Рассказы

Норман Спинрад РассказыДитя разума. ПОСЛЕДНИЙ ТРИУМФ ЗОЛОТОЙ ОРДЫ. ПРИНЦИП СИНХРОННОСТИ. Сорняк времени. Схватка.
Норман Ричард Спинрад Дитя разума
Рассказы - 0
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 July 2000Журнал "Фантакрим-MEGA"; Оригинал: Norman Spinrad, "A Child of Mind" Перевод: М. Черняев
Норман Спинрад Дитя разума
Дуг Килтон проснулся среди ночи. В лесу, будто такелаж огромного парусника, скрипели древолистья. Свирельные ящерицы нежным свистом приветствовали появление лун-двойняшек. Где-то в чаще ворковала земляная сова. Дуг вслушался в беззаботное дыхание спящей рядом женщины. Ее прекрасная грудь покоилась на его груди. Длинные шелковистые пряди ее волос сплелись с его волосами. Осторожно, стараясь не разбудить спящую, Дуг выбрался из гамака. Пришло время заняться исключительно собой. Он еще раз вдохнул запах ее тела, легкий аромат, безупречно свежий и слишком... антисептический. Женщина так пахнуть не должна. Настоящая женщина так и не пахнет, особенно после ночи любви. "А как пахнут женщины Блэйра и Дикстера?" Дуг криво ухмыльнулся. Если он хоть что-то понимает в людях, то женщина Блэйра пахнет страхом и потом, а женщина Дикстера не пахнет вообще. Снова ему в голову лезут эти мысли... И так - каждую ночь. Но сегодня обнаружилось нечто новое: из глубин обеспокоенного разума пробивается решение этой мучительной проблемы... "Не дури, - посоветовал он себе. - Здесь ты имеешь все, чего когда-либо желал человек. Планета-сад: теплая, зеленая, благодатная, изобилие пищи и отсутствие какойлибо реальной опасности". И тем не менее мысленно ему рисовался холодный стальной корабль. "Идиот! Женщина твоей мечты, превосходная партнерша, идеальная любовница! Вот, Дикстер и Блэйр счастливы. У них нет никаких беспокойных снов, и они точно знают, чего хотят. Они..." Представив себе своих напарников и их женщин в соседних хижинах, Килтон поморщился. Случившееся с Блэйром и Дикстером являлось одной из причин того, почему он не мог спокойно спать сам. Блэйр по ночам бьет свою женщину, и ей, конечно, нравится это. Она не может не любить этого, так же, как не может не быть рабыней: по утрам приносить своему мужчине завтрак, умывать, одевать, брить и причесывать, по вечерам мыть ему ноги и вместо полотенца вытирать их своими белокурыми волосами. Килтону даже не хотелось думать о том, что Блэйр делает со своей женщиной потом. Но он знал, что та любит все это так же, как любит самого Блэйра. Она любит каждое мгновение такой жизни, даже битье, даже глупое мелкое унижение. Она просто не способна этого не любить. Для Блэйра женщина была, скорее, животным. Существом, с максимальной возможностью удовлетворяющим его желания. Такое отношение - не редкость. Чем больше он унижал свою партнершу, тем выше ставил себя. При этом Блэйр не был чудовищем. На Земле он вел бы себя более пристойно. Но здесь... И Дикстер тот еще тип. Дикстер деградировал, и видеть это ужасно. Женщина Дикстера будила его по утрам, ласково, но настойчиво, с любовью выталкивая из гамака. Она следила за тем, чтобы он умылся, побрился и почистил зубы, готовила ему питательный, хорошо сбалансированный завтрак, разумно легкий обед и чересчур щадящий ужин. Она следила, чтобы он отправлялся спать в положенное время, и удерживала от употребления спиртного и табака из корабельных запасов. Мысль о том, что они спят в одной постели, просто раздражала Килтона. На самом деле, если разобраться, Дикстер спал с прообразом своей матери. Килтон находил это отвратительным и постоянно ловил себя на желании вбить зубы женщины Дикстера прямо в ее сладкоречивую глотку. Но сам Дикстер, естественно, любил каждое мгновение такой жизни. Килтон увидел, как его женщина потянулась во сне. И от этого плавного волнообразного движения прекрасного тела по спине пробежал холодок удовольствия. Даже спящая, она играла каждым нервом его тела. А заниматься с ней любовью - все равно что играть в четыре руки с пианистом-виртуозом или наслаждаться любимым кушаньем, приготовленным лучшим галактическим поваром-роботом. Эта женщина, в действительности, знала его куда лучше, чем знал он себя сам. И она любила его, буквально, каждым фибром. Оставить ее - равносильно безумию. Килтон нежно погладил женщину по спине, и та во сне причмокнула от удовольствия. Но еще большее безумие - остаться самому.

Даже если планета кажется райским уголком, настоящим подарком, нужно играть с ней по правилам. Килтон посадил корабль на опушке леса на самом крупном континенте к югу от экватора. Они включили силовую защиту. Блэйр сделал полный атмосферный анализ, а Килтон проверил местный воздух на присутствие микроорганизмов. Для изучения местности выслали корабельного робота. У исследователей бытовала поговорка: "Планеты как женщины - если не безобразны, значит опасны". Всем памятна история с Латропом-3, красивой и страшной планетой, после чего любой корабль исследователей стал оснащаться двадцатью "Планетобоями" - управляемыми снарядами со стамегатонными кобальто-натриевыми боеголовками, отвратительнейшим оружием, когда-либо произведенным человеком... Воздух оказался превосходным, а антибиотиков широкого назначения с лихвой хватало для местных микроорганизмов. Робот тоже не обнаружил ничего опасного, и тогда на второй день команда вышла наружу. Существовало несколько веских причин, по которым поисковая исследовательская группа всегда состояла из трех человек. Прежде всего - представительство трех основных наук: геологии, экологии и ксенологии. Но, что куда более важно, три - число, которое всегда обеспечивает наличие явного большинства, не оставляя при этом возможности создания фракции несогласных, поскольку самая крупная фракция может состоять лишь из двоих, а двое - уже всегда большинство. На планете не наблюдалось никаких признаков разумной жизни, поэтому Блэйр, ксенолог группы, мог отдыхать. Килтон, эколог, и Дикстер, геолог, составляли отчеты, по которым будет определяться, годна ли планета для колонизации. После знакомства с новым миром Дуг Килтон вздохнул с облегчением: содержание кислорода в атмосфере чуть больше, чем в земной, ровно столько, чтобы чувствовать себя прекрасно, не испытывая при этом головокружения. Свежесть и аромат девственной природы сделали Килтона ребенком. Ларри Блэйр тоже обрадовался: - Не планета, а подарок. Десять тысяч кредитов премиальных. - Ты вообще-то о чем-нибудь думаешь, кроме денег? - поддел его Курт Дикстер. Блэйр сердито посмотрел на напарника. - Есть еще одна, единственно заслуживающая внимания вещь, но когда в течение шести месяцев держат на "голодном пайке", едва ли полезно для здоровья мужчины подробно распространяться о ней. Дикстер ответил хмурым взглядом. В обычных условиях и Блэйр, и Дикстер, возможно, неплохо ладили между собой, но изоляция на несколько месяцев от внешнего мира подрывает любые нормальные отношения. - Не считай кредиты, покуда тебе их не заплатили, Ларри, - улыбнулся Килтон. - Планета еще не оценена по достоинству. Некоторым из нас придется здорово потрудиться. Похоже, это замечание разрядило обстановку. - Ну вот и славно, крестьяне, - заявил Блэйр. - Ты, Курт, ищешь золотишко, Дуг станет искать зверье. А я буду наблюдать.
На самом деле Блэйр помогал обоим: Дикстеру - отбирать образцы почвы, Килтону - экземпляры местной флоры и фауны и делать фотографии. Геологический отчет содержал благоприятные выводы. Хотя планета довольно молода, здесь есть все необходимые металлы для потенциальной индустриальной колонизации, запасы топлива, радиоактивные элементы, уголь и нефть. Экологический отчет, однако, требовал больших подробностей. Довольно легко было определить, что биохимия планеты близка к земной, и колонистам не потребуется завозить сюда земную флору и фауну. Местные формы жизни оказались вполне съедобными. Но от эколога требовался более тонкий подход к делу. Исследовательские архивы ломились от отчетов о планетах с земноподобной биохимией, которые, тем не менее, были мало пригодны для срочной колонизации. То хищники чрезмерно крупные и опасные, то вдруг находятся организмы, само существование которых несовместимо с человеком. Дуг знал: местная экология пребывает в состоянии такого хрупкого равновесия, что земная колония может стать детонатором планетарной катастрофы. Даже небольшое нарушение в планетарной цепи питания может наделать много бед. Здесь не наблюдалось ничего подобного, но...
Килтон установил два среза под два микроскопа. Этого не может быть. Однако было. Два одинаковых клеточных среза от двух одинаковых самок свирельных ящериц. Две ящерки идентичны, орган в орган. Но две клетки различны. Ибо образованы двумя совершенно различными видами протоплазмы. Килтон поскреб в затылке. Выражаясь функционально, всякая высшая форма жизни обычно разделена на два пола. Но здесь на клеточном уровне существовал... третий пол? Но это еще вовсе не ответ. Самцы и... назовем это "самка А" имели идентичную клеточную структуру. Отличие наблюдалось в "самке Б". Тот же самый вид, но другая протоплазма. Килтон знал, что положительный отчет невозможен, пока он не докопается до истины. Он должен набрать статистические данные. Каков процент самок "типа А" и каков "типа В"? И что это означает? Здесь, кажется, должен быть образец... Клетки самца и "самки А" отличаются от клеток представителей других видов фауны, как и ожидалось. Но "самки Б" животных всех видов имеют одинаковую клеточную структуру и одинаковую протоплазму... Так что это? Организм, который проходит стадии насекомого, рептилии и млекопитающего? Организм, который в различных стадиях имитирует все другие организмы планеты?

Начался дождь. Крупные капли, как в барабан, били по древолистьям, из которых были сделаны крыша и стены хижины. И все же это был мягкий, ласковый дождь - мирный, как и все прочее на этой планете. Килтон вздохнул: наверно, так приятно провести оставшуюся жизнь здесь. Успокаивающее тепло женщины... Будет ли у меня шанс еще когда-нибудь найти похожую на нее? Такую же, но настоящую. Килтон попытался вызвать в себе ненависть к спящей. Она была иной, чужой и чуждой формой жизни. Она даже не была человеком. Для доказательства достаточно лишь взять хороший микроскоп. Он представил себе начальную стадию ее жизни: бесформенная лужа протоплазмы под мертвым древолистом в лесу... Не получилось. По последним данным, все женщины и мужчины рождены из бесформенного комочка слизи. И разве это действительно важно, что одни формируются в самом человеческом организме, а другие, как, например, эта женщина, зародились и выросли в гигантском... назовем его коконом? С ее слишком человеческими руками, обнимающими его, с ее запахом, куда лучше, чем человеческий, - ну какое Килтону дело, какова там биологическая ситуация?! Он вспомнил, как обнаружил первое озерцо телеплазмы и свою первую реакцию. Отвращение. На лесной почве, под упавшим древолистом, Килтон увидел примерно четырех футов в диаметре серо-зеленую лужу полупрозрачной желеобразной протоплазмы, а по ее краям и в отдельных местах поверхности - пузыри и коконы различных размеров: от горошины до арбуза. Внешний вид не оставлял сомнений, что коконы образованы из того же вещества, что и желатиновый комковатый студень, напоминавший блевотину. Килтон радировал корабельному роботу, и через двадцать минут механизм прибыл - гусеничный танк с десятью стрелочными "руками", оснащенными газовыми и механическими резаками, ковшами, сверлами и манипуляторами. Робот взрезал вокруг лужи почву на глубину, примерно, в полтора фута, затем узконаправленным газовым резаком подрубил дерн, завел под них четыре манипулятора и осторожно, словно блюдо с молочным поросенком, внес протоплазму в кормовой люк. Килтон вернулся к кораблю верхом на роботе. - Что за чертовщина? - отворотив нос от желеобразной блевотины, проворчал Ларри Блэйр. - Тарелка студня больного крупом в острой форме? - Я еще не вполне уверен, - ответил Килтон, - но, возможно, это как раз та ложка дегтя в бочке меда этой планеты. - ? - Помнишь, я как-то говорил о существовании здесь самок двух типов: "А" и "Б"? - Да. Ну и?.. - Я сделал клеточный срез одного из коконов, и оказалось, что он состоит из протоплазмы "типа Б". - Ну и что? - раздраженно спросил Блэйр. - А как ты думаешь, Ларри, что было внутри кокона? - Кукла Синди! - "Самка В" свирельной ящерицы. - Что? Ты имеешь в виду, что из этой... вылупится свирельная ящерица? Килтон махнул на разбросанные по желеобразному образованию коконы. - Не только они, Ларри. Но и насекомые, водяные змеи, птицы-листвянки. В этих коконах содержатся десятки различных видов животных. И каждый из них - самка "типа Б". - Не понял. - Не отчаивайся, Ларри. Я эколог, но не уверен, понимаю ли сам. Все, на что меня хватило, так это на гипотезу. Предположим, жизнь на планете зародилась так же, как и на всех других планетах, и образовала тысячи различных видов. А потом под действием этого солнца каким-то образом возникла особая мутация, совершенно иной тип организма: бесформенный и аморфный, вроде амебы, но не микроскопический, а крупный. И ему требуется занять свою экологическую нишу. Он не хищник. Не паразит. Не симбиот. Возможно, он начал имитировать другие организмы. Простейшие. Но потом - новая мутация, и он становится... не ощущающим, не осознающим... а несущим в себе примитивную телепатию, причем на клеточном уровне. Это такая... телепатоплазма, телеплазма, новый тип" протоплазмы. - От твоей гипотезы мне уже хреново, - Блэйр поежился. - Это не просто чужая форма жизни. Это совершенно иная концепция самой жизни. Телеплазма осознает другие организмы на клеточном, органическом уровне. Подобно всем организмам она должна бороться и за пищу, и за жизненное пространство. Она аморфна и не имеет собственной формы. И тогда она принимает форму окружающих ее организмов. Свирельных ящериц. Насекомых. Всего, чего угодно. Она способна имитировать любую форму жизни, орган в орган. А теперь вспомним: телеплазма конкурирует в борьбе за пищу. И как ей проще всего устроиться в жизни? - А я почем знаю? Я ведь не тарелка студня. - Кто оплачивает счета жены? - Ее муж... О, Господи! - Да, Ларри. Именно. Самки "типа Б" и есть телеплазма. Какой-нибудь самец случайно натыкается на лужу слизи, телеплазма "прочитывает" его представление об идеальном партнере и запечатлевает этот образ. Так возникает кокон, а из него - самка насекомого, птицы или ящерицы. Самка "типа Б". Но есть один нюанс: самки "типа Б" лучше, чем природный "тип А". Прежде, чем я обнаружил телеплазму, я провел статистический анализ. Семьдесят процентов самок относятся к "типу Б". Телеплазма вытесняет конкурента. - Как? - Видишь ли, она создает самок, исходя из идеального образа, получаемого от самца. - Не хочешь же ты сказать, что самцы "заказывают" самок? - Более или менее. И семеро самцов из десяти, кажется, предпочитают "тип Б". - Ха! Жалко, она не работает на нас! - развеселился Блэйр. - Нафантазируй себе самую сексуальную в Галактике девицу - и вперед! Жди, пока она не вылупится. В течение последующих дней Блэйр нередко зубоскалил на эту тему и все пытался вытянуть из сурового Дикстера, какой тип женщины тот предпочитает заказать телеплазме. Однако две недели спустя телеплазма принялась вдруг расти, пока, наконец, не образовала три огромных, величиной с человека, кокона. Это было серьезно.

