Жанр: Научная фантастика
Люди, как боги 1-3.
...ном о важнейших вещах, все наше
существование зависело от того, найдем ли мы правильное решение загадок, а
меня жгло желание оставить поиски, подойти к ней, грубо рвануть за плечо,
грубо крикнуть: "Дура, я-то при чем?"
- Итак, выхода ты не видишь, Эллон?
- Здесь странное пространство, адмирал. Я его не понимаю. - Он
помолчал, преодолевая неприязнь, и добавил: - Посоветуйся с Мозгом, он
когда-то разбирался в свойствах пространства.
Я оценил усилие, какое понадобилось Эллону для такого признания.
Голосу, придя к нему, я сказал:
- Ты согласился, что надо бежать отсюда. Вывод звездолетов при помощи
генераторов метрики не получается. Может, вырваться на сверхсветовых
скоростях, аннигилируя пространство? Твое мнение?
- Отрицательное! - прозвучал ответ. - Неевклидовы искривления,
которыми я закрывал путь звездолетам в Персее, в сотни раз слабее здешних.
И еще одно, Эли: там пространство пассивно, оно легко укладывается в
заданную метрику. Здесь его рвут бури, в нем возникают вихри метрики, и
избави нас судьба угодить в такой вихрь!
- А наш испытанный метод аннигиляции планет?
- Погибло две трети эскадры, когда применили его.
- Там были рамиры. Им почему-то не захотелось, чтобы мы нарушали
равновесие в Гибнущих мирах. А здесь рамиров не обнаружено. Сомневаюсь,
чтобы разумная цивилизация могла существовать в этом звездном аду.
- Можно попробовать и планетку, Эли.
Но планет в ядре не было. Среди миллионов промчавшихся на экранах
звезд не попалось ни одной домовито устроенной. Здесь даже не было
правильных созвездий, простых двойных и тройных светил: звезды мчались
дикими шатунами. Это не значит, что отсутствовали сгущения. Сгущений
попадалось много. Но после того, как мы еле выбрались, потеряв Труба, из
одного такого сгущения, нам не хотелось соваться еще в одну дьявольскую
печь, где плавилось время. Но только в таких скоплениях можно было
надеяться подобрать планетку.
Одно сгущение звезд мчалось неподалеку - гигантский, почти
сферический звездоворот. В нем дико кружились светила, рассеивая пыль, как
грибные споры, и истекая водородом. Голос предупредил, что внутри
звездного вихря бушует то, что можно бы назвать "метриковоротом" -
чудовищные завихрения пространства.
По расчету МУМ, звездный вихрь был неустойчив. Он должен после
возникновения распылить себя в исполинском взрыве примерно через тысячу
лет. И в то же время не было сомнения, что звездоворот существует уже
миллионы лет. Здесь снова был тот же парадокс, и даже Ромеро стал
склоняться к мысли, что одновременность существования звездоворота
наблюдается лишь извне, а внутри него одновременности нет. В частном
времени каждого светила, может быть и самого звездного роя нет.
Осима сказал Олегу:
- Адмирал, не отвернуть ли нам назад? Я бы не хотел, чтобы одна моя
нога очутилась в прошлом, другая в будущем, а сердце билось лишь тысячу
лет назад или тысячу лет впоследствии, - не знаю, что хуже! Я не вмещу в
себе такой бездны времен.
Олег приказал отходить от опасного скопления. На "Козерог" прибыл для
очередного совещания капитанов Камагин. Олег доложил, что простых выходов
наружу не существует.
- А непростых? - спросил Камагин.
Непростых выходов тоже не существовало. В ядре планет не нашли, а
аннигиляция звезд не по зубам.
- Значит, погибать? - снова спросил Камагин.
Вопрос был неуместен. Олег для того и собрал капитанов, чтобы искать
избавления от катастрофы.
- Я хочу сегодня исправить ошибку, которую совершил больше двадцати
лет назад, - сказал Камагин. - Тогда адмирал Эли приказал уничтожить два
звездолета, чтобы третий вырвался на свободу. Я протестовал. Теперь
предлагаю такую же операцию. Для уничтожения можно взять мой "Змееносец".
- Та попытка закончилась неудачей, - напомнила Ольга.
Камагин возразил, что в Персее мы воевали, враги противодействовали
нам во всем. Здесь врагов нет. Мы сами попали сюда как разведчики, и вывод
наш непреложен: живым существам в ядро не следует соваться, как не следует
купаться в кипящей смоле.
