фреггинг не удался, гиппо сделали бы все, чтобы
захватить вас живым, а потом содрать с наших друзей-израильтян выкуп
побольше. Вы уж меня простите, сэр, но к тому времени Анвар уже ухитрился
превратить свою армию в газхаус.
- Мне помнится, вы получили не только офицерское звание, но и какой-то
орден. Не так ли?
- Совершенно верно, сэр.
Мейседон поморщился.
- Ну что вы заладили? Помнится, там, в пекле, вы называли меня иначе.
- Так это было в пекле. - Харви на секунду задумался о прошлом и, судя
по всему, воспоминания не были для него неприятными. Сдержанно
улыбнувшись, он добавил: - Это было давно. Тогда вы еще не были
полковником и не служили в Биг-Хаус, в разведуправлении министерства
обороны.
- Да вы прекрасно осведомлены!
Харви серьезно кивнул.
- Положение обязывает.
Он достал из кармана и протянул Мейседону визитную карточку. Она была
изготовлена из превосходной плотной бумаги, скорее всего, японского
производства. Текст был отпечатан золотыми буквами. Мейседон пробежал его
глазами раз, потом уже внимательно прочитал другой.
- Вы - владелец частной сыскной конторы? - спросил он, не скрывая
изумления.
- Совершенно верно, сэр. Могу вам теперь признаться, что звание
лейтенанта мне было нужно главным образом для того, чтобы удобнее было
начать это дело. Я ведь практикую главным образом среди военных и
служащих, которые работают в Пентагоне. Положение офицера запаса упрощает
многие проблемы.
Мейседон все еще не мог прийти в себя от изумления. Он разглядывал то
визитную карточку, то невозмутимого Харви, который заканчивал ленч чашкой
крепкого кофе с крохотной рюмочкой бренди.
- И как ваше дело? Процветает?
- Не жалуюсь. Пентагон ведь целый город с тридцатитысячным населением.
И, как в любом американском городе, в нем немало больших и малых
нерешенных проблем.
- Каких же?
Мейседон конечно же играл в неосведомленность, но ему было любопытно,
что ему скажет по этому поводу Харви и как скажет.
- Самых разных. Но я занимаюсь главным образом бытом, а то нечего будет
делать ребятам из Эм-Пи и Фоли-Сквер.
- А все-таки? - настаивал Мейседон полушутливо.
- Сточные воды, сэр. Супружеские измены и разводы, драки и поножовщина,
самоубийства и убийства, контрабанда наркотиков и виски, мошенничество.
Жизнь в столице дорога, жалованья не всем хватает. Некоторые сержанты и
старшины подрабатывают в свободное время, например, на ночных такси или в
охране, а это всегда окна для злоупотреблений. - Хмуря брови, Харви
переплел пальцы своих дубовых дланей. - Недавно одного старшего писаря,
главстаршину, уличили в подделке пропусков на автомобильную стоянку - они
ведь стоят немало. Пожилого капитана нашли мертвым в багажнике собственной
машины. Молоденький самолюбивый луут всадил пять пуль в своего шефа в
звании полковника, вы уж извините меня, сэр, за то, что тот забрался в
постель к его обожаемой супруге. Будни, невеселые будни жизни, сэр. Все
это вам хорошо известно.
- Известно, - согласился Мейседон. - Но я не совсем понимаю, как вы
получаете доступ к этим делам.
- По-разному. Иногда по инициативе потерпевших, которые не хотят
предавать гласности свои дела. Иногда по просьбе начальников, которые
знают или подозревают о грехах своих подчиненных, но не хотят бросать тени
официальным расследованием ни на себя лично, ни на свой отдел. А иной раз
ко мне обращаются честолюбцы, которым нужны материалы для того, чтобы
убрать с дороги конкурентов.
- Да вы полезный человек, Рэй. И опасный!

Харви улыбнулся не без некоторого лукавства.
- Для вас - нет, сэр. Разве что мне заплатят уж очень крупную сумму.
- О! Оказывается, вас можно купить?
- Мы живем в таком мире, где все покупается и продается, такой мелюзге,
как я, было бы неразумно пытаться плыть против течения, - рассудительно
заметил Харви и посоветовал: - Не пренебрегайте моей визитной карточкой,
сэр. Спрячьте ее, но так, чтобы можно было найти при случае.
Мейседон засмеялся.
- Вы полагаете, такой случай возможен?
- Кто знает? Но доктор, адвокат и частный детектив могут вдруг
понадобиться кому угодно.
Мейседон встречался с Харви несколько раз: то в офицерском клубе, то в
торговом центре Пентагона, а однажды на западной автомобильной стоянке он
видел его в обществе начальника полицейского отряда, с которым, судя по
всему, Харви был на весьма короткой ноге. Мейседон сделал для себя
некоторые выводы и постарался расположить к себе этого не совсем обычного
человека.
Мейседону повезло: во время обеденного перерыва он встретился с Харви в
торговом центре Пентагона, на первом этаже гигантского пятиугольника.
Всякий раз, спускаясь сюда, Мейседон испытывал странное чувство
отстраненности - ему казалось, что с помощью лифта он переносится от места
своей службы по меньшей мере на десяток миль. Тут был совершенно иной мир,
отличный от мира военного, а лучше сказать - штабного. Вместо тишины,
порядка, общей подтянутости и четкости - свободное движение разношерстной
толпы, шум, музыка, витрины и огни реклам. Говорить тут о делах было
неудобно, поэтому Мейседон, благо погода была хорошая, пригласил детектива
в бар, что расположен во внутреннем пентагоновском сквере. Они выпили по
бокалу легкого коктейля, поговорили о том о сем, Мейседон заказал было по
второму бокалу, покрепче, но тут спохватился - ведь был обеденный перерыв,
а не конец рабочего дня. Приглядываясь к его озабоченному лицу, Харви
спросил напрямик:
- Какие-нибудь неприятности?
- У меня? - переспросил Мейседон с привычной улыбкой, но тут же погасил
ее и признался: - Неприятности, Рэй. Мне нужно обстоятельно поговорить с
вами.
- Тогда я жду вас у себя в конторе.
Мейседон был рад оттянуть неприятный разговор и поэтому согласился.
Контора Харви размещалась на втором этаже делового здания вместе с
десятком других частных контор, представительств мелких фирм и
организаций. В маленькой приемной за пишущей машинкой сидела миловидная,
весьма строго одетая женщина лет тридцати. Она была привлекательна, хотя
во всем ее облике и поведении не было ничего сексуального. Женщины такого
типа, спокойные, умудренные, но отнюдь не обескураженные правдой жизни,
иногда встречаются во французских фильмах. Секретарша была предупреждена и
без ненужных разговоров проводила Мейседона в кабинет своего шефа.
Кабинет поразил Мейседона своими размерами, у пентагоновских генералов,
которым по штату полагалось тридцать квадратных метров, кабинеты были
поменьше раза в полтора. Собственно, это был маленький зал,
предназначенный для заседаний доброго десятка людей. Здесь конечно же
можно было просматривать фильмы или использовать для тех же целей
телевизор с большущим экраном. Вдоль одной из длинных стен на стеллаже
была смонтирована специальная аппаратура, а возле нее оборудованы рабочие
места. Мейседону бросился в глаза мощный бинокулярный микроскоп,
портативный японский спектрограф, полковнику был знаком этот аппарат,
разглядывать остальные у него не было времени. Был здесь и рабочий стол,
но он пустовал - Харви вообще не было в этом зале-кабинете. Генри
удивленно взглянул на секретаршу, она улыбнулась.