Непродолжительный ливень утих, и свежий ветер заставил вновь скрипеть и стонать огромные парусные деревья. Обычно этот звук убаюкивал, но не сейчас. Килтон знал: этой ночью все его смутные тревоги и дурные предчувствия воплотятся в окончательное решение. Дольше некуда тянуть. Это решение уже таилось в глубине души, но он трусил. Совсем как тогда. Все трое уже знали, что в коконах. Наконец, наступил день, когда коконы начали коробиться и трещать; жизнь пробуждалась, шевелилась, рвалась на свет. - Не стоит ли... не нужно ли нам разрезать коконы? - прошептал Дикстер. - Нет, - ответил Килтон с такой свирепостью, что даже сам себе удивился. - Я имею в виду... я думаю, это не будет правильно. - Дуг, а ты в самом деле считаешь, что там... женщины? - спросил Блэйр. - Зависит от точности твоего воображения, Ларри. Но здесь не водите" ничего такого, чьи размеры совпадали бы с размерами коконов... За исключением нас. - Интересно, а они будут разумны? - поинтересовался Дикстер. - Где это тебе попадалась разумная женщина? - нервно съязвил Блэйр. И тут коконы разделились. Существа, находившиеся внутри, отбросили скорлупу и поднялись во весь рост. Мужчины в изумлении одновременно ахнули.
Одна оказалась блондинкой с роскошными формами и покорным взглядом. Другая - темноволосая, полноватая, со спокойным, как бы материнским лицом и молодым-но-как-то-сдержанноскованным телом. Третья, Килтон понял сразу, была его женщиной. Высокая и смуглая, с упругим и гибким телом. Пышные черные волосы спадали на плечи, закрывали спину. Глаза - темная зелень - большие, смеющиеся и многообещающие. Чувственный рот... Килтон ощутил жидкий пламень внутри. У него задрожали колени. - Ларри! - взвизгнула блондинка и бросилась к Блэйру. - Курт, малыш, - вздохнула красавица-матрона и крепко обняла Дикстера. Но Килтон этого даже не заметил. Его женщина заговорила глубоким бархатным голосом. - Привет, Дуглас. Ты ждал меня? Ее тело обдало жаром, пальцы прошлись по его позвоночнику, как по клавишам, ласковый язык... Да что говорить! Все мысли разом остановились.
Они лежали в траве на опушке леса. Они почти ничего не знали друг о друге, но Килтон уже понял, что полностью, совершенно и отчаянно влюблен в это неведомое, но такое знакомое существо. Его женщина! Откуда она знала, что ему нравится целоваться с открытыми глазами, как поняла, почувствовала и включилась в особый ритм его любовной страсти?.. Она знала о нем буквально все. А он знал, что обнимает создание, родившееся из кокона в изоляторе, и должен поэтому чувствовать отвращение - к ней и к себе... Но тело не подчинялось рассудку. И это было правильно... - Дитя моего разума... - пробормотал он. - Что, Дуглас? - Ты - дитя моего разума. Она мелодично рассмеялась. - Какая прелестная идея. И забавная! Только вот что-то я не ощущаю себя твоим младенцем. Приподнявшись, Килтон оперся на локоть и посмотрел прямо в ее смеющееся лицо. - А кем ты себя ощущаешь? - Что ты имеешь в виду, Дуглас? - Ну, э-э... как ты появилась... Женщина нежно поцеловала его в нос. - Бедненький Дуглас, - прошептала она. - Тебе не следует волноваться, ты не можешь обидеть меня. Я знаю, что родилась совсем не так, как другие. - Тогда... как же ты родилась? - Ну, сперва в течение многих лет я была просто идеей в твоем мозгу, надеждой, мечтой, я была тем, чего ты желал, была частью тебя. А затем... случилось что-то, и я обрела плоть. - И ты знаешь, как?.. - Дуглас, Дуглас! Да, я знаю, как родилась: из того, что ты называешь "телеплазмой". Но я-то совсем не ощущаю себя какой-то там "телеплазмой". Я ощущаю себя женщиной. Причем влюбленной, - она хихикнула. - Как меня отличить от других женщин? Под микроскопом? Ты разве намерен любить меня под микроскопом? Килтон рассмеялся, и его настроение заметно улучшилось. - Ну это будет нечто новенькое, - заявил он. - Вот это - мой Дуглас! Вот это мужчина, которого я зыаю и люблю. - Да? - Мне столько же лет, сколько и тебе, так что я знала тебя всю твою жизнь. Я представляю собой то, что ты всегда хотел иметь. Что есть я? Женщина. Твоя женщина. Всецело и навсегда. Килтон обнял ее, поцеловал и снова погрузился в сладостное безумие...
Скоро восход, и ему придется действовать при свете чужого солнца. Из всех троих мужчин только он один способен еще принимать разумные решения. Теоретически на корабле нет капитана. Однако исследовательские группы не составлялись наобум. Из всех троих Килтон считался наиболее склонным к самоанализу и обладал самым высоким чувством ответственности. Его лидерство Блэйр с Дикстером признавали и принимали. Однако теперь они больше не команда. То, что удерживало их вместе, - работа и планета, куда они должны вернуться, - больше не имело значения. Но оставался корабль. Ни Блэйр, ни Дикстер больше не подходили к кораблю. С того самого момента, когда из коконов вылупились женщины, они перестали поддерживать отношения друг с другом и с Килтоном. Они стали, как дети, с горечью подумал Килтон. Избалованное отродье. Целыми днями валяются в своих хижинах, имеют все, что хотят, даже не пошевелив пальцем. Женщина Блэйра - его служанка и наложница, а Дикстера - потворствующая капризам любимого чада мать. Зачем возвращаться к жизни куда менее прекрасной, к женщинам, имеющим свои запросы, мысли и побуждения? Они оба удовлетворены и оба намерены провести оставшуюся жизнь здесь, в этом райском уголке. Со своими совершенными женщинами. Хоть и с трудом, но Килтону удалось осознать, что женщины Блэйра и Дикстера тоже совершенны, даже если со стороны они кажутся карикатурами. Они - гарантия от любых неприятностей. Полный комфорт, где нет места даже ревности. Меняться этими женщинами все равно, что меняться зубными щетками. Килтон знал, что если захочет, корабль будет в его распоряжении. Он может улететь, а эти, оставшись, даже не помянут его недобрым словом. "Но почему я хочу улететь? Чего мне не хватает? Ведь у меня тоже совершенная женщина!" Но тут он вспомнил одну их прогулку... Тяжело качались на ветру огромные древолистья, земля под ногами казалась испещренной прыгающими солнечными пятнами. Вот тогда он и спросил... - Нет, Дуглас, - мягко ответила она. - У нас не может быть детей. И нахмурилась. - Неужели, это так важно для тебя? - Нет, - честно ответил он. - Чисто научное любопытство. Ведь я еще и биолог. А как ты... м-м, каким образом... Она ласково рассмеялась. - Дуглас, мне постоянно нужно напоминать тебе, что разговоры на подобные темы не травмируют меня. - Извини. - Тут не за что извиняться. Просто я хочу, чтобы ты относился к этому так же, как я. Отвечаю на твой вопрос: я не способна к воспроизводству. Точнее, тем способом, о каком ты думаешь. Когда ты уйдешь... э-э... я имею в виду... - Так кто же боится смотреть правде в глаза? - тихо спросил Килтон. - У меня нет иллюзий насчет собственного бессмертия. Когда я умру, тогда - что? Она покраснела. - Когда... тебя больше со мной не будет, я умру, в известном смысле. Я - мечта. Я родилась, чтобы любить тебя, и когда у меня тебя больше не будет, я перестану существовать в том виде, который мне придала твоя любовь. Я растворюсь, стану телеплазмой... без воспоминий и сожалений, пока не появится кто-нибудь еще и... Почему-то это задело Килтона. Нет, не то, что она может пережить его, а то, что ее тело, ее милое существо, станет какими-то ящерицами, насекомыми или чем-то еще. Ведь здесь нет других людей, чтобы из ее протоплазмы появилась другая женщина. Только он, Дикстер да Блэйр - единственные, кто когда-либо увидит эту планету. Единственные? Если корабль не вернется, его будут искать. Земля скорее погубит еще несколько кораблей, чем оставит исчезновение исследовательской группы без разгадки. Килтон уже не сомневался: другие обязательно высадятся здесь. Раньше или позже, но это неизбежно. И по какой-то необъяснимой причине от подобных мыслей его охватил страх. Сквозь листья хижины пробились первые багровые лучи восходящего солнца. Однако это могло быть и отражением от серебряного корпуса ракеты. Рай... Килтон нежно поцеловал женщину в шею. "Забавно, - подумал он, - никто из нас так и не дал им имена. Почему?.." Вся жизнь этих женщин была, собственно говоря, не их жизнью. Они не могли существовать независимо, сами по себе, они не имели даже индивидуальности. Зеркала мужских потребностей. Для Дикстера женщина - это Мать, для Блэйра - Рабыня. А для него, для Килтона? Женщина - всегда Загадка. Но создание его собственного разума не могло содержать в себе загадки, - только ее иллюзию. В этом раю они любили друг друга, но совершенство Женщины не было самодостаточным. Осуществившаяся мечта - умершая мечта. Другими словами, совершенством была смерть. Теперь он полностью осознал, о чем прежде лишь смутно догадывался. Он понял, почему сама мысль о высадке здесь других людей наполняла его ужасом. Семьдесят процентов самок на планете образованы телеплазмой. Телеплазма выжила натуральных самок - тех, что производят потомство. Что произойдет, если люди узнают об этой планете? Что случится, если они возьмут телеплазму на Землю? Что будет с настоящими женщинами? Теми, кто представляет собой нечто большее, чем просто отражение мужских желаний? И как долго будет существовать сама человеческая раса? Он все понял, и теперь знал, что должен делать. Но понимание не принесло облегчения. Скорее, оно было, как нож в сердце. "Господи, помоги мне!" Вымирание человеческой расы - слишком высокая цена за любовь, за рай, за счастье... Килтон вывел корабль на орбиту. Он решил в последний раз облететь планету. Это были тягостные минуты, когда одеревеневшее тело перестало слушаться команд, а внутри продолжался яростный спор: убить планету... убить человеческую расу... А выбора все равно нет, и остается только нажать на кнопку, но рука предательски неподвижна... Планетарная стерилизация. Это произошло с Тау Кита-2 и Алголом-5. Каждый исследовательский корабль имеет все необходимое для такой операции. Двадцать кобальто-натриевых боеголовок. Достаточно. Корабельный компьютер сделает все, что нужно. - Прости меня, Блэйр! Прости и ты, Дикстер! Прости меня, Дитя моего разума! Килтон знал, что простить себя ему уже не удастся никогда. Он нажал на кнопку.