- Я согласен с Эли, что жизнь и разум - явления в Галактике
периферийные. И делаю вывод: разумного противодействия не будет, а со
слепой стихией мы справимся.
- Твое мнение, Эли? - спросил Олег.
Я не мог поддержать Камагина, не мог опровергнуть его. Мне стыдно, но
не могу не признаться: мной овладела нерешительность.
- У меня нет определенного мнения, - сказал я.
Уже после совещания, принявшего проект Камагина, я поделился
сомнениями с Эллоном. Эллон считал, что прорыв не удастся, звездолет
слишком мал для создания свободного туннеля наружу. И не известно, будет
ли туннель свободен, - с таким пространством, как здесь, аннигиляцией
вещества не совладать.
- Не торопись, Эли. Скоро я пущу коллапсан на полную мощность, и
тогда мы выскользнем наружу в новой гравитационно-временной улитке.
Атомное время я уже меняю свободно. Посмотри сам.
На лабораторном экране, подключенном к коллапсану, я увидел, как
нейтрон налетал на протон, эргон пронизывал эргон, ротоны сшибали все
остальные частицы. По законам физики столкновения должны были порождать
аннигиляции или трансформации частиц. Ничем похожего не происходило.
Столкновения совершались в нашем суммарном времени, а не в частном времени
самих частиц. В их времени не было реального столкновения, не могло быть
взрывов и аннигиляций.
- Отличный механизм, не правда ли? Убедился, Эли, что мне удалось
воссоздать те чудовищные реакции, которые кипят в звездном котле ядра?
- У тебя атомы, Эллон, а здесь - звезды! Мы не атомы, мы, к
сожалению, не атомы - даже по сравнению со звездами!
- От атомов я вскоре перейду к макротелам. Говорю тебе, адмирал, не
торопись! Нас ведь никто не собирается немедленно уничтожать.
Обещание связать гравитационную улитку с коллапсаном я слышал от
Эллона и раньше. И хотя ему удалось овладеть атомным временем, от атомов
до тел макромира, что бы он ни твердил, дистанция была огромная. Я
посоветовался с Голосом. Голос считал проект Камагина единственной
возможностью выскользнуть наружу. Надо лишь подобрать участок пассивного
пространства. Подыскивать участок будет он. Он ощущает пространство.
Пространство - это он сам, такое у него ощущение. У него мутится в мыслях,
когда оно свирепо закручено, он мыслит стремительно, яркими всплесками
решений, когда оно меняет свою структуру. И как ему отрадно, когда
напряжение ослабевает!
- Мы будем ждать твоего сигнала, Голос! - сказал я.
И вот началась последняя эвакуация звездолета в нашей экспедиции к
ядру. Я сказал последняя, потому что "Змееносец" был последним кораблем,
который еще можно было эвакуировать. Эвакуацией командовал Камагин -
энергично, даже весело: он верил, что жертвой своего корабля спасет всех.
Меня же мучило сомнение. Неудачи преследовали нас за неудачами. Флот
практически погиб, уцелевшие астронавты - пленники непредставимо дикого
мира, где миллиарды светил балансируют на лезвии бритвы, а по обе стороны
от лезвия - бездна всеобщего уничтожения!
Чтобы выразить вслух эти чувства, не пугая друзей, я спустился в
консерватор.
- Убийца! - говорил я соглядатаю рамиров. - Все несчастья начались со
знакомства с тобой. Ты предавал деградирующих аранов, ты попытался предать
и нас. Лусин заплатил жизнью за твое лживое прислуживание нам, Петри и его
экипаж - вот следующая цена твоих доносов. Я не знаю, зачем твоим господам
понадобилось поддерживать убийственные условия на Арании, зачем вы
определили себе эту грязную профессию - быть Жестокими богами? Но зато я
знаю теперь, что никакие вы не боги, никакая не высшая сила, тем более и
не высокая, какой полагалось бы быть мало-мальски приличному божеству,
если бы оно реально существовало. Вы только жестокие, но не высокие, вы
только могучие, но не всемогущие, только сильные, но не всесильные. "Эти
недоучки рамиры!" - презрительно сказал Эллон. Правильно, недоучки! Как ты
пугался трансформации времени в ядре, Оан! Больное, рыхлое, рак! А оно не
больное, оно лишь меняющееся, стремительно меняющееся, удивительно
упругое, превращающее при сближении одновременность взрывом в
разновременность. И этот взрыв времени предохраняет ядро, куда вы и
сунуться страшитесь, от другого взрыва - взрыва вещества. Знали ли вы это?