- Сюда, мистер Мейседон, - и указала на дверь, которую Генри не
заметил.
За этой дверью и находился настоящий кабинет Харви - небольшая комната
с окном до самого пола, обставленная металлической мебелью. Харви сидел в
вертящемся кресле за Г-образным столом с телефонами, картотекой,
пепельницей и портативной пишущей машинкой. Он был без пиджака, в зубах у
него была крепчайшая кубинская сигарка, такие дешевенькие сигарки Харви
никогда не курил в офицерском клубе и вообще на людях. Приветствуя
Мейседона, Харви потянулся к пиджаку, который висел на спинке кресла, но
полковник остановил его:
- Будет вам, Рэй.
Харви не настаивал, однако же счел нужным подтянуть ранее ослабленный
галстук и сунул окурок сигарки в пепельницу. Не зная, с чего начать
разговор, Мейседон кивнул головой на дверь.
- Реклама? - спросил он, имея в виду конференц-зал и размещенную в нем
аппаратуру.
Харви ухмыльнулся.
- Угадали. Половина устройств - макеты, пустые коробки, которые я по
случаю приобрел в военном ведомстве. Из этих телефонов задействовано
фактически только два. Публика хочет видеть в современном детективе
инженера и ученого, который при нужде может напрямую связаться с Агенси
или Фоли-Сквер. Зачем же обманывать ее ожидания?

Мейседон покачал головой.
- Вы не боитесь раскрывать мне свои профессиональные тайны?
- Мы же свои люди, - мягко проговорил Харви.
Эта фраза определенно помогла Мейседону окончательно собраться с
мыслями, внятно обрисовать ситуацию и твердо изложить заказ - собрать о
Сильвии компрометирующие данные или убедительные свидетельства в пользу
отсутствия таковых. Пока Мейседон приходил в себя после своей речи, - а
это была именно речь, причем очень нелегкая, - и вытирал большим цветным
платком со лба пот, Харви, сохраняя полную невозмутимость, сунул в рот
окурок вонючей сигарки и щелкнул зажигалкой. Мейседон, не глядя на него,
спросил:
- Так вы беретесь за это дело?
- Берусь. - Харви глубоко затянулся, поглядывая на Мейседона со
странным выражением, в котором угадывались и некоторое смущение и
простодушная гордость. - Точнее, я взялся за него два месяца назад.
Секунду-другую Мейседон осмысливал услышанное, потом его лицо
похолодело.
- Объяснитесь, Харви!
- Все очень просто, - мягко сказал детектив, не глядя на полковника и
разминая окурок в пепельнице. - Я случайно перекупил интересующие вас
материалы у одного подонка, который давно занимался шантажом такого рода.
Он пришел ко мне, потому что старшие офицеры и их жены - не его стихия. А
он видел нас вместе, за коктейлем.
- Какого черта вы промолчали?
- Не так-то просто говорить о таких вещах. - Харви все еще не поднимал
глаз от пепельницы. - И никогда нельзя знать заранее, как это примут. За
фотографии вместе с негативами я выложил гранд.
- Тысячу долларов?
Харви утвердительно кивнул.
- Этого подонка я как следует припугнул, думаю, он будет молчать. А с
разговором, я имею в виду разговор с вами, я решил повременить. До
удобного случая.
- Материал у вас?
- Здесь, в сейфе.
Мейседон тяжело вздохнул, механически достал из кармана чековую книжку
и ручку.
- Сколько?
- Вы слышали, мистер Мейседон.
Мейседон насупился, подумал, выписал чек на полторы тысячи долларов и,
передавая его Харви, присовокупил:
- Полагаю, это будет справедливо.
Харви пробежал чек глазами, аккуратно сложил его, спрятал в бумажник.
- Благодарю. Материалы хотите получить теперь же?
- Да, теперь.
Харви поднялся из-за стола и подошел к сейфу, который был смонтирован в
одном из шкафов весьма предусмотрительно - за спиной возможных
посетителей. Естественно, оборачиваться было бы верхом неприличия, поэтому
в этой части своих операций Харви был избавлен от нескромных и просто
любопытных взглядов. По этой причине и Мейседон не мог наблюдать за его
действиями, но ему определенно показалось, что Харви копается в своем
несгораемом ящике слишком долго. Наконец Харви сел за стол и протянул
полковнику заклеенный пакет из плотной синей бумаги.
- Прошу. Если хотите ознакомиться с материалами немедленно, я оставлю
вас одного.
- Нет-нет, - испугался Мейседон и довольно жалко улыбнулся. - С этим
успеется.
Харви кивнул.
- Простите, - проговорил он после некоторого колебания. - Конечно, это
не мое дело...
- Нет, почему же? - Мейседон явно обрадовался возможности поговорить, а
может быть, и посоветоваться, ему тяжело было оставаться наедине с этим
пакетом и своими мыслями. - Я охотно выслушаю вас, Рэй.
- Не принимайте эту историю слишком близко к сердцу, мистер Мейседон. И
не судите свою жену чрезмерно строго. Женщины - создания импульсивные,
увлекающиеся, их легко сбить с толку. Слабый пол! Слабый именно в том
самом... вы понимаете, в каком смысле. И потом, их сбивает с толку эта
дурацкая эмансипация!
- Что-что? - переспросил Мейседон. Он не то чтобы не расслышал слов
Харви, его поразило, что этот бывший диверсант и террорист говорит ему о
том же, о чем говорил и респектабельный Милтон.
- Эмансипация, женская свобода и равенство. - Харви определенно
чувствовал себя не очень ловко в сфере отвлеченных понятий, но,
конкретизируя свою мысль, он говорил все более уверенно и убежденно. -
Женщины не знают толком, что им делать с этой самой свободой. Я говорю не
о всяких там выдающихся дамах вроде Жанны д'Арк, а о женщинах
обыкновенных, которые работают продавщицами, стюардессами и секретаршами.

Они - как маленькие дети! И, как детям, им нужна не столько свобода,
сколько крепкая узда.
В другое время Мейседон посмеялся бы над этими рассуждениями, но сейчас
он даже не улыбнулся.
- Ведь до чего дошло, - продолжал Харви тем же размеренным, несколько
меланхолическим тоном, - лууты отказываются жениться на американках! Наши
девицы слишком эмансипированы: они не желают вести хозяйство, следить за
порядком в доме и рожать детей, они хотят развлекаться! И молодые офицеры
выписывают себе из-за океана, из Англии и Австралии, более старомодных
жен, которые еще не растеряли чувства материнства и хозяйственных навыков.
Брачная контора, занимающаяся экспортом невест, процветает, я знаю об этом
из первых рук.
Харви покосился на хмурое лицо полковника, подумал и круто изменил
русло своих сентенций, должна быть, сообразил, что говорит не совсем уж
утешительные вещи.
- Но мы сами виноваты, баззард, и не нам судить женщин слишком строго.
Конечно, этот парень, этот библейский суперстар, в наше время пропал бы,
но он говорил не такие уж глупые вещи.
Мейседон недоуменно взглянул на Харви.
- Какой парень? Киноактер?
- Нет. - Харви выглядел несколько смущенным. - Я имею в виду настоящую
Библию. Иисус Христос.
- О!