ПОСЛЕДНИЙ ТРИУМФ ЗОЛОТОЙ ОРДЫ
На востоке пустыни Гоби три сотни стариков едут верхом на трех сотнях косматых и костлявых монгольских пони. Пони, как и их наездники, - последние остатки вымирающей расы. На людях грязная, потресканная одежда из плохо выдубленной кожи. Чрез их спины перекинуты на ремнях короткие монгольские луки, с поясов свисают мечи, а в мозолистых руках они держат копья; скачут они по направлению к восходу солнца.
В сомнительном заведении на Салливен Стрит, под облезающими зелеными буквами "Общественный клуб Д'Мато" на засиженном мухами полупрозрачном участке зеркального окна, скрывающего напоминающий пещеру интерьер от глаз случайных наемных убийц на улице, на покрытом зеленой эмалью металлическом складном стуле сидел не совсем случайный (или в своем роде более случайный) наемный убийца Джерри Корнелиус, отделенный потресканной поверхностью расшатанного карточного столика от сидящего напротив сварливого старика с большим носом. Джерри был одет в нарочито старомодный черный костюм, черную шелковую рубашку, белый галстук и белые ботинки. Его черный виниловый плащ был изящно переброшен через стоящий вдоль стены прилавок, на котором были выставлены наборы конфет и сигар "Де Нобили". Позади прилавка висела выцветшая фотография Франклина Д.Рузвельта в черной рамке. Человек с большим носом курил "Де Нобили", выпуская над столом полуядовитый дым с явной целью досадить Джерри. Джерри, однако, был к этому готов и в качестве контрмеры держал под рукой скрипичный футляр. Пожалуй, игра шла вничью. - Это крупняк, Корнелиус, - сказал старик. - Плоть есть плоть, мистер Сичилиано, - ответил Джерри. - Металл есть металл. - Раньше когда-нибудь стреляли в члена Кабинета? Джерри подумал. - Сомнительно, - признался он наконец. - Один раз я достал главу государства, но там был благожелательный деспотизм. К отвращению Джерри, старик пожевал сигару. - Сойдет, - сказал он. - Контракт у вас. Как скоро можете быть в Синьцзяне? - Через три дня. Снова придется менять паспорт. - Пусть будет два. - Придется нажать на пружины. Обойдется вам копеечку. Старик пожал плечами. - За дело, - сказал он. Джерри усмехнулся. - Мой лозунг, мистер Сичилиано. На кого контракт? - Прямой наследник Мао Цзэдуна. - Кто это сейчас? - спросил Джерри. Ситуация в Китае была несколько запутанной. - Это ваши проблемы, - сказал большой нос. Джерри пожал плечами. - А мое прикрытие? - Позаботьтесь сами. Джерри встал, крепко стиснув скрипичный футляр, пробежался рукой по густой шевелюре естественных белокурых волос, подобрал плащ, взял с прилавка одну "Де Нобили" и сказал со зловещей ухмылкой: - И не говорите потом, что я вас не предупреждал.
Поезд состоял и локомотива, запечатанного товарного вагона, трех платформ и служебного вагона. Товарный вагон содержал одну тонну чистого героина. Открытые платформы содержали вооруженных пулеметами трехсот бойцов Народной Китайской Армии, защищенных от стихий думой Председателя Мао. Служебный вагон содержал комнату для переговоров. Локомотив был тепловозом.
- Вы будет работать с русскими, инспектор Корнелиус, - сказал Ц. - Так получилось, что наши интересы совпадают. Джерри нахмурился. Работая с русскими в прошлый раз, он подхватил триппер. - Я не доверяю этим типам, - сказал он Ц. - Мы тоже, - твердо сказал Ц, - но это единственный способ переправить вас в Синьцзян. Утром вы вылетаете в Москву "Аэрофлотом". - "Аэрофлотом?" - простонал Джерри. Господи, эти русские стюардессы! - подумал он. "Аэрофлотом" меня тошнит, - пожаловался он. Ц твердо посмотрел на Джерри. - Мы получаем скидку на семейные полеты, - объяснил он. - Но я же лечу один... - Вот именно. - Драмамин? - Если вы настаиваете, - сказал Ц официальным тоном. - Но Бюро не одобряет чужеродных веществ. - Моя миссия? - спросил Джерри. - Взять чинков и мафию с поличным. Сорвать их планы. - Но это вне нашей юрисдикции. - Отсюда русские, - сказал Ц. - Работайте мозгами, Корнелиус. - У них тоже нет юрисдикции. - Вы же не так наивны, Корнелиус. - Полагаю, что нет, - задумчиво произнес Джерри.

Согласно думе Председателя Мао, селение было анахронизмом: сто пятьдесят три искусанных блохами кочевника со своими животными (в основном больными лошадьми и потрепанными яками) разбили стоянку из кожаных юрт на краю Гоби. С единственно верной точки зрения можно было бы сказать, что селение не существует. С той же самой точки зрения (так же как и с нескольких других) можно было бы сказать, что триста стариков, скачущих по пустошам Гоби, тоже не существует. Тем не менее кочевая стоянка имела для старых воинов определенную реальность; а именно реальность архетипа, все еле ярко горящую в их прапамяти, связывающую нитью непрерывной традиции дни Великого Хана и его Золотой Орды с туманным и артритическим настоящим. Селение. Жги. Грабь. Насилуй. Убивай. Не прикрытие зонтиком дум Председателя Мао, старые варвары существовали в более счастливой реальности простых прямолинейных традиционных императивов. Поэтому, не подозревая о том факте, что селение - это анахронизм, старые воины освященный веками традиции Золотой Орды ворвались в стоянку, убили мужчин и детей, с большим трудом изнасиловали женщин до смерти, забили животных, сожгли юрты и продолжили путь на восток, в непоколебимой уверенности, что выполнили еще одну частичку своего непроходящего предназначения.
Длинная бетонная взлетно-посадочная полоса нарушала монотонность Синьцзянских пустошей еще более абсолютной монотонностью геометрического совершенства. Отходящая от полосы под прямым углом железнодорожная ветка терялась на горизонте. С точки зрения пилота самолета С-5А, приближавшегося к этой трехмерной связке, взлетно-посадочная полоса и железнодорожная ветка образовывали букву Т с конечной перекладиной и бесконечной стойкой. Пилот попросту пренебрег этим наблюдением. Возможно, что бы не вполне понимал думу Председателя Мао; более эрудированный человек мог бы оценить символику по достоинству.
- Это явное доказательство циничного вероломства китайского гангстерского элемента, скрывающегося за фасадом маоистской клики, товарищ Корнелиус, - добродушно заметил комиссар Крапоткин, наливая в стакан чай из серебряного самовара и передавая его через стол Джерри. Маленький крыжистый Крапоткин носил свой модный двубортный костюм, как униформу. Возможно, это и есть униформа, подумал Джерри, достал из своей перламутровой коробочки для пилюль кусочек сахара и вставив его между зубами. Русские теперь из кожи вон лезли, чтобы держаться на уровне, а это не так легко. Пока Джерри посасывал чай сквозь кусочек сахара между зубами, Крапоткин закурил "Акапулько Голд" и продолжал разговор не по существу: - В Пекине изрыгают антисоветскую брань, и в то же время заключают сделки с худшим гангстерским элементом упадочного капиталистического общества через черный ход в Синьцзяне, который, кстати, по праву является советской территорией. - Я бы не назвал мафию худшим гангстерским элементом упадочного капиталистического общества, - мягко заметил Джерри. Крапоткин издал металлический звук, который Джерри в порядке рабочей гипотезы определил как смех. - А, очень хорошо Корнелиус. Действительно, можно доказать, что распространение героина, вносящее вклад в дальнейшее разложение уже упадочного Запада, является делом, способствующим в конечном счете прогрессу рабочего класса. - Но это не относится к обеспечению реакционного авантюристического режима в Пекине твердой американской валютой, - возразил Джерри. - Совершенно верно, товарищ! Вот почему наше руководство решило сотрудничать с американским Бюро по борьбе с наркотиками. Как только маоистская клика будет разоблачена в деле продажи героина мафии, у нас не возникнет трудностей с их полной дискредитацией среди прогрессивных элементов во всем мире. - И, разумеется, мафия тоже будет дискредитирована. - ? - Мафия в принципе считается такой же патриотической организацией, как Ку-Клукс-Клан или Орден Американского Лося. Крапоткин погасил окурок. - Довольно шуток, товарищ, - сказал он. Вы готовы к заброске? Джерри коснулся скрипичного футляра. - Мое прикрытие? - спросил он. - Вы будете нанятым мафией стрелком с контрактом на прямого наследника Мао Цзэдуна, - сказал Крапоткин. - Наши агенты в Палермо как раз раскрыли такой заговор. - Настоящим стрелком? Крапоткин улыбнулся. - Его убрали, уверяю вас. С определенной точки зрения, подумал Джерри, Крапоткин прав.

Ровно через девяносто секунд после того, как С-5А остановился, направив хвост к соединительной точке железнодорожно-авиационной буквы Т, как будто собравшись пукнуть вдоль полотна, большие створки в носовой части распахнулись, как лепестки алюминиевого цветка, опустился пандус, и на свет появился черный "кадиллак", таща за собой дом-трейлер грандиозных пропорций и готического дизайна в стиле "Майами-Бич". С-5А, как беременная свиноматка, продолжал извергать "кадиллаки" каждый из которых влачил трейлер все больших размеров и все более в стиле рококо, чем предыдущий.
Чуть меньше трех сотен стариков скакали не спотыкающихся пони через пустоши Синьцзяна. У дюжины или более того монгольских воинов в старых мозгах, возбужденных последней резней, лопнули кровеносные сосуды. Кровь текла медленно. Там, где степи когда-то наполнялись эхом от грохота копыт Золотой Орды, и целый мир дрожал в страхе перед натиском варваров, от горизонта до горизонта заполнявших поле зрения, там теперь не было никого, кроме горстки испускающих дух дряхлых дикарей. Дух еще пылал, но плоть практически умирала. Выжившие завидовали тем немногим своим счастливым товарищам, которые умерли смертью воина, грабя последнее селение из бесконечной цепи, восходящей к славным дням, когда селения носили такие имена, как Пекин, Самарканд и Дамаск. Но что-то - называйте это гордостью или мужской доблестью - поддерживало жалкий остаток Орды в их скачке все дальше на восток к восходу солнца. Может быть, это была надежда, что где-то в бескрайней степи их все еще ждет достаточно большое (но не слишком большое) селение, чтобы доставить им славу смерти в одной последней битве, триумфальной последней резне. Как клочки боевых знамен, в их одурманенных старых мозгах бились простые императивы, формирующие их жизни, надежды и судьбы: Селение. Жги. Грабь. Насилуй. Убивай. Джерри Корнелиус, все еще прижимая к себе скрипичный футляр, в одиночеств стоял на серой пустоши и с каким-то дурным предчувствием наблюдал, как русский вертолет исчезает в синевато-сером небе. Этим русским просто нельзя доверять, подумал он. Где же машина? К востоку лежал большой валун. За ним, не без некоторого чувства облегчения, Джерри нашел последнюю модель "кадиллака" типа "седан", начищенную и блестящую. Пока все шло хорошо. В машине Джерри нашел свою новую персону. Сбросив одежду, он облачился в эту персону: черный костюм в тонкую полоску с прикрепленными брюками и узкими лацканами, белая рубашка с пуговицами до самого низа, белый галстук, бриллиантовая булавка, остроносые черные итальянские мокасины, аргиловые носки, коробка "Де Нобили" и банки с черным обувным кремом и вазелином, с помощью которых он сделал себе прическу, как у Рудольфа Валентино, сверху которой поместил мягкую шляпу с рантом из леопардовой шкуры. Экипированный таким образом, с круглой зубочисткой во рту под развязным углом, он захлопнул дверцу, включил кондиционер и отправился в путь по пустоши. Только когда он обнаружил, что радио не ловит ничего, кроме Москвы, а фонотека не содержит ничего, кроме Чайковского, стала ясна вся степень вероломства Крапоткина.
Когда поезд достаточно приблизился к соединительной точке железной дороги с взлетной полосой, солдаты Народной Армии только с помощью усердного применения думы Председателя Мао Оказались способны сдержать крики ужаса, удивления и негодования. Потому что там, во глубине Синьцзяна, было вполне приличное по обстоятельствам факсимиле Лас-Вегаса. Трейлеры полукругом окаймляли большой плавательный бассейн округлой формы. Пастельными тонами, витринами, многочисленными постройками флигелей и бетонных дорожек трейлеры напоминали нижние этажи Лас-Вегасских отелей с казино. Иллюзию дополняли сложные лабиринты из купальных кабин, шезлонгов, кегельбанов, павильонов, оранжерей и гандбольных площадок, заполнявших промежутки между трейлерами. За полукруглым фасадом Лас-Вегаса высился хвост С-5А, напоминавший почему-то о Говарде Хьюзе и обо всем, что связано с этим теневым деятелем. Между призрачных казино-отелей было припарковано бессчетное количество черных "кадиллаков". Возле бассейна официанты в красных смокингах подавали подогретое пиво "Коллинз" толстякам в солнцезащитных очках, которые расселись в шезлонгах, греясь в сложной системе ламп солнечного света. У края бассейна старлетки в бикини щеголяли симпатичными попками. Чиновники в служебном вагоне немедленно вызвали резервный поезд, остановленный за пятьдесят миль отсюда в предвосхищении именно такого случая.
Приближаясь с юга к месту назначения, Джерри Корнелиус увидел скопление пагод, лачуг и казарм, вокруг которых были воздвигнуты огромные плакаты с необъятными портретами Мао, Ленина, Сталина, Энвера Ходжи и других популярных личностей Китайской Народной Республики. Все было изукрашено каллиграфией, как свадебный пирог. Периодически взрывались гирлянды шутих. По петляющим улочкам преследовали друг друга бандиты. Солдаты Народной Армии занимались гимнастикой ушу. Воздух был наполнен, как бритвенными лезвиями, острыми слогами китайских диалектов. Звучал гонг. На улицах танцевали бумажные драконы. Вечные сумерки висели над этой сценой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась построена из бальсового дерева, рисовой бумаги и папье-маше. Джерри осторожно, на большом расстоянии обогнул эту китайскую версию Диснейленда и по кругу подъехал к доминирующему над ландшафтом хвосту С-5А. Вскоре окружающая реальность сменилась, и он очутился на окраине того, что казалось пригородом Лас-Вегаса: нижние этажи казино-отелей нижние этажи казино-отелей на колесах, припаркованные полукругом к огромному бассейну, и китайский город-призрак смотрели в лицо друг другу, разделенные хлорированными водами. Углядев-таки за фасадом китайской реальности тщательно охраняемый товарный вагон, Джерри без особого удивления увидел дюжину головорезов с пулеметами, охраняющихся С-5А. На самолете должно быть 50.000.000 долларов. Мгновение Джерри помедлил на грани Востока и Вегаса, как бы размышляя над следующим ходом. Вскоре он въехал в лагерь мафии, припарковал "кадиллак" по соседству с гидрантом за парикмахерской и растворился в пейзаже, ничего к нему не добавив. Да, действительно, в таком город он чувствовал себя, как рыба в воде!

