Жанр: Научная фантастика
Драма на Ниобее
...набухшие вены на руках и жилы на шее
казались жгутами, приставленными снаружи, а не выступающими
из-под кожи. Возле кровати возвышались аппараты для
кровообращения и дыхания, собственные органы Раздорина давно
перестали служить исправно. В открытое окно врывались запахи
деревьев и распускающихся цветов, на дворе творилась очередная
яркая и многошумная весна. Я потом часто думал: хорошо умирать
весной, ощущая тепло солнца и дыхание возрождающейся травы.
Именно так, по-своему радостно и красиво, совершалось это
скорбное событие — уход моего учителя в небытие. Для себя я
желаю такой же смерти.
Обессиленный телесно, сознание Раздорин сохранял до
последнего часа. И хоть голос его, прежде громкий и
категоричный, звучал уже не так сильно, но был по-прежнему ясен
и решителен. Старик с трудом шевелился на своей необъятной
кровати — он любил такие, как сам он посмеивался, "стадиончики
для спанья",- но разговаривал без большого усилия, и это,
видимо, скрашивало ему тяготы хвори: он всегда охотно говорил и
у него всегда было о чем говорить.
Раздорин глазами показал на стул рядом с кроватью и сказал:
— Садись. Знаю. Вижу. Перестрадал. Возродился.
— Десять лет все-таки,- сказал я.- Даже самого горького
горя на десять лет не хватит. Все стирается.
— Не клевещи на себя. Ты не из забывчивых. Знаю твою любовь
к Анне. Годы не сотрут такого несчастья. Да и не было у тебя
десяти лет на горе. Даже года не было.
Я лучше, чем кто-либо — все же любимый его учеиик,- знал,
как он любит поражать парадоксами. В древности из него вышел бы
незаурядный софист. Но этого парадокса я не понял. Он
усмехнулся.
— А ведь просто, Василий. Тебя спас твой труд. Та великая
цель, какую ты себе наметил. Не то что года, даже месяца на
уход в несчастье ты не имел. Раньше о пророках говорили: он
смертью смерть попрал. Ты попрал смерть жизнью. Эринния теперь
никому не грозит таинственной гибелью. Это подвиг, Василий.
— Это работа,- сказал я.- И не только моя. Всех нас, и
гораздо больше биологов и медиков, а не социологов. Я
организовывал их труд, только всего.
— Твоя,- повторил он и нахмурился. Слова давались ему
легче, чем даже легкое движение бровями или рукой. А он, как и
встарь, отстаивал любое свое утверждение — не затыкал рта
инакомыслящим, но требовал, чтобы против него подыскивали
только солидные возражения.- Ты не вносил предложения о
переименовании планетки? Эринния, богиня мщения, теперь ей не к
лицу.
— Не вносил и не внесу. Пусть остается Эриннией. Название
звучное. И лицо у планетки все еще мрачноватое.
— Тебя не переспорить, ты всегда был упрямый,сказал он с
удовлетворением. Ему нравилось, когда его убедительно
опровергали. В моем упрямстве он ощущал обоснованность — во
всяком случае, я старался, чтобы было так. Помолчав, он
спросил: — А теперь куда?
— Никуда. Отдыхаю.
— И долго намерен?
— Весь положенный по закону отпуск. Не меньше года.
— Осатанеешь от безделья. Буду тебя спасать. Бери
командировку на Ниобею. Я походатайствую. Туда не всякого
пошлют, а тебе разрешат.
И раньше встречи с Раздориным не проходили гладко. Он
поражал не только оригинальными суждениями, но еще больше
экстравагантными поступками. И, отправляясь к нему, больному, я
говорил себе, что если свидание будет с неожиданностями --
словесными и деловыми,- то болезнь не так уж и грозна,
выкарабкается. Болезнь была, из какой не выкарабкиваются, а в
неожиданности он ввергал по-прежнему. Я встал на дыбы, с
хладнокровием и вежливостью, конечно.
— А какого мне шута в Ниобее, учитель?
— На Ниобее не до шутовства, ты прав. Очень серьезное
местечко. Завтра поехать не сумеешь, а через недельку лети.
— Ни завтра, ни через недельку, ни вообще...
— Никаких вообще! А в частности и в особенности — ты!
Никто другой — это в частности, и лучше всех — в особенности.
Я правильно истолковал тебя?