- Он говорил неглупые вещи. Не судите, ибо сами судимы будете! Кто без
греха, пусть первым бросит в нее камень. - Харви поскреб затылок и
нерешительно взглянул на полковника. - Впрочем, может быть, это сказал
кто-нибудь другой?
- Нет, Рэй. Это действительно сказал он. - Мейседон поднялся на ноги. -
Я пойду.
Поднялся на ноги и Харви.
- Не надо провожать меня, Рэй. Спасибо за все.
- Не за что. Это моя профессия.
- Я не за этот проклятый пакет благодарю вас, Рэй. - Мейседон
усмехнулся. - За слова утешения.
РАЗВОД ПО-АМЕРИКАНСКИ
Мейседон планировал провести разговор с Сильвией в тоне холодной,
сдержанной, а поэтому, как он полагал, особенно оскорбительной вежливости.
Но из этого джентльменского намерения ничего не получилось.
- Ты нализался, как негр после получки, - презрительно сказала Сильвия
вместо приветствия, появившись на пороге гостиной.
- Нализался, - охотно согласился Мейседон, сидевший возле камина с
бокалом в руке. - Но я не раздевался догола, чтобы выпить свой коктейль.
- Что ты хочешь сказать этим?
- Именно то, что сказал. Ни граном больше.
- Ты пьян. Иди в свой кабинет и проспись. И не смей заходить в спальню!
Эта фраза была последней каплей, переполнившей, нет, не чашу терпения,
а чашу отвращения Мейседона. Он поднялся из кресла, достал из кармана
пачку фотографий и не без торжественности швырнул их в лицо супруги.
- Это твое место не в супружеской спальне, а в свином хлеву. Грязная
потаскуха!
Сильвия вспыхнула от гнева, но прежде чем успела сказать что-либо,
рассмотрела некоторые из фотографий, упавших к ее ногам. Краску на лице
сменила бледность. Сильвия отшатнулась от мужа и, точно защищаясь,
поднесла руку к лицу, глядя на мужа расширившимися от страха глазами. Она
испугалась так откровенно, что Мейседон вдруг понял, что, скорее всего, ей
уже попадало по физиономии от ее любовников - халифов и повелителей на час
торжества плоти.
- Грязная потаскуха! - повторил Генри презрительно.
Надо отдать должное Сильвии, так называемое светское воспитание не
подвело ее, она быстро сориентировалась, сообразила, что насилия не будет,
и перешла в наступление.
- Ловкие подделочки. - Она носком туфли отшвырнула фотографии. - Кто в
них поверит?
Мейседон взглянул на нее с холодным любопытством. Как профессионал, он
хорошо знал, что большинство фотографий относятся к числу тех, которые не
подделываются и подлинность которых при добросовестном, беспристрастном
анализе устанавливается легко и безусловно. Но при беспристрастном! Фемида
же, несмотря на повязку на глазах, во все времена легко отличала богатых
от бедных и проявляла к деньгам несомненное пристрастие. Так что Сильвия с
ходу и без всяких консультаций сразу же нашла единственно возможный
встречный ход.
- Ты прекрасно знаешь, что это не подделки, - устало сказал Генри.
- Это подделки! Ты еще ответишь за эту мерзость! И ты будешь отвечать
не только передо мной, но и перед всем нашим семейством. - Снова Сильвия
сделала точный выверенный ход, но с непоследовательностью, которая так
подводит женщин в критических ситуациях, закричала: - Шпион! Подлый шпион!

- Уж лучше быть шпионом, чем шлюхой, - холодно заметил Мейседон.
- Жены становятся шлюхами, когда их мужья - мулы!
Генри закусил губу, такие упреки всегда болезненно ранят мужское
самолюбие независимо от того, справедливы они или нет.
- Понимаю. Тебе нужен жеребец. И не один, а целый косяк.
- Шпион! Мул! Я тебя ненавижу! Всех ненавижу!
Лицо Сильвии перекосилось от ярости. Опытный взгляд Мейседона уловил в
этих искаженных чертах линии, которые характерны для приступов
алкогольного или наркотического безумия. Неужели и эта чаша не миновала
распутную бабу?
- Мулы! Скоты! Мерзавцы! Всех ненавижу!
Сильвия бесновалась, расшвыривала ногами фотографии, топтала их. Потом
рухнула в кресло и разразилась слезами, которые перемежались бессвязными
выкриками. Протрезвевший Мейседон смотрел на нее брезгливо, без
сострадания, но с некоторым беспокойством: если приступ истерики
затянется, то придется вызывать врача - только этого еще и не хватало! Но
Сильвия удивила его еще раз. После нескольких стонов и всхлипов она как-то
вдруг успокоилась и поднялась из кресла. Лицо ее было холодно, лишь
опухшие глаза да подпорченная косметика свидетельствовали, что только что
разыгравшаяся истерика не была ловким и совершенным притворством.
- Чего ты хочешь, Мейседон? Развода? Ты мог получить его и без этих
фальшивок.
Генри промолчал. Он не знал толком, чего он хочет. Это незнание
придавало в общем-то трагической ситуации какой-то комический оттенок.
Мало того, что Мейседон не знал, что ему предпринять в будущем, так или
иначе решая свою судьбу, он не знал, что ему делать теперь, сейчас.
Плакать? Смеяться? А если смеяться, то над кем - над собой или над
Сильвией? Над обоими сразу? И Мейседон засмеялся, засмеялся совершенно
искренне, хотя и грустно. Сильвия посмотрела на него удивленно и
подозрительно; этот неожиданный, как будто бы вовсе неуместный смех
определенно смутил ее, но не сбил со взятого курса. Сильвия была
урожденная Милтон, а Милтоны умели идти к поставленной цели.
- Ты получишь развод, Мейседон. Но ты горько пожалеешь о всей этой
истории. - В голосе Сильвии появились угрожающие ноты. - Тебя из милости
пригрели в нашей семье, а ты платишь шпионством и подлостью. Я поставлю
тебя на твое настоящее место!
Мейседон насмешливо поклонился, но ощутил в груди неприятный холодок -
он хорошо знал силу семейства Милтонов. Генри знал, что по трезвому
деловому расчету ему следовало бы упасть перед Сильвией на колени,
признать, что фотографии, картинно рассыпавшиеся по полу, действительно
фальшивки, и попросить прощения. Может быть, Сильвия и простила бы его,
она была по-своему великодушна и любила в обмен на унижение платить
какой-нибудь милостью. Но Мейседон не мог просить прощения! Это было
просто невозможно, несовместимо с его мировоззрением, с его нынешней
натурой. Чтобы попросить прощения, Мейседону надо было стать другим
человеком, а нельзя стать другим сразу - для этого требуется время.
Выдержав паузу (она все-таки чего-то ждала от Мейседона), Сильвия сказала:
- Завтра тебя навестит мой адвокат. - И, направившись к выходу,
добавила: - И минуты не останусь больше в этой казарме!
Утром Мейседон позвонил одному из директоров "Радио корпорейшн", с
которым был знаком лично, и попросил дать ему телефон, по которому он мог
отыскать Эдуарда Милтона. К своему удивлению, Генри получил весьма
туманное и уклончивое обещание вместе с просьбой еще раз напомнить об этом
деле к концу дня. Положив трубку, Мейседон задумался, чувствуя, как в душе
зреет, растет тревога. Конечно, старик мог находиться в таком месте, о
котором неразумно было сообщать кому бы то ни было, кроме самого узкого
круга посвященных. Старик мог отправиться инкогнито и в ЮАР, и в Китай, а
знать об этом конкурентам, политикам и прессе было вовсе не обязательно.