На пустошах к востоку то всадник падал замертво, то пони валился под всадником; дух пылал все ярче, а кровь текла все медленнее, как будто их древняя плоть стала эктоплазмой потрепанной непогодой, пергаментно сухой квинтэссенции традиции и желания, отчаянной решимости не умереть смертью крестьянина. С образом Последней Резни в задней части того, что оставалось от их артериосклеротических мозгов, ошметки Золотой Орды тащились вперед, только вперед.
- Ты по'л, какая картинка, Корнелиус? - сказал Утес, потягивая свой "коллинз", пока он и Джерри лежали бок о бок в шезлонгах, греясь у края бассейна. Джерри, одетый в неоново-голубой купальный костюм, контрастирующий с желтым махровым халатом, японские резиновые сандалии и серебристые летные очки, воспротивился опасному желанию заказать перно, и результате пригубливал мерзкий ромовый концентрат. Только присутствие скрипичного футляра под рукой успокаивало его расстроенные нервы. К тому же лампы солнечного света угрожали растопить обувной крем в его волосах. - Мне платят не за то, чтобы я понимал картину, Утес, - сказал Джерри, не выходя из роли, хотя с определенной точки зрения то, что он сказал, было правдой. Утес одной рукой поскреб волосатое брюхо, а другой, как клешней, ущипнул зад проходившей мимо старлетки, которая хихикнула прилично обстоятельствам. - Мне нра'тся твой стиль, парень. - сказал Утес. - Но неужели у тебя нет ни капли любопытства? - Любопытство кошку сгубило. - Тогда я собака, Корнелиус, так что из того? Я хочу сказать, что эти чинки сами напросились. У этих гниляков есть несколько водородных бомб и МБР, и они забрали в голову, что могут наколоть мафию и выкрутиться. Да, когда ты пришьешь их падрона номер два, этот хитрозадый гниляк в Пекине несколько раз прикинет, прежде чем снова подсыпать лактозу нам в героин. - А кто у них номер два? Утес показал своей "Де Нобили" на пустой плотик: стоявший на якоре в центре бассейна. - Биг Бой заключает нынешнюю сделку на плоту - нейтральная территория. Кто из чинков будет там с ним - бах! - А если красные?.. - поинтересовался Джерри. - В "кадах" полно боевиков с пулеметами, - ухмыльнулся Утес. - Как только ты пришьешь номера два, они возьмутся за Народную Армию. - Утес провел по подбородку правым указательным пальцем, как будто сшибая каплю пота на гигантские портреты Мао, Сталина, Ходжи и Ленина, хмуро взирающие через крепостной ров бассейна подобно призрачным агентам налоговой инспекции.
Майор Сун через черный лакированный столик передал трубку с опием Джерри, который вдохнул сладкий дым и сладострастно погладил скрипичный футляр, в то время как майор Сун непристойно обласкал свою Красную Книжицу и сказал: - Разумеется, я знаком с вашей работой в Англии, полковник Кор-Не-Лоос. - Ваш английский безупречен, майор, - согласился Джерри. - - Гарвард? - Берлин. - Мне следовало бы доложить об этом почтенному Прямому Наследнику богоподобного Мао, - проворчал Джерри. Майор Сун нахмурился и нанес удар ногой по медному гонгу, стоящему на столе. Кунфу, насторожился Джерри. Он решил, что недооценил майора Суна. - Как вы, разумеется, знаете, - сказал Сун с по-восточному злобным взглядом, - павлин часто прячет яйцо за вышитым веером. Джерри вздрогнул - он не ожидал ничего подобного! - Известно, что дракон чистит чешую, прежде чем выпустить когти, - возразил он. За стенами пагоды хор из двухсот воспитанников детского сада пел последний хит N_1 лучшей китайской сороковки, "Смерть осквернителям Духа Мочи Мао". Джерри забарабанил пальцами по столу в такт захватывающему ритму, в котором он узнал вариацию на тему "Rock Around the Clock". - Следует ли это понимать так, что в тесте притаилась гадюка? - сказал майор Сун. Это был явно не вопрос. Джерри улыбнулся. - Как говорит Конфуций, лисица с кинжалом может обезглавить мертвого льва. Майор Сун засмеялся. - Как заметил Председатель Мао, враги Революции сожрали бы свои кишки, если бы они смогли помешать ее ходу. Почтительно кланяясь, в комнату вошел сержант в кимоно с чаем и печеньем-гаданием. Майор Сун разломил свое печенье и прочел вслух: - Смерть ревизионистским шакалам империалистов Уолл-Стрита и их лакеям в Праге. Печенье-гадание Джерри сообщило: "Начинается напряжение, раздражение и отторжение".

В то время, как Джерри в костюме в полоску, мягкой шляпе и итальянских мокасинах предавался праздности, облокотившись о правое переднее крыло "кадиллака", который он не привлекая внимания поставил рядом с бассейном, на борт катера с вегасской стороны бассейна сел толстяк в гавайской рубахе в цветочек и черных бермудах. Из его толстых губ торчала сигара "Эль Ропо Супремо Перфекто Гранде". На его лысой голове небрежно сидела красная матросская шапочка, по ранту которой яркой голубой нитью было вышито "Биг Бой". Как только оркестр Мейера Дэвиса в одной из купальных кабин ударил "Amore", а на трамплине для прыжков в воду начался стриптиз, белый катер направился через бассейн к плоту. В то же время по другую сторону бассейна пятьдесят солдат Народной Армии маршировали вперед и назад с каллиграфически выполненными плакатами меню ресторана "Хонг Фэт" и с психоделическими портретами Мао, Сталина, Ленина и Джима Моррисона, тогда как Духовой Оркестр Народной Армии играл мелодию "Chinatown, My Chinatown", под которую хор Красных Стражей, размахивая Красными Книжицами, пел "Интернационал" на китаизированном албанском языке. Эти пышные проводы были устроены для старого бородатого китайца в военном кителе (имеющего забавное, хотя поверхностное сходство с Хо Ши Мином), который греб на ялике к плоту в нейтральных водах. Рядом с бассейном опытный глаз Джерри, различил боевиков в голубых саржевых костюмах, незаметно двигающихся к своим "кадиллакам". Все они несли скрипичные футляры. Если бы поблизости был букмекер, Джерри мог бы держать пари, что футляры содержат отнюдь не скрипки. В худшем случае шансы были девять к четырем.
Уединившись наконец на плоту, Биг Бой и прямой Наследник обменивались остротами под искаженную мелодию "High Hореs", которая мешалась с тонкими голосами школьников, поющих на испорченном китайском диалекте песню "Мой Мао сильнее твоего Мао". - Грязная свинья, прошлогодняя партия была разбавлена лактозой. - Как заметил Председатель Мао, когда имеешь дело с коррумпированными наемниками эксплуататорского класса, полностью оправдана доктрина "Нет торговли без обмана". - Припомни, что случилось с Багси Сигалом! - Конфуций сказал однажды, что беззубому дракону не страшен дантист.
Позади китайского Диснейленда Народная Армия расположила вокруг вагона с героином шесть пулеметных гнезд.
Двадцать боевиков с пулеметами окружили С-5А. Внутри еще пять боевиков охраняли пятьдесят миллионов долларов мелкими немеченными купюрами. - Пятьдесят миллионов! Это грабеж. Вы, чинки, обманщики. Оркестр Мейера Дэвиса заиграл "Для танго нужны двое". Духовой Оркестр Народной Армии возразил китайской версией "Diie Fahne Hoch". - Как сказал Председатель Мао, - угрожающе сказал прямой наследник, - может, я не первый человек в городе, но я буду первым, пока первый не придет.
Скрытые за фасадом плакатов, портретов, пагод, танцующих бумажных драконов, бандитов, исполняющих гимнастические упражнения школьников, бунтующих Красных Стражей, пленных американских летчиков в цепях, опиумных притонов и грязных крестьянских лачуг, триста солдат Народной Армии Народной Китайской Республики приготовились к атаке живой волной.
- Мы имеем с вами дело, комми розовые чинки, ублюдки, потому что вы единственные массовые поставщики героина, которых мы можем найти, кроме федерального Наркобюро. - Как сказал Председатель Мао, бред собачий. Оркестр Мейера Дэвиса зловеще заиграл "Гавайскую военную песню".
Джерри Корнелиус погасил окурок и потянулся к скрипичному футляру. - Пришла пора, как Морж сказал, поговорить о многом, - заметил он, тогда как на плоту Биг Бой пытался обвести Прямого Наследника вокруг пальца.
- Пятьдесят миллионов за вагон, хотите вы или не хотите, - сказал Прямой Наследник. Духовой оркестр Народной Армии разразился бравурным "Light My Fire", в то время как семьсот Красных Стражей облили себя бензином и устроили торжественное самосожжение, поя контрапунктом "Председатель Мао ist unser Fuehrer", но поскольку все пели нескладно, ничего не вышло. - Как заметил когда-то Аль Капоне, давай добро, или мы с тобой разберемся.

Джерри Корнелиус раскрыл скрипичный футляр и достал скрипку. Неопытному наблюдателю она показалась бы всего-навсего обычной электрической скрипкой на батарейках со встроенным усилителем и микрофоном на сто ватт. Однако эксперт по подпольной электронике за 150 мг метедрина сделал существенную модификацию: высокие ноты были переведены в ультразвуковой регистр, а низкие глубоко в инфразвуковой, тогда как все слышимые частоты устранены.
Когда Джерри сунул скрипку под подбородок и заиграл "Wiре Out", мозг каждого в радиусе пять миль начал вибрировать в унисон с ультра- и сверхзвуковой ударником. Невооруженному уху казалось, что Джерри играет "Звуки тишины".
А на плоту Биг Бой, когда подсознательные волны "Wiре Out" воспламенили клетки его параметрического мозга, потерял терпение. - Мао Цзэдун ест дерьмо! - информировал он Прямого Наследника. - Согласно непреложной думе Мао Цзэдуна, Аль Капоне был педерастом! Оркестр Мейера Дэвиса заиграл "Боевой Гимн Республики". Духовой Оркестр Народной Армии линчевал своего игрока на тубе. Как только Джерри перешел к исполнению подсознательной версии "Heartbreak Hotel", пятьдесят игральных автоматов внезапно выдали полный выигрыш, моторы "кадиллаков" дали полный газ, завыли пудели проституток, разлетелись на куски тринадцать витрин, а все старлетки у бассейна достигли климаксов. (Некоторые не выходили из него с момента первых кинопроб.)
Бандиты начали рубить на куски пагоды из папье-маше. Загорелся бумажный дракон. Триста солдат, приготовившихся к атаке живой волной, распустили слюни и испытали эрекцию. Семьсот поющих детей из детского сада достигли состояния сатори и начали пожирать американский флаг, пропитанный соевым соусом. Гигантский портрет Сталина осклабился в усмешке и показал нос портрету Мао.
- Мао Цзэдун ест помои! - Мафия сосет! - Гомосек! - Гад! - Чинк! - Итальяшка! - АРГХ! Истекая слюной, Биг Бой бросился на Прямого Наследника, разгрызая на куски "Эль Ропо Супремо Перфекто Гранде" и вонзив зубы и сигарету в бороду старого китайца, которая загорелась. Несколько мгновений двое боролись на плоту кусаясь, плюясь и ругаясь, затем опрокинули друг друга в бассейн, который оказался полон крокодилов.
Довольный делом своих рук, Джерри Корнелиус начал играть "Fire".
Фаланга "кадиллаков", провизжав вокруг бассейна, врезалась в Духовой Оркестр Народной Армии, изрыгая пулеметные очереди, которые разорвали портрет Мао Цзэдуна, что привело в ярость бушующую толпу Красных Стражей, которые подожгли себя и бросились под колеса автомобилей, которые занесло на пагоду из бальсового дерева, которая опрокинулась в бассейн дождем осколков, которые были проглочены обезумевшими от крови крокодилами, которые испустили дух в агонии от осколков в желудках немного погодя.
Триста солдат Народной Армии начали атаку живой волной, стреляя из пулеметов во все стороны.
Джерри продолжал играть "Fire", не видя особой причины сменить мелодию.
Майор Сун провизжал: "Капиталистические псы демографических народных ревизионистских лакеев Элвиса Пресли распространили влияние на идеологические проявления упадочных элементов внутри усилителя пагоды!" - и совершил харакири.
Утес начал крушить бейсбольной битой игральные автоматы.
Старлетки сорвали бикини и стали гоняться вокруг бассейна за перепуганными бандитами.
Живая волна достигла бассейна, нырнула и перешла к добиванию умирающих крокодилов прикладами.