Я расхохотался. Вероятно, это было не очень корректно --
хохотать у кровати умирающего. Корректность не принадлежала к
числу достоинств, чтимых Раздориным. Он улыбался одними
глазами. Он был уверен, что переубедит меня. И почему-то ему
было нужно, чтобы на Ниобею летел я, а не другой.
— Такое впечатление, учитель, что Ниобея вас задевает
больше всех ныне осваиваемых...
Он прервал меня:
— Больше! Интересуешься, почему? Подтверждает мою теорию
затухания. Так подтверждает, что лучших доказательств и не
желать. Ты помнишь эту теорию?
Еще бы не помнить ее! В свое время она породила много шума.
Именно шума, а не споров. О ней не дискутировали, о ней только
говорили — кто с улыбкой, кто с раздражением. Один из
уважаемых социологов, Иван Домрачев — да, тот самый, что
математически рассчитал пределы прогресса у популяций, живущих
одним инстинкттом, и безграничность совершенствования обществ,
использующих потенции разума,- поставил своему личному
компьютеру, названному человеческим именем "Сеня Малый", задачу
найти теорию развития, во всех отношениях и со всех сторон
максимально удаленную от канонов науки. И "Сеня Малый",
рассчитав ее самостоятельно, выдал точную концепцию Раздорина.
Оба были страшно довольны: социолог и академик Иван Домрачев --
что доказал полную ненаучность теории Раздорина; а
астросоциолог и астроадминистратор Теодор Раздорин — что ему
удалось создать такую во всех отношениях ненаучную науку.
Что до меня, то я никогда не считал теорию затухания столь
уж несовместимой с наукой. В ней было много здравых идей — во
всяком случае, там, где Раздорин не стремился блеснуть
оригинальностью. Суть ее, в общем, сводилась к тому, что
организованное общество чаще всего гибнет от благосостояния.
Жирок душит тело и иссушает душу — явление, замеченное уже
давно. Чрезмерное довольство порождает склероз, склероз
поражает инфарктами — эту узкую медицинскую истину Раздорин
распространил на любое общество и объявил социально-космическим
законом. И до него совершались попытки отождествить процессы,
происходящие в организме, с общественными процессами, особенной
оригинальности он, по-моему, здесь не продемонстрировал.
Правда, Раздорин добавлял, что величина губительного жирка у
разных обществ различна — одних отравляет и малое
благосостояние, другие выдерживают и роскошь.
Расширив свою горестную философию на человеческое общество,
Раздорин с азартом доказывал, что развитие техники привело к
такому благосостоянию, что люди разленились. Кое-где создали
строй, названный "обществом потребления", а потребление сверх
реальной нужды вызвало накопление не только телесной, но и
интеллектуальной вялости, потерю динамизма, притупление
духовных интересов. Общество потребления ожидала неизбежная
деградация. И лишь выход в безграничный космос спас людей от
предсказываемого для них Раздориным печального финала. Пока вся
Галактика не освоена человечеством, вещал Раздорин, и динамизма
хватит, и совершенствование будет все совершенствоваться — он
именно так косноязычно и высказывался. Галактика, говорил он,
область для приложения сил достаточно просторная, на миллион
лет хватит, а дальше не будем загадывать.
Вот такая была у него любопытная теория. И надо сказать, что
в своей практической деятельности астроадминистратора он
блестяще осуществлял этот провозглашенный им космический
динамизм. История освоения внесолнечных планет немыслима без
частого упоминания имени Теодора-Михаила Раздорина.
Все эти мысли возникали и толклись в моей голове, когда я,
сидя у постели, слушал его рассказ о Ниобее. Я плохо знал эту
планетку в системе Гармодия и Аристогитона, двух светил из
породы красных гигантов. Разумеется, я видел ее стереографии --
красивая, но своеобразной красотой: чудовищные вулканы, фонтаны
пламени и камней, непрерывно исторгаемых недрами, и роскошная
растительность. Ниобейским цветам и деревьям могли бы
позавидовать самые прекрасные парки Земли; зверей и рыб
практически нет; птицы редки. В общем, содружество ада с раем
— так охарактеризовал Ниобею сам Раздорин после первого
посещения. И в отличие от его социологических концепций, эту
оценку никто не опровергал.
А населяют Ниобею нибы — немногочисленное сообщество
гуманоидов, до того похожих на людей, что их можно было бы
счесть за одно из первобытных человеческих племен. О машинах
нибы понятия не имеют, орудия используют самые примитивные,
жалкое существование наполнено единственной заботой — выжить.
Первооткрыватели обнаружили у этого примитивного народа и
страшный обычай каннибализма — нибы поедают один другого.