Отсюда элементарные меры предосторожности и полная секретность. Но могло
быть и иначе. Чтобы проверить другую возможность, Мейседон скрепя сердце
позвонил брату Сильвии, Дэвиду Милтону. Милтон-младший был неглупым парнем
с университетским образованием, но типичным плейбоем. Делами заниматься он
не любил и не хотел, увлекался спортом, яхтами, женщинами и терпеливо ждал
того счастливого дня, когда станет полномочным наследником семейного
состояния. Появление в их семье Генри Мейседона не на шутку встревожило
Дэвида - будучи далеко не глупым парнем, он разглядел в майоре, а особенно
в полковнике опасного соперника по наследству и по этой причине тихонько,
тайно, но люто его ненавидел. Внезапная ссора Мейседона с Сильвией была
для него бесценным даром небес, и конечно же, обратись к нему сестра, он
постарался бы выжать из этой истории максимальную пользу для себя и
скомпрометировать пролазу-полковника. Но пошла ли Сильвия на такой шаг?

На звонок Мейседона Дэвид Милтон холодно ответил, что он не в курсе дел
ни отца, ни сестры, что не в его привычках вообще вмешиваться в семейные
дела кого бы то ни было и единственное, что он может посоветовать
полковнику, это действовать по обычным каналам, не имеющим отношения к
прайвеси других лиц. Проще говоря, Милтон-младший посоветовал ему
обратиться к адвокату, а, стало быть, на самом деле он был прекрасно
осведомлен о семейной драме Мейседонов и, скорее всего, принимал самое
деятельное участие в ее подогреве и развитии в нужном направлении. Видимо,
именно Дэвид заблаговременно блокировал попытку Мейседона связаться со
стариком Милтоном. Дирекция "Радио корпорейшн" предпочла пойти на легкий
конфликт с зятем Милтона, нежели ссориться с его сыном. Значит, война
объявлена? Мейседон не был уверен в этом, ведь его умозаключения
основывались не на фактах, а на предположениях. Надо было набраться
терпения и ждать фактов.
И ждать пришлось недолго. Во второй половине дня Мейседону позвонил Рэй
Харви, пожелал доброго здравия и сказал, что у него есть для полковника
небольшой сюрприз. Разговор на этом закончился, но Мейседон знал, что ему
делать дальше, об этом у них с Рэем был давний договор. Надо было минут
через двадцать позвонить Харви по телефону-автомату, ибо предстояла беседа
на такую тему, которую нежелательно затрагивать, пользуясь служебной
линией связи. Надо ли говорить, что сердце Мейседона сжалось от
неприятного предчувствия, впрочем, он был человеком волевым и умел владеть
собой, держа свои нервы в крепкой узде.
Мейседон прошел в крыло "А", в зал, где располагались междугородные и
городские автоматы. Из этого зала через окно был виден внутренний двор
Пентагона - сквер с газонами и пешеходными дорожками, обсаженными
кустарником.
- Где вы храните документы, которые я вам передал? - спросил Харви,
когда Мейседон до него дозвонился.
- В сейфе, - после некоторого колебания ответил полковник.
- Дома? На службе?
- Дома, разумеется, - опять-таки после паузы ответил Мейседон, ему
очень не нравились эти вопросы.
- Переложите их в служебный. А еще лучше, воспользуйтесь банковским или
передайте на хранение мне.
- А в чем дело?
- У меня есть сведения, что вашу квартиру собираются основательно
прочесать и выпотрошить.
- Вы... не ошибаетесь?
- Сведения абсолютно точные, но исполнители мне неизвестны. Одно могу
сказать с полной уверенностью - это будут опытные профессионалы.
- А кто за их спиной?
- И это мне неизвестно. Но лицо, не скупящееся на крупные суммы, так
что догадаться нетрудно.
Харви конечно же имел в виду Сильвию, вряд ли он мог догадаться, что в
этом направлении скорее всего действовала не она, а ее брат. А впрочем,
кто знает?
- Учтите, баззард, об этом разговоре никто не должен знать. Иначе может
провалиться мой источник и у него будут крупные, очень крупные
неприятности.
- Я понял, спасибо. Все будет в полном порядке.
- О'кей.
Мейседон принял необходимые меры предосторожности. Он так и не знал
наверняка, лазили в его домашний сейф опытные профессионалы, о которых
говорил ему Харви, или нет. Ему показалось, что лазили, но до конца он не
был уверен в этом, приписывая свои впечатления естественно развившейся в
нем подозрительности. Война была объявлена. В этом Мейседон окончательно
убедился, когда его посетил адвокат Сильвии. Адвокат уведомил полковника,
что его супруга Сильвия Мейседон-Хаксли, урожденная Милтон, возбуждает
бракоразводный процесс, мотивируя его необходимость клеветой на нее и
грубым обращением. Адвокат, стараясь заполучить хотя бы одну фотографию,
всячески юлил и изворачивался. Разумеется, он ничего не говорил о
фотографиях как таковых, он говорил о документах, на основании которых
Сильвия Мейседон возбуждает обвинение в клевете, но полковник попросту
отказался говорить с этим пронырой, переадресовав его к своему адвокату.
Мейседон сказал, что адвокат получил от него все необходимые, причем
исчерпывающие инструкции. Адвокат и правда их получил, Мейседон дал ему
указания всемерно затягивать дело, не предпринимая ничего существенного и
ссылаясь на необходимость консультаций с целым рядом разных специалистов.
После уик-энда, завершившего неделю происшествий и конфликтов, ударил
первый гром: полковника Мейседона вызвал к себе один из заместителей
председателя комитета начальников штабов генерал Макмиллан. Честно говоря,
Мейседон не ждал от этого вызова каких-либо неприятностей. Генерал
Макмиллан, энергичный плотный человек невысокого роста с властным лицом и
ежиком седеющих волос, относился к Мейседону дружелюбно. По порядку и
срокам прохождения службы Мейседон мог претендовать на должность с
генеральским званием. Именно по этому поводу месяца полтора назад
Макмиллан имел с ним доверительный разговор и предложил вариант, связанный
с переходом из разведки в один из комитетов - объединенных штабов или
вооружений. Мейседон попросил разрешения подумать, посоветовался с
Милтоном и ответил согласием. Естественно, Мейседон предположил, что вызов
к начальству связан с предстоящим выдвижением на генеральскую должность, и
был доволен в тем большей степени, что эта служебная перемена должна была
в какой-то степени компенсировать тот ущерб, который он несомненно должен
был получить из-за конфликта с Сильвией. Правда, где-то в самой глубине
души копошились опасения, но Генри без труда погасил их: не могли его
враги сработать столь оперативно на высшем пентагоновском уровне. Но
оказалось, что Генри либо недооценил своих врагов, либо переоценил
начальников. Генерал встретил Мейседона суховато, хотя и усадил в кресло.

- Вот что, полковник, мы люди военные, нам не пристало играть в прятки
и слюнтяйничать. Поэтому скажу вам прямо - ситуация изменилась. Вам пока
лучше забыть о моем недавнем предложении.
- Да, сэр, - покорно и хмуро сказал Мейседон, он уже все понял и
обнажать свои чувства не собирался.
Макмиллан выдержал длинную паузу, видимо, ожидая вопросов, но поскольку
их не последовало, продолжил с прежней безапелляционностью:
- И виноваты в этом только вы сами! У вас какие-то семейные конфликты,
вы грубо обращаетесь с женой и... ну, вы сами понимаете, что я хочу
сказать, не так ли?