Взвод смертников ворвался в трейлер через окно и сожрал ковер.
"Кадиллаки", как врожденные индейцы, окружили вагон с героином, наполняя воздух горячим свинцом.
Промокшие насквозь остатки живой волны достигли трейлерного лагеря и начали избивать головорезов до смерти мертвыми крокодилами.
Красные Стражи осыпали С-5А чернильными бутылочками.
Везде были языки пламени.
Взрывы, контузии, огонь, кровь, проклятия, грабеж, насилие.
Джерри Корнелиус заиграл "All You Need Is Love", отлично зная, что никто его не слушает.
Скача на больных пони через пустоши на восток, чуть менее двух сотен падающих от усталости дряхлых остатков того, что было когда-то славной Золотой Ордой заметили на горизонте большой пожар. Вялые надпочечники заставили биться быстрее их останавливающиеся сердца. Старикашки понукнули пони древками копий. И у тех, и у других копий. И у тех, и у других выступила слюна на губах. Мозжечками они ощущали в воздухе кровь и огонь.
Когда Джерри Корнелиус начал играть "Deck the Halls With Boughs of Holly", запахи пороха, бензина, горящего бальсового дерева и папье-маше, паленого мяса вызвали у него легкую дрожь. Плавательный бассейн окрасился в ярко-сердоликовый цвет, что впрочем не могло скрыть запаха хлорки. Кусочки анодированного алюминия пытались удержаться на плаву среди щепок обгорелого бальсового дерева и кусков плакатов. Помятый "кадиллак" прорвался через баррикаду шезлонгов и врезался во взвод китайских солдат, добивавших Красными Книжицами старлетку, перед тем как соскользнуть через край бассейна и затонуть, пуская пузыри из пенящихся глубин. Огненный столб, пожирающий китайский Диснейленд, напомнил Джерри бомбардировку Дрездена. В приступе сентиментальности он начал играть "Bongo, Bongo, Bongo, I Don't Want to Leave the Congo". В странном порыве единодушия Красные Стражи, наемные убийцы, капитаны мафии и китайские солдаты взялись за руки в хороводе вокруг разрушенного трейлерного лагеря, крича "Жги, детка, жги!" на английском, мандаринском, кантонском, пиджин-итальянском и идиш. При каждом "жги" в гигантский пожар откуда-то падала канистра напалма. Вопреки своей воле впал в сентиментальность, Джерри сыграл "God Save the Queen". Около двух сотен пар слезящихся глаз зажглись зловещей радостью при виде огромного (по крайней мере, по текущим стандартам Орды) города, сгорающего в пламени, при виде разбитых автомобилей, покалеченных тел, голых визжащих старлеток и большого бассейна, казавшегося полным крови. Плача крупными ностальгическими слезами, последнее поколение Золотой Орды взяло копья на изготовку, подхлестнуло своих пони до спотыкающегося галопа и всей массой бросилось в сражение, а в лихорадочных мозгах престарелых дикарей горел, подобно городу, образ Последней Резни. Селение! Жги! Грабь! Насилуй! Убивай!
На хрипящих и задыхающихся монгольских пони умопомраченные старикашки достигли большого пожара и к своей досаде обнаружили, что там осталось совсем мало несожженного, неограбленного, неизнасилованного, неубитого. Они обнаружили охраняемый пулеметчиками вагон и обрушились на него всей массой, пожертвовав половиной численности, чтобы насадить на копья обалдевших китайцев и поджечь вагон. Когда от горящего вагона потянуло странно дурманящим ароматом, остатки остатков рассеялись, ища, кого или что еще сжечь, изнасиловать и убить. Дюжина старикашек испустила дух, пытаясь изнасиловать пожилую проститутку, а еще дюжине пришлось со стыдом затоптать ее копытами пони, восемь из которых испустили дух от усилий. Пятнадцать ордынцев скончались от сердечного приступа при попытке забить до смерти "кадиллаки". Полдюжины старикашек умерли от горя, когда пытаемые ими игральные автоматы не закричали от боли. Несколько ордынцев опустились до пожирания крокодильих трупов и подавились до смерти осколками.
Когда последний Хан Золотой Орды недоуменно огляделся, огромная серебряная птица испустила ужасный боевой клич и начала двигаться. Старикашка вытаращил от удивления слезящиеся глаза, когда С-5А, набрал скорость, пронесся мимо и действительно оторвался от земли! Слабый нервный импульс судорожно пробежал от его оптического нерва в мозг, а оттуда к руке и глотке. "Бей!" - прохрипел он астматически и метнул копье в неестественное существо. Копье было во впуск левого внутреннего реактивного двигателя, засело в турбине и разнесло ее. Реактивный двигатель взорвался, оторвав крыло. С-5А чуть не сделал петлю, прежде чем обрушиться вверх тормашками на взлетную полосу и полыхнуть взрывом.

С воздушной точки зрения взлетная полоса и железнодорожная ветка образовывали букву Т с конечной перекладиной и бесконечной стойкой, но единственное живое существо в окрестностях не заметило символики. Тащась на пони в сторону заката, спиной к тому, что на расстоянии казалось всего лишь тлеющей мусорной кучей, последний Хан Золотой Орды, единственный, кто пережил Последнюю Резню, заполнил свой умирающий мозг одной мыслью, как затухающим аккордом: исполнение: Золотая Орда погибла со славой; селение; сожжено; разграблено; изнасиловано; убито; предки гордятся. Эта мысль, как угасающий уголь, свернула у него в мозгу, и он отправился к Великой Небесной Кровавой Куче. Хрипящий пони запнулся о камень, избавившись от тела, которое упало на землю бесформенной грудой тряпья. Опустился стервятник, клюнул и улетел прочь. Пони проковылял еще несколько шагов и остановился, загипнотизированный, вероятно, слепящим блеском садящегося солнца.
Монгольский пони все еще стоял там час спустя, когда Джерри Корнелиус в костюме в полоску, мягкой кожаной шляпе и итальянских мокасинах наткнулся на него к своему изумлению, бредя через пустоши. "Вот это удача", - - пробормотал Джерри, немного воспрянув духом. (Его серьезно расстроило короткое замыкание электрической скрипки.) Джерри сел на пони верхом, нажал коленями на бока и воскликнул: - Эй, пошел, Скаут! Пони проковылял вперед несколько шагов, икнул и умер. Джерри высвободился от трупа, почистился и проконсультировался с печеньем-гаданием, которое он припрятал в кармане. "Долог путь до Типперери", - информировало его печенье-гадание. Жуя непропеченное рисовое тесто, Джерри устало волочил ноги в сторону заходящего солнца, насвистывая "О кости, о древние кости, услышьте же слово Господне..."

Норман СПИНРАД
ПРИНЦИП СИНХРОННОСТИ
Впервые Джо Эндерби заметил, что творится нечто странное, когда его кот вдруг выразил свое мнение по поводу напечатанного в утренней газете. Никогда прежде кот Джо Эндерби такого не делал. Тут, пожалуй, придется кое-что пояснить. Эндерби, служащий страховой компании средней руки, имел обыкновение сразу после завтрака, до того как отправиться на службу, просматривать утреннюю газету. И вслух комментировать прочитанное примерно в таких выражениях: "Вот это толково", "Этого нам только не хватало!", "Он что, с ума сошел?" В то утро, когда все началось, Эндерби вытянулся на диване, а Мельхидес, здоровущий серо-полосатый кот, клубочком свернулся у него на коленях. Как обычно, Эндерби читал утреннюю газету. Изучив отчет о речи члена сената США (имя сенатора разглашено не будет) по вопросам внешней политики, он пробормотал: "Рехнулся этот парень, что ли?". А кот внушительно и твердо кивнул головой. Подивившись забавному совпадению, Эндерби с улыбкой спросил у Мельхидеса: - Ты, стало быть, полагаешь, что сенатор совсем свихнулся? Кот опять кивнул. Озадаченный - где это видано, чтобы кошки кивали или качали головой в ответ на чтобы то ни было, - Эндерби обратился к животному: - Эй, приятель, что с тобой, что тебя гложет? Хочешь выйти погулять? На сей раз, словно говоря "нет", кот покачал головой. Эндерби снова уткнулся в газету и вычитал в ней мнение видного педагога (его имя тоже не будет оглашено), утверждающего: "Студенты-радикалы - сущие фашисты; от них пышет предубеждением против всей расы полицейских". Эндерби произнес: - Ну хоть капля смысла в этом есть, а? Он, может, и не обратил бы внимания, что разговаривает сам с собой, если бы не заметил, как Мельхидес качает головой. - Черт побери, неужели ты понимаешь, о чем я говорю? Кот кивнул. "Это уж слишком, - подумал про себя Эндерби, - кажется я совсем заработался". Мелькнула мысль, не зайти ли ему сразу к психиатру, но в конце концов Эндерби решил поехать, как обычно, на службу, а к врачу заглянуть, может быть, днем. По пути на работу он включил радио и стал быстро нажимать кнопки в поисках чего-нибудь стоящего, переключаясь со станции на станцию; И тогда генерал Грант отдал приказ... (щелк) Забить их всех каменьями! (щелк) За какой же из грехов побиваете вы меня камнями? И они отвечали; за то, что никакого добра не творил, побиваем... (щелк) Четвертая станция передавала мягкую успокоительную музыку без слов, Эндерби, задумавшись было о странных совпадениях, через несколько минут выбросил эти мысли из головы. Мелодия кончилась, и прежде чем включить следующую, ведущий рассказал анекдот, в котором упоминались "самолеты, летевшие клином". Как раз в этот момент, когда из динамика доносились эти слова, Эндерби заметил на свободной полосе дороги, впереди и чуть правее, свору собак. На бегу стая вытянулась в идеальный клин. В компании в тот день дела шли обычно. Вот только с телефонными звонками происходили странности. Первым по номеру Эндерби позвонил мистер Денвер из Кливленда, а вторым - мистер Кливленд из Денвера. Беседуя с последним, Эндерби по ошибке обратился к нему: "Мистер Денвер?" - клиент тут же поправил; "Нет, нет, не фамилия моя Денвер, а я звоню из Денвера! Вы крайне невнимательны!" Третьим в то утро позвонил некто мистер Дейтон из Буффало. Поговорив с ним, Эндерби не удержался: "Теперь что же! Звякнет какой-нибудь мистер Буффало из Дейтона? Это ж индейцем надо быть, чтоб носить такую фамилию?" Он ошибся. Звонок был действительно из Дейтона. Но звонил не индеец по фамилии Буффало. Звонившим оказался украинец по имени Эрик Бычко. То была последняя капля. Едва мистер Бычко покончил с делами и дал отбой, Эндерби бросился к сослуживцам, расспрашивая, не было ли у них

не обычных звонков. И выяснил: одна сотрудница говорила по телефону шесть раз - три раза на проводе оказывался город Вашингтон и три раза штат Вашингтон. Во всех шести случаях клиентами были мужчины, звали которых Джордж. Другая сотрудница, только что вернувшаяся из отпуска, который она провела в Мексике, разговаривала по телефону пять раз, и все время собеседниками становились люди, говорившие с мексиканским акцентом. Одному из служащих трижды звонили либо полицейские, либо из полицейского участка; на него же выпал ошибочный звонок - неверно набрали номер: кто-то хотел соединиться с полицейским управлением. Звали служащего мистер Копп. Эндерби позвонил психиатру и записался на прием после обеда.
Поведав о всех происшествиях за день, Эндерби поинтересовался у доктора Визельхаузе: - Вы не могли бы подыскать хоть какое-нибудь объяснение, что все это значит? - Позвольте задать вам один вопрос, - сказал психиатр. - Когда кот реагировал на газетные заметки, его мнение всегда совпадало с вашим собственным? - Да-а-а... Кажется так. - Значит, кот преподносил вам то, чего вы сами желали? Иными словами, вел себя как заботливый наставник? - По-вашему... - Да, - отрубил врач. - Это очевидно. Вы страдаете инфантилизмом и повсюду ищете поддержки и одобрения. Этим и вызваны ваши галлюцинации. Когда Эндерби выходил из кабинета врача, сестра в приемной разговаривала по телефону с человеком по имени Котт.
Вечером к Эндерби на огонек заглянул старинный друг Сэм Николл, и они принялись обсуждать случившееся за день. Куривший трубку Николл принес с собой импортный табак, крепкий запах которого выгнал кота из дому. Эндерби восхищался другом как кладезем всевозможных, подчас самых невероятных познаний, а потому спросил, чем, по мнению Сэма, можно объяснить сегодняшние события. Сосредоточенно дымя трубкой, Николл признался: - Знаешь, а ведь и со мной случилось кое-что непонятное. Я решил по началу, что это просто совпадение, а дело, надо полагать, сводится к проявлениям синхронности. - Чего? - Синхронности. Люди зовут такие случаи совпадениями, но это только сбивает с толку. Это не случай и не случайность. Происходящее в определенное время связано со всем, что в то же самое время и происходит. - Что ты имеешь в виду? - Есть такая идея, она лежит в основе китайской книги пророчеств "Ай Чинь". Ты бросаешь стебельки, а потом открываешь книгу на соответствующей странице, потому что то, как упали стебельки, связано с тем, что заботило и беспокоило тебя в момент, когда ты их бросал. - Так, а что заставляет всякое разное случиться в одно и тоже время? - спросил Эндерби. - А-а-а, - назидательно поднял палец Николл, - тут-то и ошибка. Ты все еще ищешь причину вне самих событий. Когда ты задаешь вопрос, а твой кот кивает, ты представляешь дело таким образом, будто кот обрел человеческий разум и понимает твои вопросы. Вроде того, как есть люди, которые считают, что совпадения-это не совпадения вовсе, а какие-то "знамения" антропоморфического Бога, надзирающего за всей Вселенной. Те, кто, стремясь отыскать опору в жизни, наугад раскрывают Библию, рассуждают точно так же. А вот китайцы, которые обращаются за советом к "Ай Чинь", так не думают. Суть не в каком-то Разуме, повелевающем всем и вся, да и не в какой-либо причине вообще, ибо никакой причины сейчас нет. Синхронность - такой же фундаментальный принцип природы, как и причинность. Сэм помолчал немного, потом принялся рассуждать дальше. - Наверное, значение двух принципов меняется в зависимости от времени и места... - Каких таких двух принципов? - Принципа причинности - результат имеет причину и вытекает из ней, и принципа синхронности - связанные события совершаются одновременно. Древние утверждали, что в пространстве за луной не существует таких вещей, как случай или судьба, что в разных частях Вселенной действуют различные законы. Поскольку мы отказались от взглядов Аристотеля и Птолемея на мироздание, то стремились уверовать в противоположное: будто вся Вселенная - единый мир и повсюду царят одни и те же законы. А что если мы ошибаемся? - Николл отложил давно погасшую трубку и, подкрепляя свою речь, оживленно размахивал руками. - Земля движется. Наверное мы вошли в такой участок космического пространства, где синхронность имеет большее значение, чем причинность. Видимо, определяемые причинностью законы, по которым творилась предыдущая история Земли, не применимы в том месте, где мы сейчас оказались. - Интересная идея, - сказал Эндерби. - Ты случайно не знаешь, как ее проверить? - Если я прав, то, возможно, изменились некоторые основополагающие физические постоянные. То есть постоянные, которые мы считали основополагающими... Давай-ка посмотрим новости: вдруг за день произошли странности, которые пресса не обошла вниманием. Эндерби включил телевизор. Первое услышанное им слово: "кошка" - прозвучало в тот момент, когда Мельхидес замяукал за дверью, требуя впустить его с улицы. Эндерби впустил кота, уселся в кресло и стал слушать. Ведущий вечерней программы новостей и в самом деле рассказывал, что ученые многих исследовательских лабораторий отметили беспричинные погрешности в работе приборов и оборудования: например, амперметры и вольтметры давали совершенно произвольные показания. Ни Эндерби, ни Николл не знали физику настолько, чтобы разобраться во всем, о чем вещал комментатор; впрочем, судя по тону и голосу, каким все это сообщалось, сам ведущий понимал и того меньше. Следующий сюжет программы новостей касался дорожных происшествий, число которых резко возросло. "И эти происшествия, - нагнетал напряжение диктор, - повлекли за собой поистине общенациональную катастрофу..." Фразу ведущий не закончил. Едва было произнесено слово "катастрофа", как тут же он сам, дежурная бригада на телестудии и двадцать миллионов зрителей, включая Эндерби и Николла, исчезли...