Могли ли постичь?
Я замолчал, отдыхая. Я многое дал бы, чтобы оживить лжеарана и,
ожившему, бросить страшные обвинения. Он недвижно висел передо мной. И все
три глаза были мертвы - нижние, обыкновенные, умевшие только
всматриваться, и верхний, грозный, проникавший в чужую мысль... Оан не мог
слышать, не мог ответить. Он был мертв. Он успел уйти от наказания. Уход
из жизни ему удался. Но не из мира! Вечно будет труп предателя висеть в
прозрачной теснице демиургов!
Отдохнув, я продолжал:
- Нет, вы не могли не знать об ужасной роли мирового тяготения в том
кипящем котле из звезд, который мы называем ядром, и о спасительной роли
так легко рвущегося здесь времени. Вы сами хотели овладеть искусством
поворота времени. Разве не для этого ты нырнул в бездну коллапсара?
Глупец! Ты ринулся в ад, чтобы овладеть адскими силами, - так это тебе,
вероятно, самому воображалось. Вот он, коллапсар - на нашем стенде! Все,
что ты искал в антивзрыве звезды, мы создаем в лаборатории. Мы еще не
властны над макровременем светил, но атомное время уже разрываем,
изгибаем, замедляем, убыстряем - как нам угодно! Мы уходим из ядра,
изменник. Но мы еще вернемся, - и тогда, Жестокие, вряд ли вам удастся
доказать, что ваша сила равна вашей жестокости!
10
А затем произошло то, что, как я сейчас понимаю, неизбежно должно
было произойти.
Голос отлично чувствовал пространство; МУМ безошибочно рассчитывали
скопления масс и указывали, как избегнуть больших звездных препятствий,
как увильнуть от оголтело несущихся звездных шатунов; Осима артистически
лавировал между скоплениями и звездами-одиночками; ему помогали Ольга и
Камагин: ни один не уступал Осиме ни в опыте, ни в осторожной смелости.
Все было подготовлено, все предусмотрено. Все, кроме одного. Мы были не
единственной разумной силой в ядре. И мы не были хозяевами даже в том
крохотном пространстве, какое вознамерились прорвать. Мы опрометчиво
убедили себя, что придется преодолевать лишь слепую стихию природы. А
против нас действовал враждебный разум! Мы вступили в борьбу, надеясь, что
таинственных наших врагов и в помине нет. А они были и нашей силе
противопоставили свою. Сила сломила силу.
Голос предупредил, что приближаемся к пассивному участку
пространства. Кругом неслись в том же бешеном танце те же бешеные светила.
Олег приказал выводить "Змееносец" в конус аннигилирующего удара.
В командирском зале для меня стояло особое кресло, но я не пошел
туда. В обсервационном зале сейчас было полно: команды всех трех
звездолетов, свободные от вахт, сгрудились у больших экранов. Мэри, Ромеро
и я сели против малого экрана в моей комнате. И мы отчетливо разглядели,
как совершилась новая катастрофа.
"Змееносец" летел впереди "Козерога". Сам Камагин выводил свой
звездолет под удар аннигиляторов флагманского корабля. По судовой
трансляции разнеслась - приказы капитана транслировались во все помещения
- быстрая команда Камагина:
- Отключаю блокировку аннигиляторов вещества. Цель в конусе ноль-ноль
три. Начинаю отсчет: десять, девять, восемь, семь...
И в этот момент из мутной мглы, кипящей дикими звездами, вынесся
знакомый луч, точно такой же, какой поразил "Тельца". Он миновал
"Козерога", ударил в "Змееносца". Всеобщее ошеломление прервал истошный
вопль Камагина:
- МУМ блокирована! Голос, Голос, есть ли связь с исполнительными
механизмами? Голос, ответь!
Голос не отвечал. Мэри схватилась за сердце. Ромеро, мертвенно
побледнев, лепетал:
- Это рамиры, адмирал! Они в ядре! Они захватили нас в плен!
Подавленный, я не мог оторваться от экрана. МУМ не работала,
аннигиляторы блокированы, а какая-то сила вывернула наш звездолет назад и
положила на прежний курс - в ядро, в кипение его диких звезд.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОГОНЯ ЗА СОБСТВЕННОЙ ТЕНЬЮ
Для бога все прекрасно, хорошо и справедливо;
Люди же считают одно справедливым, другое
несправедливым.