- Да, сэр.
- Вот и все, что я хотел сказать вам, полковник.
Мейседон поднялся.
- Я могу идти, сэр?
- Идите!
Мейседон повернулся и молча пошел к выходу. По-видимому, его выдержка,
отнюдь не показное внутреннее достоинство произвели на генерала известное
впечатление. Не исключено, что, поддавшись давлению или воздействию
крупной взятки откуда-то со стороны, он испытывал и определенные угрызения
совести. Во всяком случае, он окликнул полковника, и в его тоне не было
прежней резкости и официальности.
- Мейседон!
Генри четко повернулся.
- Да, сэр?
- Должен сказать, что я по-прежнему остаюсь самого высокого мнения о
ваших способностях и служебном рвении. Улаживайте свои личные дела, и мы
еще вернемся к оставленному разговору.
- Благодарю вас, сэр.
- Желаю удачи!
Мейседон вернулся домой в самом мрачном и подавленном настроении. Идти
с Сильвией на мировую? Просить пощады у Милтонов? Нет, это было ему не по
силам! Он был для этого еще недостаточно плох. А может быть, недостаточно
хорош? Как бы там ни было, будущее виделось ему в очень темном цвете,
но... разве можно заранее предугадать, какие каверзы и штучки может
выкинуть капризная Фортуна?
- Вас ждут, - сказала ему чернокожая служанка со своей обычной
невозмутимостью.
Сердце Мейседона колыхнулось.
- Кто? - Этот вопрос вырвался сам собой. Генри не хотел видеть Сильвию,
но при мысли, что она не выдержала и пришла объясниться, он испытал
неожиданную радость и торжество.
- Старый масса Милтон.
Мейседон не поверил и подумал, что она что-то путает. Но все было
правильно: в гостиной перед электрическим камином, который, за исключением
дыма и пламени, был достаточно хорошей подделкой под настоящий, сидел
Эдуард Милтон.
- Здравствуй, сынок, - спокойно сказал он, обернувшись на звук шагов
полковника. - Я специально прилетел, чтобы поговорить с тобой. Завтра же я
вылетаю обратно.
Мейседон с огромным трудом сохранил внешнее спокойствие, только того и
не хватало, чтобы старик увидел слезы на его глазах.
- Здравствуйте, отец. - Пожалуй, он впервые произнес это слово, ничуть
не покривив при этом душой.
Они быстро и обо всем договорились. Старик высоко оценил сдержанность
Мейседона. Эта сдержанность, по его мнению, проявилась не только в том,
что Генри не предал гласности скандальные фотографии, но и в том, что не
поднял шума ни в семье, ни в Пентагоне, ни в "Радио корпорейшн". Милтон
чисто по-отечески пожурил Мейседона. По мнению старика, полковник еще не
стал настоящим деловым человеком, для которого бизнес - и высший стимул и
главное божество, а все остальное, в том числе и семейные обстоятельства,
- преходящие категории, которыми при нужде следует жертвовать без всякого
стеснения. Но все это придет, уверил Милтон, качества настоящего
функционера приходят вместе с опытом и повзрослением, а кто взрослеет
поздно, тот созревает для дела по-настоящему. Деловым скороспелкам
свойственны рецидивы зряшной чувствительности и ненужной
сентиментальности, которые неизбежно вредят любым крупным начинаниям, будь
то война, экономика или политика - безразлично. Они договорились о том,
что всякое дело о разводе немедленно прекращается, компрометирующие
фотографии уничтожаются, что Мейседон продолжает спокойно трудиться в
Пентагоне, а Сильвия пока поживет в Калифорнии, где у Милтонов был свой
дом. А там видно будет!
Через неделю после этого разговора Мейседона снова вызвал генерал
Макмиллан. Мейседон пошел теперь к нему без прежнего воодушевления, с
некоторой опаской, однако же и с надеждой.
- Садитесь, Мейседон, - сказал Макмиллан, ответив на приветствие
полковника. - Садитесь! Мы люди военные, церемонии нам не к лицу, поэтому
я буду прям и откровенен. Я рад, что вы приняли к сведению мои замечания и
урегулировали свои личные дела.

Полковник молча поклонился.
- Но! - Генерал поднял руку и уронил ее на стол, что должно было
выразить искреннее сожаление. - Но место в комитете по вооружениям уже
несвободно. Я сожалею об этом, Мейседон.
Полковник снова поклонился. Генерал некоторое время внимательно
вглядывался в его лицо, а потом хитровато улыбнулся.
- Простите, полковник, вы, кажется, увлекаетесь фантастикой?
Катаклизмы, путешествия, нашествия, война миров и все такое прочее?
Мейседон мог бы удивиться, откуда генерал знает о его невинном
увлечении, но он не удивился. Он знал, что в его досье хранятся и более
интимные сведения.
- Это так, сэр, - коротко подтвердил он.
- Прекрасно! Тогда я могу предложить вам весьма перспективное и
почетное дело.
Мейседон взглянул на генерала с интересом. Макмиллан не то чтобы
смутился, он не был способен на такое рабское чувство, но испытал нечто
похожее на легкое замешательство.
- К сожалению, я не могу сказать вам ничего определенного, полковник.
Просто Белый дом, - генерал выговорил эти слова с особым вкусом и
ударением, - Белый дом попросил меня подобрать инициативного и грамотного
офицера с несколько специфическим уклоном интересов для весьма важного и
сугубо секретного дела. И я подумал, что этим офицером могли бы стать вы,
полковник Мейседон.
- Благодарю вас за доверие, сэр.
- Я должен расценивать ваш ответ как согласие? - Макмиллан любил в
такого рода делах предельную точность и определенность.
- Именно так, сэр. Что я должен делать теперь?
Генерал улыбнулся.
- Ждать, Мейседон, ждать. За вами заедут, отвезут куда нужно и введут в
курс дел. Желаю вам успехов на этом поприще!
ДЖОН КЕЙСУЭЛЛ
После вызова к генералу Макмиллану прошла неделя, началась другая, а
никаких новостей не было. Мейседон не то чтобы огорчился, он попросту не
знал, в чем ему разочаровываться, а начал подумывать, что либо предложение
было со стороны генерала пустой демонстрацией дружелюбия, либо его
кандидатура по каким-то причинам забракована. Полковника успокоил Рэй
Харви. История с фотографиями заметно сблизила их, теперь они встречались
чаще. Это произошло еще и потому, что после отъезда Сильвии в Калифорнию у
Мейведона появилось больше свободного времени, а с Харви полковник мог
быть самим собой. Во время совместного ленча Харви сказал ему с легкой
улыбкой:
- Кто-то катит на вас бочку. Однако же думаю, что не с дурными
намерениями.
- А что такое?
Интерес Мейседона был столь очевиден, что Харви помедлил с ответом, а
затем спросил:
- Да вы, наверное, в курсе событий?
- В известной мере. Но я еще не знаю, каким местом ко мне повернется
Фортуна.
- Я не силен в греческом. Вы говорите о судьбе?
- О случае.
- Верно, все эти мексиканцы и пуэрториканцы частенько полагаются на
случай, - глубокомысленно заметил Харви, усмехнулся и понизил голос: - Вас
проверяют, баззард. По всем каналам, по каким это возможно.