Норман Спинрад
Сорняк времени
Я, искра разума, которая является моим сознанием, обитаю там, где не существует ни места, ни времени. Объективная продолжительность моей жизни - сто десять лет, но судя по моему сознанию, я бессмертен - ощущение того, что я себя ощущаю, никогда не может прекратиться. Я и младенец, и ребенок, и юноша, и очень дряхлый старик, умирающий на чистых белых простынях. Я - все эти люди одновременно, всегда был ими всегда буду ими в том месте, где обитает мой разум в вечном моменте, отделенном от времени. Моя вечность - сто десять лет. Моя жизнь похожа на биографию в книге: неизменная, ивариантная, ограниченная по длине, бесконечная по продолжительности. 3 апреля 2040 года я рождаюсь. 2 декабря 2150 года я умираю. Все события между этими датами пролетают в одно мгновение. Говорят, что я передвигаюсь вдоль них вперед и назад по собственной воле, вечно проживая каждое их них снова и снова и снова. Даже это не настоящая правда. Я переживаю каждый момент из моих ста десяти лет одновременно, раз и навсегда. ...Как мне все вам рассказать? И сможете ли вы меня понять? Наш общий язык базируется на концепциях времени, которые у нас различны. Для меня время не существует таким, каким вы его представляете. Я не продвигаюсь последовательно от момента к моменту подобно слепцу, ощупью находящему путь в туннеле. Я обитаю во всех точках туннеля одновременно, и глаза мои широко раскрыты. время для меня в определенном смысле то же самое, что для вас пространство, поле, по которому я могу двигаться более чем в одном направлении. Ну как же мне рассказать? Да и поймете ли вы меня? Мы, все мы - люди, рожденные от женщин, но в каком-то смысле у вас со мной меньше общего, чем с обезьяной или амебой. Но я д о л ж е н както все вам рассказать. Для меня уже слишком поздно будет слишком поздно было слишком поздно. Я попался в этот вечный ад и никогда не смогу из него выбраться, даже в смерть. Моя жизнь неизменна, инвариантна, потому что я съел Темп, Сорняк Времени. Но вы не должны этого делать! Вы обязаны меня выслушать! Обязаны понять! Вырвите Сорняк Времени с корнем! Я должен попробовать рассказать вам все по-своему. Бессмысленно пытаться начать с начала. Начала нет. И конца нет. Лишь значимые области времени. позвольте мне описать их. Возможно, вы сможете меня понять... 8 сентября 2050 года. Мне десять лет. Я в кабинете доктора Фиппса, директора психиатрической клиники, в которой провел последние восемь лет. 12 июня 2053 года они наконец поймут, что я не сумасшедший. Это будет все, что они поймут, но этого окажется достаточно, чтобы выписать меня. Но 8 сентября 2050 года я все еще в клинике. 8 сентября 2050 года - день возвращения первой экспедиции к Тау Кита. Их прибытие показывают по телевизору, вот почему я в кабинете директора и смотрю телевизор вместе с ним. Именно из-за этой экспедиции я и нахожусь в госпитале. Я болтал о ней все предыдущие десять лет. Я требовал, чтобы корабль подвергли карантину, привезенные образцы растений уничтожили и не позволили им расти в почве Земли. Большую часть моей жизни эти слова принимали за очевидный симптом шизофрении - в конце концов, корабль стартовал лишь 12 июля 2048 года, а возвращался сегодня. Но 8 сентября 2050 года они пребывали в ожидании. Об этом дне я бормотал, едва появившись из материнского лона, и он настал. И вот я наедине с доктором Фиппсом наблюдаю, как на телеэкране изображение корабля садится на изображение огромного бетонного поля. - Заставьте их понять! - кричу я, зная, что это безнадежно. - Остановите их, доктор Фиппс, остановите! - Фиппс смотрит на меня с тревогой. В его голубых глазках проявляется смесь жалости, смущения и страха. Он очень хорошо знаком с историей моей болезни. Пухлая папка, заполенная записями сотен сеансов терапии, лежит рядом с портативным телевизором на его столе. В каждой их этих записей отмечен один и тот же день: 8 сентября 2050 года. Я снова и снова иснова повторял одну и ту же историю. Корабль отправится к Тау Кита 12 июля 2048 года. Экспедиция обнаружит, что у звезды двенадцать планет... Лишь единственная из них - пятая - окажется подобной Земле, на ней найдут растительную и животную жизнь... Экспедиция привезет с собой образцы и семена небольшого растения с зелеными листьями и маленькими пурпурными цветками... Растению дадут название "tempis ceti"... Позднее его станут называть Темп... И прежде, чем свойства этого растения полностью поймут, его семена какимто образом распространятся и Темп начнет процветать на Земле... Где-то и отчего-то люди начнут есть листья Темпа. И станут изменяться. Они начнут говорить о будущем, и их станут считать сумасшедшими - пока не начнут наступать те будущие события, о которых они говорили... Затем растение будет объявлено все закона как опасный наркотик. поедание его листьев приравняют к преступлению... Но, как и любой запретный плод, Темп будут продолжать есть... И в конце концов поедатели Темпа станут самыми разыскиваемыми преступниками в мире. Все правительства Земли станут пытаться вытянуть из их свихнувшихся мозгов секреты будущего... Все это записано в истории моей болезни, с которой доктор Фиппс знаком. Восемь лет она считалась на удивление упорной навязчивой идеей. Но сегодня 8 сентября 2050 года. Как я и предсказывал, корабль с Тау Кита вернулся. Опускается пандус, экипаж начинает выходить, а доктор Фиппс смотрит на меня застывшими глазами. Я вижу, как напрягаются мышцы его челюстей, когда капитана обступают репортеры. Это высокий, худой человек, в руках у него небольшой мешок. Репортеры обступают его со всех сторон, и капитан смущенно качает головой. - Позвольте мне сначала сделать короткое сообщение, - решительно говорит он. - А вы поберегите силы на остальную команду. Телеэкран заполняет узкое, с четкими чертами бледное лицо капитана. - Экспедиция оказалась успешной, - говорит он. - В системе Тау Кита обнаружено двенадцать планет, пятая из них подобна Земле, на ней есть растения и примитивные животные. Очень странные там животные... - А что же в них странного? - выкрикивает репортер. Капитан хмурится и пожимает широкими плечами. - Ну, хотя бы то,что все они вроде бы травоядные и питаются одним из видов растений, доминирующим в местной флоре. Никаких хищников. И нетрудно понять, почему. Не знаю, как бы вам получше объяснить, но похоже, что каждое животное заранее знает, что сделает другое еще раньше, чем оно это задумает. И то, что собираемся сделать мы - тоже. У нас ушло чертовски много времени на сбор образцов. Нам кажется, что это как-то связано с тем растением. Оно делает нечто странное с чувством времени. - На основании чего вы это утверждаете? - спрашивает репортер. - Видите ли, мы скормили это растение лабораторным животным. И с ними, кажется, что-то случилось. Их стало буквально невозможно поймать. Впечатление такое, будто они живут в некоем моменте будущего, или что-то в этом роде. Вот почему доктор Ломинов назвал это растение "tempis ceti". - А как этот темпис выглядит? - спрашивает кто-то. - Ну, оно похоже на... - начинает капитан. - Подождите-ка, - говорит он. - У меня с собой есть образец. Он открывает мешочек и что-то из него достает. Камера показывает руку капитана крупным планом. Он держит небольшое растение. У него широкие зеленые листья и маленькие пурпурные цветки. Рука доктора Фиппса начинает непроизвольно дрожать. Он смотрит на меня. Смотрит, смотрит, смотрит... 12 мая 2062 года. Я в маленькой комнатке. Можете считать ее палатой в клинике. Можете назвать и лабораторией, можете тюремной камерой - на самом деле она и то, и другое, и третье. Я здесь уже три месяца. Я сижу в удобном кресле с подлокотниками. Напротив меня за столом сидит человек из безымянного правительственного бюро расследования. На столе крутится магнитофон. Сидящий напртив человек сосредоточенно хмурится. - Объект - декабрь 2081 года, - говорит он. - Вы расскажете мне все, что знаете о событиях в декабре 2081 года. Я гляжу на него молча и угрюмо. Мне до смерти надоели все эти люди из отделов разведки, советов по экономике, научных бюро и их бесконечные напрасные расспросы. - Послушай, - рявкает человек, - мы слишком хорошо тебя знаем, и поэтому не станем взывать к твоему несуществующему чувству патриотизма. Мы также понимаем, что тебе глубоко наплевать на то, что могут значить твои знания для твоей же страны. Но запомни вот что: ты - приговоренный судом преступник. Приговор твой бессрочный. Пойди нам навстречу, и мы выпустим тебя через два года. Станешь запираться, и мы будем гноить тебя здесь до тех пор, пока твоя тупая башка не сообразит, что другого пути на волю нет. Так вот, объект - декабрь 2081 года. Ну, д а в а й! Я вздыхаю. Я знаю, бессмысленно говорить кому-либо из них, что знание будущего бесполезно, что будущее не может быть изменено, потому что оно не было изменено, потому что оно не будет изменено. Они не воспримут тот факт, что выбор - это иллюзия, вызванная тем, что будущие области времени скрыты от тех, кто в блаженном неведении последовательно движется вдоль потока времени от одного момента к другому. Они откажутся понять, что моменты будущего времени неотличимы от моментов прошлого или настоящего времени - фиксированные, неизменные, инвариантные. Они живут в иллюзии последовательного времени. Поэтому я начинаю говорить о декабре 2081 года. Я знаю, что он не отстанет, пока я не расскажу все, что знаю о годах между нынешним моментом времени и декабрем 2150. Я знаю, что они не будут удовлетворены, потому что не удовлетворены, не были удовлетворены, не будут удовлетворены... Поэтому я расскажу им об этом ужасном декабре, который в их будущем наступит через девять лет... 2 декабря 2150 года. Я стар, очень стар, мне сто десять лет. Мое искалеченное временем тело лежит на больничной койке между чистыми белыми простынями. Легкие, сердце, сосуды, органы - все отказываются мне служить. Только разум мой вечно неизменен, разум младенца-ребенка-юноши-мужчины-старика. Я, в некотором смысле, умираю. После этого дня, 2 декабря 2150 года, мое тело больше не будет существовать как живой организм. Для меня время после этой даты столь же пусто, как и время до 3 апреля 2040 года в другом темпоральном направлении. В каком-то смысле я умираю. Но в другом смысле я бессмертен. Искра моего сознания никогда не погаснет. Мой разум не придет к концу, потому что у него нет ни конца, ни начала. Я существую внутри одного мгновения, которое продолжается всегда и растянуто на сто десять лет. Представьте мою жизнь как главу в книге, книге вечности, книге без первой и последней страницы. Глава, то есть мой жизненный отрезок, занимает сто десять страниц. У нее есть начало и конец, но сама она существует столько же, сколько существует книга, бесконечная книга вечности. Или же представьте мою жизнь в виде линейки длиной сто десять сантиметров. Линейка "начинается" на единице и "кончается" на цифре сто десять. но "начало" и "конец" относятся к длине, но не продолжительности. Я умираю. Я всегда испытываю умирание, но никогда не испытываю смерть. Смерть - это отсутствие ощущений. Она никогда не сможет меня настигнуть. Для меня 2 декабря 2150 года - всего лишь значимая область времени, темная стена, конечная точка, за которой все скрыто. Другая стена расположена возле 3 апреля 2040 года. 3 апреля 2040 года. Нечто внезапно обрывается, не-ничто столь же внезапно начинается. Я рождаюсь. Что для меня означает родиться? Как я могу вам рассказать? И сможете ли вы меня понять? Моя жизнь, весь отрезок в сто десять лет, возникает сразу, мгновенно. В "момент" своего рождения я одновременно нахожусь и в момент своей смерти и во всех моментах между ними. Я появляюсь из лона матери и вижу свою жизнь так, как вы видите картину или некий сложный ландшафт - весь сразу и целиком. Я вижу свое странное, странное младенчество, всю его непостижимость, когда я появляюсь на свет, уже прекрасно владея английским и не говорю на нем хорошо лишь из-за пока что недоразвитого голосового аппарата, когда, едва появившись из материнского лона, начинаю требовать, чтобы корабль, прилетевший с Тау Кита 8 сентября 2050 года был подвергнут карантину и одновременно знаю, что мои требования будут направсны, ведь они уже были напрасными, будут напрасными, уже напрасны, и зная уже в момент своего рождения, что я есть, был и буду всем тем, кем я когда-то был/есть/буду и не смогу абсолютно ничего во всем этом изменить. Я рождаюсь, я умираю на чистых белых простынях, я в кабинете доктора Фиппса наблюдаю за посадкой корабля, я в правительственной тюрьме болтаю два года о будущем, и я же на некой лесной поляне, где растут кустики с широкими зелеными листьями и маленькими пурпурными цветками, и я срываю листья и ем их и знаю, что буду это делать делал делаю... Я появляюсь на свет и вижу застывшую картину своей жизни, цепь неизменных событий, нарисованную на неподвижном и вечном холсте времени... Но я не просто в и ж у "картину". Я с а м картина" и я же художник, и я же стою рядом и разглядываю ее, и я же никто из них. И я вижу неизменную область времени, которая определяет все остальное - 4 марта 2060 года. Измените ее, и вся картина растворится, а я стану жить во времени, как любой другой человек, один благословенный момент за другим, свободный от адского всезнания. Но само подобное изменение - тоже иллюзия. 4 марта 2060 года, лес неподалеку от того места, где родился. Но даже знание о том ужасе, который этот день принес, приносил и будет приносить, не меняет ничего. Я это делаю делал буду делать, потому что делал буду делать делаю... 3 апреля 2040 года, и я рождаюсь, младенец-ребенок-юноша-мужчина-старик, в правительстенной тюрьме в психиатрической клинике умираю на чистых белых простынях... 4 марта 2060 года. Мне двадцать лет. Я на лесной поляне. Передо мной небольшое растение с широкими зелеными листьями и маленькими пурпурными цветками - Темп, Сорняк Времени, что преследовал, преследует и будет преследовать меня всю мою бесконечную жизнь. Я знаю, что я делаю буду делать делал, потому что буду делать делал и делаю. Ну как я могу объяснить? Как дать вам понять, что этот момент неизбежен, инвариантен, что хотя я знал, знаю и буду знать о его жутких последствиях, тем не менее не сделаю ничего, дабы изменить его. Язык для этого не подходит. То, что я говорю вам - неизбежная полуправда. Все действия, которые я совершаю за свои сто десять лет, приосходят одновременно. Но даже это утверждение лишь намекает на правду, потому что "одновременно" означает "в одно и то же время", а "время", в том смысле как вы сами понимаете это слово, в моей жизни неуместно. Но давайте я объясню попроще. Допустим, я говорю, что все действия, которые я когда-либо совершал, буду совершать или совершаю, происходят одновременно. Поэтому никакое знание, приобретенное на конкретном отрезке времени, не может повлиять на любое другое действие, совершаемое нв другом отрезке. Попробую объяснить иначе. Допустим, для меня действия и ощущения полностью независимы друг от друга. В момент своего рождения я сразу совершаю все, что мне предстоит сделать в жизни, мгновенно, слепо, в едином движении. И лишь в следующий "момент" я начинаю сознавать результаты всех этих миллиардов действий и тот ужас, который внесет в мою жизнь 4 марта 2060 года. Или... говорят, что в момент смерти мгновенно пролетает вся его жизнь. В момент рождения передо мной мгновенно вспыхивает вся моя жизнь, но не перед глазами, а в реальности. Я не могу изменить в ней ничего, потому что любое изменение - это нечто, существующее лишь как функция взаимосвязи между различными моментами времени, а для меня же жизнь - один вечный момент длиной в сто десять лет... И поэтому этот кошмарный момент неизменен, и выхода из него нет. 4 марта 2060 года. Я наклоняюсь, срываю кустик Темпа. Отрываю широкий зеленый лист и кладу его в рот. Вкус у него горьковато-сладковатый, отдает древесиной, неприятный. Я жую лист и проглатываю. Темп попадает мне в желудок, переваривается, попадает в кровь, достигает мозга. В нем происходят изменения, которые даже куда более умные, чем я люди объяснить не в силах и будут бессильны это сделать, по крайней мере до 2 декабря 2150 года, за которым пустота. Мое тело остается в объективном потоке времени, взрослеет, стареет, умирает. Но разум мой абстрагируется от времени и начинает переживать все моменты как один. Это похоже на "ложную память". Из-за того, что случилось 4 марта 2060 года, я уже пережил все это за двадцать лет, прошедшие с моего рождения. И одновременно это начальная точка для моего Темп-сознания в объективном потоке времени. Но объективный поток времени не имеет отношения к тому, что происходит... Язык, сама основа мыслей, не адекватны. Еще одно объяснение: в объективном потоке времени я был нормальным человеком до того проклятого 4 марта, и проживал каждый момент предыдущих двадцати лет последовательно, в должном порядке, момент за моментом, момент за моментом... Но 4 марта 2060 года мое сознание расширилось в двух направлениях временного потока и заполнило весь мой жизненный отрезок вперед ко 2 декабря 2150 года и моей смерти, назад к 3 апреля 2040 года и моему рождению. В этом пятне времени 4 марта "изменило" мое будущее, поэтому оно одновременно "изменило" и мое прошлое, расширив мое Темп-сознание до обоих крайних пределов моего жизненного отрезка. Но едва прошлое изменилось, предыдущее прошлое перестало существовать, и я появляюсь из материнского лона как младенец-ребенок-юноша-мужчинастарик в правительственной тюрьме в психиатрической клинике умирая на чистых белых простынях... И... Я, искра разума, которая является моим сознанием, обитаю там, где не существует ни места, ни времени. Объективная продолжительность моей жизни - сто десять лет, но судя по моему сознанию, я бессмертен - ощущение того, что я себя ощущаю, никогда не может прекратиться. Я и младенец, и ребенок, и юноша, и очень дряхлый старик, умирающий на чистых белых простынях. Я - все эти люди одновременно, всегда был ими всегда буду ими в том месте, где обитает мой разум в вечном моменте, отделенном от времени...