Вместе с тем на Ниобее найдены и поразительные памятники
древней цивилизации — роскошные дворцы, величественные
скульптуры, яркие картины. Изучение памятников продолжается, но
уже ясно, что нынешние нибы так же далеки от того древнего
искусства, как питекантропы от творцов Парфенона. Естественный
вывод: на Ниобее некогда существовала развитая цивилизация, ее
представители вымерли или переселились на другие планеты, а
свою прародину оставили современным пещерным нибам.
Таковы были мои знания о планете, куда меня задумал
командировать Раздорин. А он все тем же ясным голосом, столь
странным у тяжелобольного, пункт за пунктом, факт за фактом
опровергал мои нетвердые знания.
— Вздор, Василий,- переселились на другие планеты!
Во-первых, на какие? В окрестностях Гармодия с Аристогитоном и
следов такого переселения не найти. Во-вторых, как? И намека на
машинную цивилизацию на Ниобее не было. Откуда же взять
звездолеты? Те древние поселенцы, творцы дворцов и картин, и
современные дикари — один народ, но на разной стадии развития.
— На разной стадии деградации, стало быть?
— Развития, Василий! Нет, до чего в ваши головы вбита идея
автоматического прогресса! Вот же живучее заблуждение! А ведь и
появилось недавно, два-три века назад. А до того понимали, что
развитие может вести вверх, но может и вниз. Его может и вовсе
не быть. Слышал об Экклезиасте? Умный был человек, хотя его,
возможно, вовсе и не было. Так он твердил со скорбью: "Нет
ничего нового под солнцем, и вечно возвращается ветер на круги
своя".
— Экклезиаста читал и сдавал в курсе истории...
— Вот-вот, сдавал и все сдал, ничего себе не оставив.
Теперь припоминать... Долго крутился ветер на ниобейских своих
кругах и ослабел. .Уверен, хороший поиск показал бы не только
прежнюю роскошь и современную нищету, но и закономерное падение
от роскоши до нищеты. Деградация как естественный процесс.
Только никто этим не занимался. И тебе поставлю другое задание.
— Повернуть общество нибов к прежнему благоденствию?
Превратить деградацию в прогресс?
— Напрасно смеешься! Нет, я не о прогрессе, это тебе не под
силу. Остановить падение. Они на краю. Вот-вот сверзятся в
пропасть.
— На Ниобее, я слышал, работают геологи, промышленные
партии. Соседство с могущественной цивилизацией благотворно для
отсталых народов.
— Когда благотворно, а когда губительно. Примеров в истории
Земли хватает. Беда Ниобеи в чем? Сказочно богата! Руды
стабильных сверхтяжелых элементов! На Земле их синтезируют
микрограммами, а на Ниобее — миллионы тонн. Освоение
ниобейских недр вызовет чуть ли не переворот в земной
технологии, общее мнение. Короче, не до аборигенов. А ты
разберись, Василий. Полети и разберись. Другим бы такого дела
не доверил. Тебе могу.
На какую-то минуту я отвлекся и перестал слушать. Все во мне
протестовало против новой командировки. Мне надо было отойти от
космоса. Я был по горло сыт Эриннией, вряд ли Ниобея лучше. Но
я сдержал рвущийся из груди отказ, не хотелось резким отпором
огорчать старика. Я промолчал и снова стал прислушиваться.
Раздорин уже не уговаривал, а давал деловые наставления:
— ...значит, Барнхауз. Этого бойся. Знаю, знаю, ты не из
трусливых. Но все же бойся, не трусливо, а разумно,
квалифицированно опасайся. Запомни: он из рода бизнесменов. Дед
— основатель компании "Унион-Космос", отец в первых
разведчиках на Ниобее, сын пошел в отца, но стремится превзойти
всех предков. Рост и фигура — средней руки медведь, столь же
лохмат и сто лошадиных сил в каждой руке! О деде говорили: пьет
с друзьями и тут же ими закусывает. Внук чем или кем
закусывает, не знаю, но допускаю наследственность. Совесть у
него безразмерная, так мне всегда казалось. Перед отлетом
посмотри его официальные отчеты: сложные произведения, в каждом
сказано и то, чего в нем не написано,надо вчитываться. И
говорит в такой же манере — сплошными подтекстами. Содействия
у него требуй, но настораживайся, если протянет руку непрошеной
помощи. В общем, неоднозначен. Векторным исчислением его не
определить, он многонаправлен, тут нужны тензоры. Впрочем, и ты
не лыком шит. Учти, он о тебе знает гораздо больше, чем ты о
нем, ты сегодня — полнометражная фигура, а он для Земли пока
что лишь эскиз растущего руководителя. Это у вас скажется.