В груди Мейседона вместе с тревогой шевельнулась и надежда: перед
серьезными делами людей и проверяют серьезно.
- Откуда вы знаете? - также вполголоса спросил он.
- Секрет фирмы. - Харви опять усмехнулся и покрутил головой. - Во
всяком случае, лично со мной беседовал какой-то парень из Фоли-Сквера. Он
вовсе не настаивал, чтобы я говорил о вас пакости. Именно поэтому я и
решил, что вам не грозит ничего дурного.
- И что же вы сказали обо мне? - с совершенным внешним безразличием
поинтересовался Генри.
- Ну, нарисовал такой портрет, что вас спокойно можно ставить даже у
врат рая вместо апостола Петра.
Этот разговор сильно подогрел остывший было интерес Мейседона ко всей
этой несколько таинственной истории. А день спустя Мейседона вызвал к себе
генерал Макмиллан.
- Дело сделано, Мейседон, - бодро сказал он, однако в его поведении,
обычно таком уверенном, проглядывали черточки если не тревоги, то
озабоченности. - Надеюсь, вы оправдаете мои рекомендации и вообще не
ударите лицом в грязь.
- Я сделаю все возможное, мой генерал.

Не обращая внимания на это обращение во французском духе, Макмиллан,
чеканя слова, продолжал:
- Запомните, Мейседон, во всем Пентагоне... - Генерал сделал
внушительную паузу и повторил: - Во всем Пентагоне об этом деле будут
знать только два человека - вы и я! Секретность абсолютная!
Теперь и Мейседон почувствовал растущую неясную тревогу, однако внешне
это никак на нем не отразилось.
- В течение этого часа, - продолжал генерал, теперь в его голосе
появились ноты торжественности, - за вами заедет специальный автомобиль и
отвезет вас к личному советнику президента по специальным вопросам Джону
Кейсуэллу.
- Да, сэр, - с некоторым замешательством ответил Мейседон, честно
говоря, он был готов к самому разнообразному повороту событий, но только
не к такому.
- Вам знакомо это имя? - с некоторой настороженностью и интересом
спросил генерал.
- Нет, сэр.
- Говорят, что это дальний родственник покойного президента, имейте это
на всякий случай в виду. - И, снова переходя на энергичный, командирский
тон, Макмиллан продолжил: - Вы пробудете в распоряжении Кейсуэлла столько,
сколько это потребуется, что будет оформлено как служебная командировка.
Ваш начальник предупрежден, однако, я подчеркиваю еще раз, о существе этой
так называемой командировки не знает ровно ничего. И не должен знать!
- Да, сэр.
- Это все. Желаю вам успехов, Мейседон!
Ждать пришлось недолго, однако Мейседон успел выпить крохотную чашечку
кофе и полюбезничать с секретаршей, прежде чем она уважительно сообщила:
"Машина ждет вас у главного подъезда, полковник". Машина оказалась
новеньким, последней модели черным "кадиллаком". Шофер, стоявший рядом с
машиной с добропорядочным и бесстрастным, типично лакейским выражением
лица, фотографически взглянул на подходящего Генри и корректно
осведомился: "Полковник Мейседон?" Получив утвердительный ответ, он
почтительно склонил голову, распахнул перед Генри дверцу "кадиллака" и без
спешки, солидно занял место за рулем.
Шофер был опытным драйвером - это было видно сразу. Он вел машину
смело, но отнюдь не рискованно. Мейседон попробовал заговорить с ним, но,
получив в ответ несколько в высшей степени учтивых ответов: "Нет, сэр",
"Не знаю, сэр", "Простите, сэр, но я не уполномочен обсуждать такие
вопросы", - понял, что из разговора ничего не получится, и замолчал. В
облике шофера было нечто южное. Итальянец? Испанец? Может быть, цветной с
небольшой долей негритянской крови? Стоило ли ломать над этим голову!
Выбравшись за город, шофер прибавил газу, стрелка спидометра подползла к
ста милям в час. "Кадиллак" шел устойчиво, легко и почти бесшумно, лишь
шелестели, а лучше сказать, приглушенно звенели по бетону шины. Через
двадцать минут такой езды шофер плавно притормозил и свернул на боковую
дорогу - с бетонным же покрытием, но узкую - только-только разъехаться
двум встречным автомобилям. Ярдов через триста возле площадки, на которой
можно было развернуть даже стотонный самосвал, стояло уведомление,
набранное на белом щите из люминесцирующих элементов: "Частные владения.
Въезд запрещен!" За этим объявлением дорога проходила через широкую полосу
зарослей шиповника и акаций, а далее была на немецкий манер обсажена двумя
рядами плотно стоящих молодых каштанов. Это был своего рода зеленый забор,
непроницаемый для автомобилей и несуществующий для пешеходов. Миновав
развилку, где дорога делилась на две совершенно одинаковых ветви, шофер
сбросил скорость. Ряды молодых каштанов оборвались, и справа открылся
большой одноэтажный белый дом, а за домом не то сад, не то парк - липы,
каштаны и голубые ели из той прекрасной породы, которая выведена в России.
Забора не было, его заменял плотный ряд кустарниковых акаций с плотными,
словно костяными шипами двух-трехдюймовой длины - преграда для любого
крупного зверя и человека практически непреодолимая. Садоводы-любители и
мальчишки весьма образно называют этот сердитый кустарник "держи-деревом".
В кустарник были врезаны невысокие ворота из решетчатого металла, возле
ворот - площадка для паркинга, на которой можно было разместить три-четыре
солидных лимузина. Но шофер, игнорируя эту площадку, притормозил, почти
упершись широким носом "кадиллака" в створки ворот. Он не подал никакого
сигнала, но после двух-трехсекундной паузы ворота - нет, не открылись, а
раздвинулись, - их створки плавно и совершенно бесшумно разъехались в
стороны. Шофер тронул машину и с черепашьей скоростью подвел ее к дому, к
широким ступеням, которые вели на веранду с раздвижными панелями из
толстого витринного стекла. Мейседона ждали.
Кейсуэлл, высокий мужчина средних лет, одетый в костюм спортивного
покроя из сурового полотна, который, кстати говоря, сидел на нем как
влитой, подождал, пока шофер откроет дверцу "кадиллака", и только после
этого, сияя привычной кинематографической улыбкой, легко сбежал со
ступеней.

- Рад вас видеть, полковник!
Пожимая сухую, энергичную, но не сильную руку советника, Мейседон
замялся с ответом. Кейсуэлл, так сказать, понял причину этой заминки и
непринужденно представился:
- Джон Кейсуэлл. В этом доме и его окрестностях меня обычно величают
просто Джоном. Я не буду возражать, если и вы, Генри, будете называть меня
именно так.
- Да, сэр, - с подчеркнутой шутливой почтительностью склонил голову
Мейседон.
Кейсуэлл засмеялся и сделал широкий приглашающий жест:
- Прошу!
Поднявшись по ступеням, они через веранду прошли в гостиную. Пол в ней
был устлан огромным, очень дорогим ковром ручной работы; Мейседон,
бывавший на Востоке, понимал толк в таких делах. Традиционный для таких
домов камин был сложен из подчеркнуто грубо обтесанных каменных глыб,
решетка и все прочее оформление сделано из простого чугунного литья.