Гераклит из Эфеса
КАССАНДРА. Меня кружит пророчества безумный вихрь
и мучит боль предчувствий. О, беда! Беда!
ПРЕДВОДИТЕЛЬ ХОРА. О чужестранка, ты слывешь
провидицей.
Но прошлого предсказывать не нужно.
Эсхил
В родстве со всем, что есть, уверясь
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.
Б.Пастернак
Уже в первые минуты после новой катастрофы меня ужаснула горестная
догадка об истинной причине несчастья. Но она еще не завладела мной
целиком: надо было спасать корабль, а потом доискиваться тайных причин
беды. Я кинулся в командирский зал. Камагин и Олег остались живы, только
были уже не командирами корабля, а, как и все мы, пассажирами
неуправляемой галактической скорлупки. В лаборатории и Эллон, и Ирина были
растеряны, но невредимы. Лаборатория могла продолжать свои изыскания, если
бы восстановилось снабжение энергией. Эллон гневно упрекнул нас с Олегом:
- Не захотели меня послушать! Торопились, а ведь ничто не грозило,
пока мы не попытались безрассудно бежать.
- Идем с нами, Эллон! - приказал Олег, и мы втроем поспешили к
Голосу.
Голос звучал слабо, но внятно. Он испытал болезненный толчок, когда
отключилась связь с МУМ. Враги нанесли удар по управлению боевыми
механизмами, все остальное - производное.
- Это рамиры. Они в ядре. Они не хотят выпускать нас. Мы - их
пленники.
Граций тоже пострадал. Когда рамиры заблокировали МУМ, Граций,
потеряв сознание, рухнул на пол. От его величавой богоподобности мало что
осталось. Бессмертный, он, держался на ногах гораздо хуже, чем все мы,
смертные. Галакты плохо выносят жизненные передряги: они позабыли в своих
райских городах о лишениях.
- Надо осмотреть МУМ, - сказал Олег.
МУМ, внешне совершенно невредимая, не работала. Мы отключили мыслящую
машину от исполнительных механизмов и анализаторов и перенесли в
лабораторию. В лаборатории, как нам сгоряча показалось, она снова
заработала, но то была обманчивая работа - цепи пропускали сигналы, но не
было того целого, что и называлось Малой Универсальной Машиной.
- Мне кажется, ваша машина без сознания, - заметил Граций. - Она в
нервном потрясении. Что можно ожидать от механизма, лишенного естественных
тканей?
Эллон зло покосился на галакта. Я увел разговор от опасной темы
искусственного и естественного. Если МУМ только в обмороке, то есть
надежда вывести ее из него. Олег велел доставить в лабораторию две
резервные МУМ - с "Овна" и "Змееносца". Они были не в лучшем состоянии. Их
всех поразило нервное потрясение. А машина с "Тарана" по-прежнему путала
причины со следствиями.
- Граций, - сказал я галакту, - теперь на Голос и на тебя ложится
тяжелейшая обязанность. Все механизмы опять, как в Гибнущих мирах, будут
подключены непосредственно к вам. Тогда Голос справился, но тогда мы не
были в ядре. Если вы не справитесь сейчас, нам всем крышка.
- Надеюсь, мы справимся. Но что значит странный термин "крышка"? Мне
кажется, он символизирует что-то плохое.
Я заверил галакта, что он точно истолковал выражение "всем нам
крышка".
МУМ "Козерога" стала показывать признаки жизни. Она словно бы
приходила в себя после обморока. Подавленные, мы молча слушали ее ответы
на сигналы. МУМ сошла с ума. Она вообразила себя девушкой, ускользнувшей
из дому. На все электрические импульсы, подаваемые на вход, она отвечала
горестными стихами:
Ах, любила меня мама, уважала
За то, что я скромная дочь.
А дочка с милым убежала
В одну непроглядную ночь.
- лепетала МУМ рыдающим нежным голоском.
Потом она стала называть себя Марусей и выдала такими же стихами, что
Маруся отравилась и что ее повезли в больницу, а в больнице не спасли.
Бред был не только нелеп, но и удивителен. В памяти машины конструкторы не
заложили ни представлений о нехороших дочерях, убегающих от порядочных
матерей, ни имени Маруся, ни больниц и уж, конечно, не обучали МУМ
стихотворству. Все это она придумала сама, когда лишилась рассудка.