— Много вы наговорили о нем,- сказал я со смехом.
— Мало. Он заслуживает большего. Добавлю: умеет быть
выгодным всем. Довел свою полезность до искусства. На Земле его
ценят и в Академии наук, и в промышленных министерствах — и за
дело ценят, он того стоит. Теперь о его главном помощнике
Джозефе Виккерсе. Из моих учеников, но не моей школы. Все у нас
были преданные. Он не столько преданный, сколько предающий,
таким мне он виделся еще в университете. И предал — пошел к
Барнхаузу, не прощу этого! Их взаимоотношения, Барнхауза и
Виккерса,- черт едет на дьяволе. Остальное — несущественно.
— Джозеф Виккерс, вы сказали? Не помню такого на курсе.
— Не можешь помнить. Он лет на двадцать моложе тебя. Теперь
уходи. Я устал. Готовься к отлету.
— Завтра приду. А насчет отлета — еще не решил.
— Полетишь. Сколько просить — уходи!
Он закрыл глаза, голос вдруг иссяк. Я с нежностью смотрел на
его похудевшее, измученное лицо. Он всегда был красив, мой
учитель, красив не внешней гармонией линий и красок лица, а
каким-то особым светом, излучаемым всем его существом. Тихо,
чтобы даже легким шумом шага не побеспокоить его, я удалился из
палаты.
На другой день я пришел в больницу, чтобы объявить твердое
решение: никуда не еду. И — для смягчения отказа — пообещать
быть с ним, пока он болен. Я знал, что мое присутствие для него
так же приятно и нужно, как его для меня.
Но говорить было не с кем. Знаменитый астронавт
Теодор-Михаил Раздорин ночью скончался. Врач, с сочувствием
глядя на меня, сказал:
— Умерший вспоминал вас. Просил передать, что уверен в вас.
Не знаю, как толковать эти слова.
— Зато я хорошо знаю,- ответил я и ушел.
Все было предельно ясно. Надо лететь на Ниобею.
4
Звездолет "Австралия" доставил меня на Галактическую Базу в
той же системе двойной звезды Гармодня и Аристогитона, к
которой принадлежала Ниобея. Только Ниобея была внутренней
планетой системы, а База расположилась на внешней, Платее,
унылом каменистом шарике, вряд ли много крупней земной Луны.
Здесь всего не хватало — света, тепла, гравитации, зелени,
воды,- в общем, местечко не для отдыха. Зато работы было на
всех с избытком, это я уже знал из отчетов Барнхауза.
Галактическая База на Платее с момента своего основания
являлась собственностью Объединенного правительства, но
возводила его по заказу государства компания "Унион-Космос".
Наставления Раздорина заставляли подозревать, что всем
известные традиции этой компании далеко еще не выведены на
Платее. И я бы жестоко солгал, сказав, что жду первого свидания
с Питером-Клодом Барнхаузом, потомком жестоких и умелых
дельцов, а ныне главным администратором Галактической Базы, с
безмятежным спокойствием. Я немного волновался, так это было.
Управление Базы размещалось в многоэтажном здании неподалеку
от ремонтных звездолетных заводов. В приемной Барнхауза меня
встретила женщина лет под тридцать, его секретарь Агнесса
Плавицкая. О ней мне на Земле по секрету сказали: "Ведьма,
каких на Брокене и на Лысой горе поискать. В бабы-яги по
возрасту пока не вышла, но к помелу присматривается загодя".
Если длинноногая, салатноглазая, быстрая блондинка и была
ведьмой, то незаурядно красивой ведьмой. И по этой одной
причине, не только по возрасту, она и не могла быть бабой-ягой,
на эту важную должность, я слышал, вербуют уродливых и
безобразных — это их профессиональное отличие. Меня прекрасная
Агнесса возненавидела, вероятно, еще до личного знакомства, а с
первым взглядом ненависть укрепилась. Я тоже не испытал
симпатии к изящному секретарю Барнхауза.
— Знаю. Вы астросоциолог Василий Штилике,- установила она,
не дожидаясь, пока я назову себя,- Приехали контролировать нашу
работу. Мы вас ждали. Посидите в приемной.
— А почему? — спросил я.- Мне бы хотелось пройти сразу к
Питеру Барнхаузу. Он сейчас так занят, что не может меня
принять?