Подставка у торшера и настенные бра - тоже чугунное литье, но литье
гораздо более тонкое и декоративное. Стены гостиной отделаны светлым
деревом, на стенах - несколько картин, мебель - того же дерева, только
более темных тонов, судя по всему, очень удобная - не старинная, но отнюдь
и не ультрасовременная. А вот радиотелекомбайн ультрасовременный! Причем и
сама аппаратура, и шкаф, в котором располагалась солидная дискотека,
оформлены тем же деревом приятной светлой расцветки. Удивительное дерево!
На него хотелось смотреть и смотреть - светло-коричневый фон разной
насыщенности с золотистым отливом, а на этом фоне причудливые завитки,
овалы и звезды. Казалось, стены гостиной излучают тихий волшебный свет,
словно они подсвечены изнутри, словно это не пласты древесины, а осколки
небес некоей далекой таинственной планеты! Мейседон невольно замедлил шаг,
любуясь великолепной отделкой гостиной - ни разу в жизни он не видел
ничего подобного. По губам Кейсуэлла скользнула снисходительная, но вместе
с тем и одобрительная улыбка.
- Это береза, - вполголоса пояснил он.
Мейседон приподнял брови.
- Береза? Я думал, какое-нибудь чудо тропиков!
- Береза, - с легкой гордостью пояснил Кейсуэлл. - Но не обычная
береза, а карельская. В свое время ее называли царской березой. Красота
погубила это дерево, небольшие рощи карельской березы сохранились лишь в
самой Карелии да в Лапландии. Истинная, высокая красота - жестокая штука,
Генри, она губит не только деревья, но и людей, особенно женщин.
Кабинет, куда вела дверь непосредственно из гостиной, был подчеркнуто
строг, даже аскетичен. Стены отделаны матовым пластиком салатного цвета,
пол паркетный, но вместо ковра - грубый палас, вся мебель, включая книжные
шкафы и небольшой бар, правда, не металлическая, но подчеркнуто простая.
Широкое окно с цельным стеклом приоткрыто, жалюзи подняты, но оконный
проем в меру затенен старой липой. Шум зеленой листвы, переплетенный с
разноголосым щебетанием птиц, создавал необычный для делового помещения
звуковой фон. На стенах кабинета несколько превосходно выполненных
черно-белых фотографий различного формата: сам хозяин под свежим ветром и
ослепительным солнцем на румпеле швертбота, суровый старик
аристократического вида - скорее всего, отец Кейсуэлла. А над самым
письменным столом в продолговатой вертикально расположенной рамке -
изречение, начертанное красиво выписанными китайскими иероглифами.
Заметив, что Мейседон разглядывает это произведение искусства с некоторым
недоумением, Кейсуэлл пояснил с затаенным лукавством:
- Это девиз. Всякий раз, начиная сложную и ответственную работу, я
выбираю афористическое воплощение ее сущности. В трудные минуты я обращаю
к девизу утомленный взор и черпаю в проникновенных словах новые силы.
Марксисты говорят, что идея, овладевшая человеком, становится материальной
силой. В известной мере я разделяю это убеждение.
Разглядывая иероглифы, похожие на цепочку следов причудливой птицы,
способной легко бегать по вертикальным стенкам, Мейседон с любопытством
спросил:
- Как же звучит девиз вашей нынешней работы?
- Не только моей, но и вашей, - мягко поправил Кейсуэлл и чему-то
тихонько, почти беззвучно рассмеялся. - Это бессмертное изречение
принадлежит великому Конфуцию. Гласит оно следующее: "Трудно поймать в
темной комнате кошку. Особенно, когда ее там нет".
Мейседон удивленно взглянул на советника.
- Не понимаю.
- Все в свое время. Генри. Садитесь, нет-нет, сюда, к столу. Надеюсь,
вы понимаете. Генри, что все, с чем я сейчас познакомлю вас, является
абсолютной тайной и не подлежит разглашению ни при каких обстоятельствах.
- Я работаю в аппарате министерства обороны и все время имею дело с
секретами государственной важности, - с некоторой снисходительностью
заметил Мейседон.

Несколько секунд, легонько покачивая ногой, обутой в мягкую замшевую
туфлю, советник разглядывал сидевшего перед ним полковника. Лицо умное,
волевое, твердая складка рта, подбородок несколько мягковат - бородку бы
следовало носить Мейседону, этакую небольшую франтоватую бородку. Но,
говорят, в Форт-Фамбле не жалуют бородатую молодежь, а по меркам высшей
военной иерархии полковник молод.
- Забудьте о грифах и классификациях, полковник, - негромко, с ощутимым
холодком в голосе вслух сказал Кейсуэлл. - В данный момент вы проникаете в
совершенно иную сферу отношений и ценностей. Подчеркиваю, тайна носит
абсолютный характер со всеми вытекающими отсюда и приятными самолюбию и
огорчительными последствиями. Круг посвященных в нее настолько узок, что,
скажем, установить виновника утечки информации не составит большого труда.
Вам говорит о чем-нибудь второе августа? Как знаменательная дата?
- Которого года? - деловито осведомился Мейседон.
- О! Чувствуется военная закваска - прежде всего точность и
определенность. - Кейсуэлл почти неслышно рассмеялся. - Второго августа
1939 года Альберт Эйнштейн направил тогдашнему президенту Соединенных
Штатов Франклину Делано Рузвельту письмо, в котором утверждал, что уран
может послужить основой для создания исключительно мощных бомб.
Собственно, с этого дня начались работы по созданию "Манхэттенского
проекта", реализация которого 16 июля 1945 года завершилась взрывом
испытательного ядерного устройства в Аламогордо.
- Я знаю об этом, Джон.
- Верю. Но вряд ли вы знаете о том, что десять месяцев тому назад
нынешний президент Соединенных Штатов получил от группы ученых письмо,
которое было датировано весьма многозначительно и символично - вторым
августа.
На этом воспоминания полковника Мейседона оборвались - сон сморил его.
Уже засыпая, он умиротворенно подумал, что волноваться преждевременно:
надо подождать утра, а там видно будет.
СМЕРТЬ
Керол обратила на него внимание сразу, как только он появился в баре.
Это вышло у нее нечаянно, непроизвольно. Ведь нередко бывает именно так:
взгляд, равнодушно скользящий по фигурам и лицам людей, вдруг сам собой
выделяет кого-нибудь, задерживается, а уж потом внимание приобретает
осознанный, контролируемый характер. Выше среднего роста, незнакомец не
выглядел богатырем, мускулы и пропорции которого сразу бросаются в глаза.
Но он был строен, собран и очень экономен в движениях. Керол, не один год
простоявшая за стойкой, хорошо знала таких людей - неброских, на первый
взгляд медлительных, но тренированных. И без колебаний решила - или сыщик,
или гангстер. Черти его принесли! Как и все обыкновенные люди, имеющие
прямое отношение к купле-продаже спиртного, она недолюбливала и
побаивалась и тех и других.
Незнакомец постоял при входе, осмотрелся, почти не поворачивая при этом
головы, и неторопливо направился к стойке. У него была мягкая кошачья
походка, органически сочетавшаяся и с его обликом, и с тем впечатлением,
которое интуитивно сложилось о нем у Керол. Но, рассмотрев незнакомца
поближе, барменша усомнилась в своих первоначальных предположениях.