Норман Спинрад Схватка
Рассказы - 0
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 July 2000 "Журнал "Если"":
Норман Спинрад Схватка
В возрасте девяти лет Гарри Уинтергрин понял, что жизнь подарит тебе все, что пожелаешь, если только подобрать к ней ключ. Именно в тот год в моду вошел бейсбол, и парень, сумевший накопить наибольшее количество бейсбольных карточек, получал звание парня что надо. И Генри решил стать им. На сэкономленный доллар он купил сотню бейсбольных карточек, совершенно не выбирая. Но ему повезло: среди них оказалась карточка с Йоги Беррой, очень редкая. Дальше, в три приема, он обменял остальные девяносто девять на еще три с Йоги Беррой, - их больше не было во всей округе. Хотя Гарри получил преимущество всего в четыре карточки, он целиком завладел рынком в смысле этого игрока. Дальше Гарри взвинтил цену на Йоги Берру до восьмидесяти карточек, что было неслыханно. Накопленный таким образом фонд помог ему завладеть всеми имеющимися в хождении карточками с Мики Мэнтлом, Уитти Мейсом и Пи Уи Рисом, словом, он стал Рокфеллером или Морганом среди фанатов бейсбола. Гарри успешно переходил из класса в класс, овладев лишь одной наукой: умением проходить тесты. В выпускном классе он уже мог объегорить любого преподавателя, составлявшего тесты, и получил стипендию с такой легкостью, что самому стало смешно. В колледже Гарри стал засматриваться на девочек. Имея вполне привлекательную внешность, он, без сомнения, одержал бы свою долю побед, даже не очень утруждая себя, но дело в том, что интересы Гарри Уинтергрина лежали совсем в другой плоскости. Уже на втором курсе колледжа учеба смертельно надоела Гарри. Он понял, что самое главное в жизни - стать отвратительно богатым - так он для себя это сформулировал. Целый месяц он пристально изучал один сексуальный роман, а в следующие два месяца написал три своих и моментально продал их по 1000 долларов за каждый. Оказавшись владельцем 3000 долларов, он купил новенький сверкающий автомобиль. Потом подъехал на нем к мексиканской границе, пересек ее и попал в ближайший город, славящийся презрением к закону. Не теряя времени, Гарри познакомился с мальчишкой - чистильщиком обуви и купил у него фунт марихуаны. Естественно, чистильщик донес на него пограничникам, которые не преминули раздеть Гарри догола, когда он шел по мосту пешком, назад в Соединенные Штаты. Ничего не найдя, солдаты спокойно пропустили его через границу. Он не протащил из Мексики ничего запретного, поскольку выбросил марихуану, как только ее купил. Однако, воспользовавшись введенным в Мексике эмбарго на ввоз американских автомобилей, он продал свой автомобиль за 15 тысяч долларов. С 15 тысячами долларов в кармане Гарри махнул в Лас-Вегас, город игорных домов и развлечений, где провел полтора месяца. Все это время он угощал вином новых знакомых, ссужал деньги азартным игрокам и вообще вел себя как добрый Санта-Клаус. Потратив таким образом 5 тысяч долларов, он вошел в доверие к нужным людям. К концу этого "отпуска" Гарри Уинтергрин обладал секретной информацией по поводу конъюнктуры, которая позволила ему обратить оставшиеся 10 тысяч долларов в 100 тысяч всего за два месяца. Как ему это удалось? Гарри Уинтергрин купил у правительственной организации джипы устаревшей модели за 10 тысяч долларов и тут же с ходу перепродал все джипы одному государству в Центральной Америке (с весьма дурной репутацией) за 100 тысяч долларов. На эти 100 тысяч он купил крошечный остров в Тихом океане, настолько бесплодный, что ни одно правительство не шевельнулось, чтобы им завладеть. Здесь Гарри Уинтергрин обосновался как глава суверенного государства, свободного от всяких налогов, после чего начал продавать участки земли по 20 акров и всучил их двадцати миллионерам, клюнувшим на эту безналоговость. Каждому из них участок обошелся в 100 тысяч долларов. Самый последний кусок земли Уинтергрин сбыл с рук всего за три дня до того, как правительство Соединенных Штатов при поддержке ООН наложило лапу на остров и передало его в ведение своего налогового управления. Из заработанных 2 миллионов Генри потратил значительную сумму на аренду суперкомпьютера сроком на двенадцать часов. Компьютер составил программу, позволяющую без риска заключать пари на разные суммы и по разным поводам. С его помощью 2 миллиона выросли до 20, причем люди, делавшие ставки на английские футбольные команды, вложили в это предприятие 18 миллионов. Из этих денег Уинтергрин потратил пять миллионов следующим образом: у обедневшего арабского султаната он купил огромный кусок песчаной пустыни, затем не пожалел еще двух на создание некоей конторы по распространению слухов. Они сводились к тому, что под этой пустыней - разливанное море нефти. Еще три ушло на организацию фиктивной корпорации (под вывеской солидной нефтяной компании), которая объявила продажу этой пустыни за жалкие 75 миллионов. После периода ожесточенной торговли одной американской компании удалось вырвать у фиктивной конторы тысячу квадратных миль бесполезного песка за сто миллионов. В возрасте двадцати пяти лет Гарри Уинтергрин был, по собственному мнению, отвратительно богат. И тут же потерял интерес к деньгам. Теперь у него появилось желание делать Добро. И это занятие поглотило его. С помощью денег Уинтергрина было свергнуто семь неугодных миру латиноамериканских правительств, которые заменили шестью социал-демократиями и одной мягкой диктатурой. Потом он взялся за племя жителей Борнео, охотников за черепами, и обратил их в розенкрейцеров . Уинтергрин основал двенадцать пансионатов для проституток пенсионного возраста и претворил в жизнь программу планирования семьи в Индии, в результате которой двенадцать миллионов здоровых индийских женщин были стерилизованы. И ухитрился заработать на вышеуказанных проектах еще сто миллионов. К тридцати годам Гарри Уинтергрину осточертело делать Добро. У него появилась идея, которую он сформулировал так: нужно оставить свои следы на Тропе Времени. И он действительно их оставил: сначала написал роман о короле Фаруке, получивший международное признание. Потом изобрел фильтр-мембрану, сквозь которую вода проходила свободно, но очищалась от солей. Построенный на этом принципе завод, названный именем Уинтергрина, пропускал через такие фильтры неограниченное количество влаги, причем стоимость очистки каждого галлона была минимальна. Гарри Уинтергрин написал картину, за которую ему сразу же предложили 200 тысяч, но он бесплатно передал ее музею Современного искусства. Он вырастил вирус-мутант, уничтожающий бактерию сифилиса; вирус распространялся так же, как и болезнь, - при сексуальном контакте, и, кроме того, действовал как легкий сексуальный возбудитель. С его помощью всего за полтора года с сифилисом было покончено раз и навсегда. Потом он купил островок в океане, у берегов Калифорнии, который являл собой торчащую из волн скалу. Он приказал высечь из этой скалы скульптуру, и с тех пор над водой высится каменный Гарри Уинтергрин высотой в сто пятьдесят метров. В тридцать восемь лет наш герой решил, что он достаточно наследил на Тропе Времени, и это ему тоже надоело. Со свойственной ему энергией он принялся искать новые цели. Но в сорок лет ему доложили, что организм его поражен неизлечимой болезнью. У вас рак, сказали ему, он проник вглубь и разросся вширь, другими словами - дело безнадежное. Вам осталось жить на свете всего год.