Безумие поразило и другие машины. МУМ "Змееносца" спрашивали: "Кто?",
она отвечала на "Куда"; ей говорили: "Дается восьмиградусный конус на
восток, расстояние до двух светолет - высчитать число звезд третьей
абсолютной величины", она принималась решать химические уравнения; от нее
требовали оценки доброкачественности излучения, подаваемого на ее вход,
она взамен ответа, не грозит ли это излучение организму человека, выдавала
решение интеграла Лебега или объявляла планетные законы Кеплера. А машина
"Овна", как и МУМ "Тарана", потеряла способность связывать причину со
следствием. Я ей задал нехитрую контрольную задачу: "Все люди смертны. Я
человек. Следовательно, я?.." Она ответила тремя выводами на выбор: "Ты
толстый в шестом измерении. Ты - гвоздь второго порядка,
продифференцированный по логарифму грубости. Цветы запоздалые, цветы
обветшалые в двухмерном интегральном уксусе". А на вопрос Олега, чему
равняется сто сорок три в кубе, она ответила с той же быстротой и тоже
тремя разными ответами: "Иди к черту. Двадцать восемь тонн, запятая
шестнадцать метров с ночной обильней росой. У быка рога, у планеты сорок
четыре сантиметра в квадрате восьмой величины на чистой воде". Почему-то
МУМ "Овна" любой вопрос воспринимала троично, не говоря уже о том, что
порола чушь.
У меня создалось убеждение, что с МУМ "Овна" и "Змееносца" можно
повозиться, а машина "Козерога" безнадежна. У первых двух, сказал я,
безумие не выходит за сферу их специальности. Они потеряли рассудок, но
остаются мыслящими агрегатами, только дурно мыслящими, неправильно,
путано. А МУМ "Козерога" перестала быть машиной, она воображает себя
девчонкой, к тому же несчастной и порочной. И она ударилась в
стихоплетство! Сочинять стихи - можно ли вообразить большее безумие!
- Не думаю, чтобы Ромеро согласился с тобой, что сочинение стихов -
высшая форма безумия, - заметил Олег.
- Я говорю о машинах, а не о людях. Люди часто увлекаются странными
занятиями. У них свое понятие о безумии. Многим оно представлялось,
особенно в старину, чем-то возвышенным. Разве не говорили: "Я без ума
счастлив!" или: "Она безумно хороша собой!" Один древний физик утверждал,
что в науке справедливы только безумные идеи. К сожалению, человеческое
сознание не всегда подчиняется логике. Но машины всегда логичны, полезны,
разумны - этим и отличаются от своих создателей.
Олега мое разъяснение устроило.
- Эллон, ты займешься восстановлением мыслящих машин, - сказал он. -
Но это не должно отвлечь лабораторию от других работ. Как эксперименты с
коллапсаном?
- Атомное время меняем свободно.
- Этого недостаточно. Ирина, иди к нам, - позвал Олег.
Я не раз замечал, что, когда появлялись посторонние, Ирина отходит в
сторону. Она без спешки приблизилась. Олег сказал с волнением, которое так
редко показывал другим:
- Друзья мои, Ирина и Эллон. Боюсь, что мы не выведем звездолет из
ядра, если не найдем физического процесса, позволяющего ускользнуть от
враждебного наблюдения рамиров. Дайте мне возможность потерять хотя бы на
время нашу одновременность с противниками. Возможно, в "раньше" их не
было, или в "потом" не будет, а в "сейчас" они есть и сильнее нас... Вы
меня поняли, друзья?
Ирина только кивнула, Эллон сказал:
- Для экспериментов с макровременем мне нужен мертвый предмет и живое
существо. Мертвых предметов много, а где я возьму живой организм?
- Возьми Мизара, - посоветовал я. - И раньше собаки использовались
для экспериментов. Правда, Мизар - мыслящее животное и вам надо разъяснить
ему суть эксперимента и получить его согласие...
- Говори с Мизаром ты, - отрезал Эллон. - Животных демиурги не
считают равноценными себе, как любите делать вы, люди.
- Ирина, возьми переговоры с Мизаром на себя! Ты прав, Эллон, человек
и к животному относится по-человечески.
Сомневаюсь, чтобы Эллон понял мою отповедь. Я снова подошел к МУМ с
"Козерога":
- Знаешь ли ты меня? Слышишь ли?
Она в ответ пропела дребезжащим дискантом, совершенно не похожим на
ее прежний уверенный баритон:
Стал Ваня лазить
В папину кассу.
Стал безобразить,
Красть денег массу!
Дин-дин-дон, дин-дин-дон,
Так звенят кандалы.