— Питер-Клод Барнхауз всегда занят,- отчеканила она.- Но
сейчас его нет. Он на заводе, подготавливающем два планетолета
к полету. Один из планетолетов предназначен для вас. Питер-Клод
просит прощения, что опоздает.
Я присел. Она нахмурилась, давая понять, что я разглядываю
ее слишком бесцеремонно. Я не просто разглядывал, а изучал ее.
Она была ясна, как раскрытая страница книги. Даже на Земле в
праздники не наряжались так тщательно и умело, как эта женщина
на далекой, сугубо рабочей планетке. И, вдумываясь в ее лицо --
подкрашенные сжатые губы, холодный взгляд, тихо позвякивающие
при каждом движении сережки-колокольчики,- я безошибочно
чувствовал, что эта женщина совершенно лишена даже
инстинктивного кокетства, она не завлекала нарядом и
отработанной изящностью, а лишь подчеркивала ими какую-то
особую, высшую свою значительность. Кто бы ни был Питер-Клод
Барнхауз, думал я, и ему непросто общаться с такой, по всему,
непростой помощницей.
Я переоценил ее умение владеть собой. Она резко обернулась
ко мне.
— Что вы так вперились в меня, Василий? Пугаю?
— Немножко есть,- честно признался я.- Но не это главное.
Любуюсь.
— Не советую,- холодно отпарировала она.- Неинтересно и
бесцельно. Я слыхала, что женщины вам столь неприятны, что ни
одну не допускаете в свои экспедиции.
— Не всякому слуху верьте, Агнесса. Одну допустил, это была
моя жена. С тех пор, правда, стараюсь работать только с
мужчинами — не на Земле, естественно. А любовался я не вами, я
бы на это не осмелился, а вашими золотыми сережками. Никогда не
видал таких.
Она сняла одну из сережек и протянула мне.
— Теперь можете любоваться. Подарок моего бывшего мужа Жана
Матье. Надеюсь, это имя что-то говорит вам, Василий-Альберт?
Я не знаток искусства, но имя лучшего художника нашего
времени было ведомо и мне, я не раз знакомился с его картинами
на выставках и в музеях. Правда, я не знал, что Матье не только
живописец, но и ювелир. Сережка была необычайна: два золотых
колокольчика вставлены один в другой; меньший, с крохотным
язычком внутри, сам служил ударником для большего колокольчика.
Я покачал сережку. Оба колокольчика породили нежный, мелодичный
звук — чей-то приглушенный голосок печалился и тихо взывал.
— Понял,- сказал я, возвращая сережку.- Покинутый вами муж
оставил вам на память свой голос, вечно оплакивающий
расставание.
— Не поняли,- возразила она, прикрепляя сережку к мочке
уха.- Не я его покинула, а он меня. И поиздевался на прощание:
"Пусть голос сережки оплакивает твою потерю, ибо никогда ты не
найдешь человека, равного мне. Не сумела оценить, теперь
казнись".
— Он не страдал, по-видимому, самоуничижением?
— Все мужчины хвастливы. Гении, вроде Жана, особенно. А я
ношу эти сережки, чтобы они всегда звенели мне в ухо: "Ты
свободна, ты свободна, ты наконец восхитительно свободна!" Я
слышу шаги Питера-Клода, господин Штилике.
Я тоже услышал чьи-то шаги в коридоре. Они усиливались,
приближаясь, ноги не скользили, а тяжко били по паркету.
Барнхауз не просто передвигался, как все люди, а извещал о себе
громкими, как тревожный сигнал, шагами. Затем двери
распахнулись, и возник он сам. Не появился, не вошел, не
проскользнул, а возник, замер — огромный, лохматый,
длиннорукий — в проеме двери, как в раме, давая наглядеться на
свою фигуру и на широкое, краснощекое, распахнутое в улыбке
лицо. А голос был неожиданно для мощного роста тонковат и
скрипуч. Впоследствии, в минуты гнева, охватывавшего Барнхауза,
я слышал в его голосе такие режущие ноты, такие визги, как
будто он не говорил, а пилил дрова голосом, ставшим подобием
быстро вращающейся, но плохо смазанной пилы.
— Похож! — возгласил он на пороге.- Нет, до чего похож!
Коллега Штилике, хочу, но не умею выразить, как рад вас видеть!
Я пожал его руку — он надавил с нарочитой силой — и
поинтересовался:
— На кого я похож, Барнхауз?