Первый месяц последнего года жизни Уинтергрин потратил на поиски способа лечения. Он объездил всевозможные медицинские факультеты, больницы, клиники, лаборатории, он побывал у всех знаменитостей, у знахарей, у чудом излечившихся пациентов, у хилеров, у старушек-целительниц. Однако никто не сообщил ему, как лечить неизлечимый рак: надежного способа не было. Все складывалось так, как он и предвидел: придется браться за дело самому. Следующий месяц ушел на подготовку. По заказу Уинтергрина в центре пустыни штата Аризона воздвигли виллу, окруженную высоченной стеной. Вилла была оборудована по последнему слову техники. Кухню напичкали автоматами, кладовую заполнили годовым запасом продуктов. В лаборатории, которая обошлась в пять миллионов, можно было вести биологические и биохимические исследования. Библиотека стоимостью в три миллиона содержала микрофильмы книг, из которых можно было узнать абсолютно все, написанное о раке. Аптека превзошла по своим запасам все фармацевтики мира: здесь было любое лекарство, существующее в природе. Здесь хранился большой запас химических веществ, в том числе радиоактивных. Короче, в аптеке, которая обошлась в 20 миллионов, было все. В кабинете Уинтергрина стоял суперкомпьютер. К тому времени, когда вилла была оборудована, наличность нашего миллионера была почти на нуле. Наконец Гарри Уинтергрин вошел в цитадель, где собирался достичь результата, не достижимого с точки зрения медицинских светил всего мира. У него оставалось на это десять месяцев.
Первые два месяца он пожирал книги, оставляя на сон всего три часа и поддерживая бодрость бензидрином. В книгах он не нашел ничего, кроме сухой информации. Пропустив ее через себя, Уинтергрин переселился в аптеку. В следующем месяце он испробовал на себе ауромицин, бацитрацин, фторид с оловом, гексидрезорцинол, кортизон, пенициллин, гексахлорофен, экстракт акульей печени и еще 7312 изобретений мировой фармакологии. Ничего не помогало; он начал чувствовать боли, которые немедленно заглушил морфием. Уинтергрин испробовал химию, радиоактивные и психотропные вещества, христианство, йогу, молитву, клизму, патентованные средства, отвары из трав, питание одним йогуртом и даже колдовство. Все это поглотило еще один месяц, а больной все худел. Ничто не помогало, а времени осталось всего полгода. Уинтергрин был на грани отчаяния. Но вместо того чтобы признать поражение, он погрузился в созерцание своего внутреннего мира. Усевшись в кресло, он просидел сорок восемь часов, созерцая собственный пуп. Результат этой медитации был двоякий: во-первых, у него сильно заболели глаза, а во-вторых, в мозгу его всплыло понятие "спонтанная ремиссия". В предыдущие два месяца исследований Уинтергрин столкнулся с несколькими случаями неизлечимого рака, который неожиданно исчезал, и пациент, казалось бы, безнадежный, выздоравливал. Никто не мог этого объяснить. Не в силах проанализировать это явление, ученые назвали его "спонтанной ремиссией", где "ремиссия" означала исцеление, а "спонтанная" - неизвестность причины. Что не значило, однако, что причины не было. Уинтергрина это заинтересовало. Можно даже сказать, что он загорелся. Он знал о нескольких безнадежных больных, которых вылечили, значит, неизлечимый рак излечим. Следовательно, проблему можно изъять из разряда неразрешимых и перевести в разряд маловероятных. Разгадывать же маловероятные вещи было любимым занятием нашего героя. Теперь, когда ему осталось жить всего полгода, Уинтергрин радостно принялся за дело. Из библиотеки, в которой содержалось описание любых видов рака, он выкопал все случаи спонтанной ремиссии, потом заложил все известное о ней в компьютер: истории болезни, виды лечения, возраст больных, пол, религию, расу, политические взгляды, цвет кожи, национальность, темперамент, семейное положение, рейтинг по Дану и Бредстриту, перенесенные неврозы и психозы и даже любимые сорта пива. Таким образом он запустил в компьютер исчерпывающие данные о пациентах, когда-либо спасенных от рака. Кроме того, Уинтергрин зарядил компьютер целыми сериями взаимозависимостей между десятью тысячами отдельных, четких признаков, присущих пациентам, и спонтанной ремиссией. Если даже единственный признак, - ну, скажем, возраст, кредитоспособность, любимое блюдо, - можно было бы связать со спонтанной ремиссией, тогда это хоть что-то да значило бы. В свое время Уинтергрин заплатил за этот компьютер 100 миллионов, это был самый лучший компьютер в мире. И он себя оправдал: за 2 минуты и 7,894 секунды он проделал всю работу и выдал ответ: - Связей не существует. Это значило, что спонтанная ремиссия не зависит ни от одного внешнего признака. Менее волевой человек был бы раздавлен. Более гибкий человек зашел бы в тупик. Гарри Уинтергрина ответ компьютера не только не обескуражил - он его вдохновил. Решительным жестом он исключил из понятия "спонтанная ремиссия" весь окружающий мир, в том числе и всю Вселенную. Таким образом из факторов, имеющих к ней отношение, остались только его собственное тело и психика, как бы парадоксально это ни звучало. Теперь он восстал на борьбу с собственным миром, со Вселенной внутри себя. Он снова засел в аптеке, где приготовил адское зелье, которым заполнил огромный шприц. В эту смесь вошли: новокаин, морфий, кураре, влют - редкий среднеазиатский яд, вызывающий временную слепоту, ольфакторкен - чрезвычайно редкое снадобье, отбивающее запах (им пользуются на фермах, где выращивают скунсов), тимпанолин, временно лишающий слуха (он помогает Сенаторам на некоторых заседаниях); кроме того, в смесь вошла большая доля бензедрина, плюс еще семь наркотических веществ, запрещенных законом, и Бог знает что еще. Кроме того, в зелье вошли глаз тритона и палец собачьей лапы - истинное варево ведьмы! Приготовив снадобье, Уинтергрин улегся на самую удобную тахту, протер спиртом кожу над веной у левого локтя и всадил в себя содержимое шприца. Сердце заработало, как поршень, кровь закипела, разнося всю эту химию по всему организму. Новокаин убил чувствительность тончайшего нерва; морфий заглушил всякую боль, влют ослепил пациента, ольфакторкен притупил обоняние, тимпанолин сделал его глухим, как пень, яд кураре парализовал. Уинтергрин стал заключенным внутри самого себя. В эту тюрьму не мог пробиться ни один внешний раздражитель, для него наступило состояние, при котором все органы чувств полностью отключены, осталось лишь страстное желание впасть в блаженный обморок. При всей своей железной воле Уинтергрин не смог бы остаться в сознании без посторонней помощи, - ее оказал бензедрин, не давший ему уснуть навеки. Пациент бодрствовал, все понимал, но был совершенно один в мире собственного организма; не было никаких внешних впечатлений, которыми он мог бы себя занять. А потом заработали медикаменты, вызывающие галлюцинации: сначала одно средство, потом в паре с другим, как удары хорошего боксера-тяжеловеса. При всей заторможенности чувств, центры головного мозга Уинтергрина остались активными, и на них пала вся нагрузка информации, поставляемой галлюциногенами. Перед мысленным взором Уинтергрина поплыли призрачные силуэты, замелькали цветовые пятна, какие-то фигуры, не имеющие ни образа, ни имени. Он слышал странные звуки, похожие то ли на перекличку духов, то ли на вопли сумасшедших. В мозгу его проносились немыслимые понятия, тело то сжимали, то рвали на куски несуществующие силы. Сенсорные центры мозга Уинтергрина напоминали мощный радиоприемник, настроенный на безумный оркестр; его наполнили бессмысленные ощущения - слуховые, зрительные, обонятельные и даже плотские. Лекарства заглушили чувствительность пациента, но бензедрин держал его в сознании, а то, что он сорок лет был Гарри Уинтергрином, позволило ему сохранить рассудок. В течение длительного времени он пытался избежать самого плохого, зацепившись хоть за что-то в этой странной окружающей антисреде. Постепенно, сначала нерешительно, а потом со все большей уверенностью Уинтергрин начал овладевать ситуацией. Его мозг начал конструировать неправдоподобные, но полезные аналоги действий, которые не были действиями; он мысленно вызывал сенсорные данные, никогда прежде не посещавшие ни один человеческий мозг. Аналоги, которые он строил в состоянии, похожем на безумие, были просчитаны его подсознанием для того, чтобы хоть как-то понять нечто непостижимое. Эти аналоги позволили ему иметь дело со своей антисредой так, словно она была нормальной средой, и переводить превращения в мозгу на язык действий. Уинтергрин протянул аналог руки и настроил "радиоприемник" на себя, заблокировав безумный оркестр внешней Вселенной на молчаливую пока что волну собственного организма, на Вселенную внутри себя. Потому что это был единственный выход для ума, стремящегося избежать хаоса. Он настраивал, приспосабливал, форсировал, боролся; он чувствовал, как его мозг наталкивается на какую-то перегородку толщиной всего лишь с атом. Он бился об эту перегородку, эту призрачную мембрану, отделяющую его ум от организма, и пленка растягивалась, колебалась, выгибалась, делалась все тоньше и наконец порвалась. Как Алиса, шагнувшая в Зазеркалье, аналог его тела проник внутрь организма Гарри Уинтергрина. Он оказался внутри самого себя. Это был мир, где удивительное соседствовало с тошнотворным, величественное с нелепым. Сознание Уинтергрина, которое его же собственный ум рассматривал как нечто внешнее, оказалось среди широкой сети пульсирующих артерий, похожих на чудовищную систему путей-дорог. Потом это сравнение материализовалось: да, это и было разветвление дорог, по которому мчался Уинтергрин вместе со своими непонятными попутчиками. Из туго набитых сумок кто-то сыпал в стремительный транспорт всякую всячину: гормоны, шлаки, питательные вещества. Белые кровяные шарики летели мимо, как лихие таксисты, а красные проплывали не торопясь, как ландо с солидными бюргерами. Машины спешили по своим делам и застревали на перекрестках точно так же, как городской транспорт в час пик. Уинтергрин маневрировал в этом потоке, разыскивая нечто, неведомое ему самому. Сделав левый поворот, он пересек три улицы, потом свернул вправо и подъехал к лимфатическому узлу. Тут-то он и увидел их - нагромождение белых клеток, напоминающих дикую автомобильную аварию. Навстречу ему мчался мотоцикл. На лице одетого в черную кожаную куртку мотоциклиста выделялись только горящие, налитые кровью глаза. Куртку наискось перечеркивала красная надпись: "Раковый легион". Выкрикнув ругательство, Уинтергрин направил свой автомобиль прямо на мотоциклиста. Он знал теперь, что перед ним раковая опухоль, карцинома. Бах! Тр-р-рах! В-ж-ж-жик! Авто Уинтергрина разнесло мотоциклиста вдребезги, а седок взорвался, оставив после себя лишь тучу черной пыли. Теперь Уинтергрин носился вверх и вниз по дорогам кровеносной системы, он мчался по артериям, колесил по венам, с трудом пробирался по капиллярам. Он искал одетых в черное мотоциклистов - членов ракового легиона - и беспощадно давил их колесами, обращая в прах. Вот он оказался в темных, сырых зарослях своих легких, на белоснежном коне, с копьем-молнией в руке. Из-за сучковатых ветвей и растущих на них воздушных мешков выползали шипящие черные драконы, мелькали их красные языки, а глаза полыхали пламенем. Пришпорив коня, Уинтергрин пронзил копьем одного, потом другого, третьего монстра - и так до тех пор, пока не освободил лес от этих ползучих гадов. А вот он облетает на самолете какую-то широкую, влажную пещеру, а над ним неясными громадами высятся внутренние органы. Под ними - бесконечная равнина блестящего, скользкого кишечника. Внезапно из-за прикрытия огромного, пульсирующего сердца появляется звено черных истребителей с огромными кроваво-красными "Р" на крыльях и фюзеляжах. С воем они пикируют на Уинтергрина. Мотор взревел, и Гарри рванул вверх, готовый к битве. Выписывая немыслимые виражи, он поливал противников огнем, пока наконец они не начали, - по одному, потом пачками, - падать и взрываться внизу, в области кишечника. Со всех сторон Уинтергрина атаковал самый разный неприятель, принявший тысячу обличий: здесь были драконы и мотоциклисты, самолеты и морские чудища, солдаты и змеи, тигры и ракеты. Но вся эта нечисть была либо черной, либо красной. Черный цвет намекал на полное забвение после смерти, красный был цветом крови. Этой пакостью - злокачественными опухолями в разных ролях - кишели кровеносные сосуды, легкие, селезенка, грудная клетка и мочевой пузырь. Они проникли всюду, воители ракового легиона. Но и Уинтергрин не отставал в перевоплощениях: он был шофером, рыцарем, пилотом, водолазом. солдатом и даже погонщиком слонов. С мрачным и диким злорадством он уничтожал своих врагов, покрывая поля сражения мертвыми, обращенными в прах карциномами. Он дрался, боролся, воевал до тех пор, пока... Пока наконец не увидел себя стоящим по колено в желудочном соке, который омывал стены сырой, вонючей пещеры, оказавшейся его собственным желудком. И тут на него двинулась, хрустя суставами, членистоногая тварь: это был чудовищный черный краб с кроваво-красными глазами, квадратный и приземистый. Щелкая своими сочленениями, краб двигался прямо на него, пересекая желудок. Выждав момент, Уинтергрин хищно осклабился и, высоко подпрыгнув, оказался на спине краба. Черный панцирь затрещал. Краб лопнул под его тяжестью, как огромная, сухая тыква, колючая снаружи и полая внутри. Чудище рассыпалось на тысячи мелких осколков. Уинтергрин остался один, наконец-то один. Он победил их всех, до самой последней гадости. Опухолей больше не существовало. Затерянный в собственных внутренностях, стоял Уинтергрин-победитель, ищущий новых врагов, жаждущий лекарств, мечтающий о возвращении на волю. Он ждет этого уже очень давно...

Если вы попадете в самый лучший в мире санаторий, вы услышите там о Гарри Уинтергрине, том самом Уинтергрине, который добился всего: он стал отвратительно богатым, он делал Добро, он оставил свои следы на Тропе Времени. Он же ухитрился проникнуть внутрь собственного организма, воевать там с раковыми опухолями и победить. С тех пор он не может оттуда выбраться.
последователи учения, в котором приверженность к мистике сочеталась с требованиями нравственного совершенствования

Закладка в соц.сетях