Так порой из-за баб
Погибают ослы!
Зрелище великолепной, еще недавно такой разумной машины, вдруг
вообразившей себя живым существом и начисто спятившей на взаимоотношениях
между мужчиной и женщиной, было так грустно, что я едва удержался от слез.
Вечером ко мне пришел Ромеро. Он сел в кресло, зажал трость между
ногами, уставился рассеянными глазами на экран. Там был все тот же пейзаж
мирового ада - световорот осатанело несущихся светил. Я вдруг с жалостью
ощутил то, на что раньше как-то не обращал внимания: Ромеро сдавал - он и
сейчас не допускал и сединки в голове, усах и бородке, но морщины было не
скрыть. И лицо, холеное, все такое же красивое, выглядело усталым. Я
сказал почти шутливо:
- Интересное приключение, не правда ли, Павел?
Он долго глядел на меня большими, темными глазами, и я вдруг
вспомнил, как Мэри как-то сказала: "Павел такой стройный, такой изящный,
такой воспитанный, у него самые красивые глаза, какие мне приходилось
видеть у мужчин, и он ухаживал за мной, Эли, а ты и не подумал ухаживать.
А меня угораздило влюбиться в тебя, беспутный! Такая несправедливость!"
- Адмирал, у вас любовь к чудовищным парадоксам, - сказал он. -
Трагедию назвать интересным приключением!
- Если вы вспоминаете Петри и товарищей...
- Я говорю о нас с вами, проницательный Эли! Какая непоправимая
глупость! Как бабочка на огонь влететь в кипящее ядро!.. Мотыльки в адской
печи! Слабые мотыльки в жестоких руках врагов!..
- Дались вам мотыльки, Павел!
- Да, дались, - сказал он горько. - С того момента, как рамиры
уничтожили "Змееносец", я твержу про себя, что мы мотыльки, летящие на
костер. И знаете, что я вам скажу? Это же самое словечко мне преподнесла
МУМ нашего корабля.
- Вы были в лаборатории?
- Я оттуда. Я спросил, что она думает о разрывах времени в этом
странном мире, называемом ядром Галактики. И она ответила... Как вы
думаете, высокомудрый друг, что она ответила?
- Что-нибудь пропела безумными стихами?
- Да, стихами. Стихи были такие:
Как мотылек, всю жизнь порхал без дела.
Менял цветы на новые цветы.
Но если кто душой моей владела,
Так это ты! Так только ты!
- Пошловатый куплетик. Интересно разве то, что МУМ воображает себя
уже не глупенькой девчонкой, а развязным фатом.
- Нет, мой глубокий друг, интересно другое. В моем мозгу звучало
слово "мотылек", и МУМ использовала именно его. Вам это ничего не говорит,
Эли?
- Решительно ничего.
- Напрасно, адмирал. Впрочем, вы никогда не интересовались древними
нравами - такова уж ваша натура. Но знаете ли вы, Эли, что моя дипломная
работа в университете носила название "Сентиментальная поэзия городского
мещанства конца девятнадцатого века"? И что в той работе приводились все
стишки, которыми оперирует наша спятившая с ума МУМ?
- Вот это интересно.
- Рад, что вы подходите к сути. Удар рамиров привел к раздвоению
личности нашей бедной свихнувшейся машины.
- Раздвоению времени, Павел.
- Да, вы правы, к раздвоению времени. Она одновременно в двух эпохах.
Физически она здесь, перед нами. А всеми ассоциациями - в прошлом. Мы все
связаны с ней своими излучениями, я тоже, как вы знаете, закодирован в
ней. Она, очевидно, и раньше воспринимала мои мозговые импульсы, мои
знания, мои представления о прошлом, но в своей практической работе не
могла ничего использовать из этого запаса. А сейчас, выброшенная назад,
оперирует лишь знаниями о прошлом. Вы спрашивали, знает ли она вас,
подсовывали ей уравнение Нгоро, но в прошлом, которое стало ее настоящим,
не было вас, не существовало Нгоро. Безумие МУМ в том, что физически она
"здесь" и "сейчас", интеллектуально "там" и "раньше".
- У других МУМ другие формы безумия, Павел.
- Каждый сходит с ума по-своему, дорогой адмирал. Это относится не
только к людям, но и к машинам.
- Ваша мысль, Павел, открывает любопытную возможность восстановления
МУМ.
- Я предвижу другую возможность: все мы вскоре сойдем с
...Закладка в соц.сетях