Посетитель, ловко усевшийся на высокое вертящееся сиденье, был аккуратно
причесан, чисто выбрит, но лицо у него было усталое, утомленное, даже
изможденное, под глазами - синяки. Словно он не спал несколько ночей
подряд или накануне принял участие в фундаментальнейшей попойке. Из-за
всего этого трудно было решить, сколько лет незнакомцу - двадцать пять или
сорок пять, но по каким-то неуловимым признакам, - у Керол был наметанный
глаз, - барменша догадалась, что как бы там ни было, незнакомец далеко не
юноша, а вполне сложившийся зрелый человек. Керол было решила, что перед
ней завсегдатай питейных заведений, привычный пьяница, но нет - синие
глаза незнакомца смотрели умно и ясно, а смуглое лицо было четко
прописано, не было в нем той опухлости, расплывчатости или, наоборот,
обостренной резкости черт, которые так характерны для алкоголиков.
Непонятный человек! Незнакомец смотрел на Керол с легкой, отнюдь не
заискивающей улыбкой. Барменша поправила волосы, невольно улыбнулась в
ответ и тут же рассердилась на себя за податливость.
- Виски, - негромко попросил незнакомец, у него был приятный мягкий
баритон.
Керол еще раз оглядела клиента, обратив теперь внимание на его одежду,
виски - понятие растяжимое. На посетителе был твидовый костюм, светлая
рубашка и галстук. Но костюм не то чтобы помят, а плохо отутюжен - так
выглядит одежда, когда ее гладят наскоро, второпях, после того как она
побывала под проливным дождем. Рубашка была не вполне свежей, хотя ее
нельзя было назвать неопрятной или тем более грязной, на запястье левой
руки Керол заметила большие часы, судя по всему, часы хорошие, добротные,
но не шикарные. Совершенно непонятный человек, не желавший вписываться в
хорошо известные Керол категории посетителей. Впрочем, у нее были свои,
безотказно действовавшие методы проверки состоятельности клиентов.

Выполняя заказ посетителя, она взяла не уже начатую бутылку обыкновенного
виски, а достала с полки бутылку дорогого, шотландского. Она поставила
бутылку так, чтобы посетитель мог рассмотреть этикетку "Горная королева",
и не без хитринки заглянула ему в глаза. Незнакомец никак не реагировал на
ее маневр, лишь проговорил устало и рассеянно:
- Двойное. Немного льда, сахару и в меру лимонного сока.
Керол хмыкнула.
- Дайкири?
- Совершенно верно, мэм.
Сноровисто выполняя заказ, Керол чувствовала на себе его взгляд: на
руках, на лице. И сама раза два будто ненароком взглянула на посетителя.
Странный, ни на кого не похожий, но интересный мужчина. Волосы темные,
почти черные, кожа матово-смуглая, а глаза синие-синие, васильковые!
Такого раз увидишь и уже не забудешь. Взяв запотевший бокал, посетитель
взболтал содержимое, льдинки при этом не то зашуршали, не то зазвенели,
отпил хороший глоток и удовлетворенно причмокнул губами. Опуская бокал на
стойку, он не то чтобы сказал, а подумал вслух:
- А что, если у меня не хватит монет, чтобы заплатить за это
первоклассное пойло?
Рука Керол, вытиравшая полотенцем стойку, на секунду замерла.
Посетитель поднял на нее свои васильковые глаза и улыбнулся:
- А вдруг у меня и вообще нет денег? Знаете, как это бывает:
неожиданные траты, забыл снять со счета, вытащили бумажник. - Голос
посетителя звучал мягко, ласково. - Какое объяснение вам больше всего по
душе, мэм?
- Я не мэм.
- Хорошо, - покладисто согласился незнакомец, - мисс Керол.
Она внимательно взглянула на него, хмуря красиво очерченные брови.
- Вы знаете мое имя? Что-то я не припоминаю вас.
Не спуская с нее глаз, он сделал еще глоток.
- Я знаю не только ваше имя, но и ваш адрес.
Понизив голос, он уверенно и точно назвал ее адрес. Барменша не могла
скрыть удивления, постепенно сменившегося беспокойством.
- Вы из полиции?
Он грустно вздохнул.
- Разве полицейские остаются без гроша в кармане? - посетитель
определенно поторопился допить свое виски. - Разве у полицейских воруют
бумажники?
Керол уперла руку в бедро, она делала это очень картинно, точно
испанка.
- У вас в самом деле нет с собой денег?
Он грустно кивнул, пододвигая ей бокал, на дне которого сиротливо
лежало несколько тающих льдинок.
- Лучше уж сразу признаться в этом.
Все так же подбоченясь, Керол несколько долгих секунд разглядывала
посетителя, сидевшего с покорно опущенной головой. В глазах ее, как
предвестники грозы, мелькали зарницы, готовые в каждое мгновение
превратиться в настоящие молнии. "Какого же черта ты глотал "Горную
королеву", подонок?" - вертелось у нее на языке. Но гроза не состоялась.
Глубоко вздохнув, Керол убрала со стойки опустошенный бокал и миролюбиво
сказала:
- Ладно. Нет сейчас, занесете потом. - И она с точностью до одного
цента назвала ему сумму.
Теперь незнакомец смотрел на нее без улыбки.
- Вы добрая женщина, мисс Керол.
- Я не добрая, - отрезала барменша, - я опытная. Вы не из тех людей,
которые не возвращают долгов.
- Вот как? - Его лоб неожиданно прорезала тяжелая мрачная складка,
почти тотчас же сменившаяся мягкой улыбкой. - Впрочем, вы правы, мисс
Керол. Я могу идти?
Она передернула плечами, все еще разглядывая его, судя по всему, она
никак не могла составить о нем определенного мнения.
- Скажите свое имя, по крайней мере.
- Немо. - Он почтительно склонил голову. - Немо Нигил.
- Странное имя.
Ответить Нигил не успел, на его плечо легла тяжелая рука.
- Ты чего привязался к даме, парень? Да еще монеты жмешь! Не хочется ли
тебе обнюхать мостовую? - насмешливо пророкотал басок.
Без всяких признаков удивления или тревоги посетитель повернул голову.
Рядом стоял здоровенный мужчина, мускулы так и выпирали из ковбойки. Мерно
двигалась тяжелая челюсть, отдавая привычную дань жевательной резинке,
густые брови чуть приподняты, в глазах - презрительное равнодушие!
- Оставь его, Боб. Пусть убирается!
- Верно. Но сначала пусть извинится. Некрасиво грубить даме! - Ладонь
словно тисками охватила руку посетителя, в голосе появилась жесткость. -
Ты ведь извинишься, парень? Не будь подонком!

Нигил вздохнул и покорно проговорил, склонив голову:
- Извините меня, мэм.
Барменша пожала плечами и сказала теперь уже без эмоций:
- Оставь его. Боб. Пусть убирается.
Но Боб, очевидно, относился к тому не так уж редко встречающемуся типу
людей, которых покорность жертвы лишь возбуждает и делает более
агрессивными. Не исключено, что ему хотелось произвести впечатление на
молодую женщину, покрасоваться перед ней. Во всяком случае, не ослабляя
хватки, он насмешливо проговорил:
- Ты не понял меня, парень. Нужно извиниться по-настоящему. - Он
беззлобно, но довольно свирепо встряхнул посетителя. - Проси прощения!
Керол отвернулась от стойки, делая вид, что происходящее ее совершенно
не интересует. Она не видела реакции своего должника на требование Боба, а
она была необычной. Нигил очень спокойно повернул голову к своему
оппоненту и взглянул на него с откровенным любопытством.
- Но я ведь попросил прощения, мистер Боб.
- Сэр! - пророкотал Боб.
- Извините, сэр. В

Закладка в соц.сетях