— Как на кого? На себя, разумеется. На свои собственные
портреты, Штилике. Вон в моем кабинете два ваших стереообраза,
войдите и полюбуйтесь.
Все стены обширного кабинета Барнхауза были увешаны
стереографиями, картинами и схемами. Среди этой бездны
изображений я не скоро нашел бы себя, но Барнхауз показал, где
искать. Вряд ли я теперь походил на те давние изображения.
Барнхауз предложил мне сесть на диван и уселся в кресло,
придвинув его к дивану.
— Рад, очень рад вашему прилету, Штилике! — повторил он.-
Меня предупреждали о вас — огромные полномочия и прочее.
Уверен, что теперь программа промышленного освоения Ниобеи
получит новое ускорение. Люди вашего ранга прибывают не для
лицезрения и прогулок, а для поворотов и переворотов, это мы
понимаем.
— Для начала ограничусь лицезрением и прогулками,- ответил
я,- Хочу поближе познакомиться с Ниобеей и ее обитателями.
Барнхауз нарочито высоко приподнял лохматые брови.
— С геологами и горняками? Люди как люди, ничего
выдающегося. Или вас интересуют местные людоеды?
— Нибоеды, Барнхауз,- вежливо поправил я.- Именно они.
Сколько слышал на Земле, нибы людей не едят.
Он пренебрежительно фыркнул.
— Много знают на Земле о наших делах. Даже мои краткие
отчеты не прочитываются, а просматриваются. Только требования
на материалы досконально изучаются, чтобы обнаружить предлог
ужать или отказать в запросах. Нет, дорогой Штилике, нибы не
едят людей не от отсутствия аппетита. Просто никто из нас не
ходит там без оружия и в одиночку. Наше строжайшее правило: не
отражать нападение, а не допускать самой возможности напасть на
нас. Действует безотказно.
— Неплохое правило! Не хотите ли ознакомиться с моими
служебными документами?
Барнхауз хорошо владел собой, но по одному тому, что каждую
строчку моего командировочного предписания он перечитывал
дважды и трижды, я понимал, как он поражен, если не сказать --
ошарашен.
— Сильные бумаги,- сказал он, возвращая документы.- Правда,
не совсем то, на что я надеялся... И скорей, даже совсем не
то...
Я имел опыт общения с людьми типа Питера-Клода Барнхауза.
Они встречались мне не только на Ниобее.
— Будете возражать, Барнхауз? В случае несогласия
соблаговолите начертать мотивированный отказ. Вы правитель
этого уголка мира, и без вашего разрешения я тут не сумею
ступить и шага.
Барнхауз все же был не из тех, кого берут голыми руками. Он
ухмыльнулся мне прямо в лицо. И ухмылялся, и смеялся он очень
по-своему — не такой уж большой рот внезапно расширялся,
распахивался, разбегался по щекам до ушей, и разверзалась
краснонебая пропасть. Детей даже дружелюбные его улыбки должны
были пугать.
— Не рисуйте меня дурачком, Штилике. Я правитель, пока
прав. В смысле — пока мои действия признаются правильными. Я
не поклонник табели о рангах, но понимаю: вы — это вы, я --
это я. Шагайте без разрешения, куда поведут вас ноги. И
передайте Объединенному правительству Земли, что мятежника во
мне никогда не увидят.
— Я понимаю вас в том смысле...
— Именно в том, вы не ошиблись... Я отправлю вас на Ниобею
с первым же планетолетом. Кстати, он уже подготовлен. Я снабжу
вас всеми данными об этой планетке. Информация будет
исчерпывающей, можете мне поверить. Сейчас я познакомлю вас с
нашим космоэкспертом Джозефом-Генри Виккерсом, он недавно
вернулся с Ниобеи.
Он встал и подошел к столу. На рабочем пульте светили два
десятка разноцветных кнопок. Барнхауз нажал одну из них, и
спустя минуту в кабинете появился космоэксперт. Поглядев на
Джозефа-Генри Виккерса, я почувствовал, что в моей жизни
произошло важное событие. Теодор Раздорин слишком мало успел
сказать мне о нем. Я и понятия не имел, чем для меня обернется
знакомство с Джозефом, но сразу и безошибочно понял, что наши
жизненные пути, мой и этого человека, драматически пересеклись.
И пусть мне не говорят, что такое понимание возникло позже,-
дескать, я экстраполирую на прошлое то, что осозналось лишь
впоследствии. Я не знал своего будущего, не догадывался, какое
страшное будущее
...Закладка в соц.сетях
