Рассказы

Эдуард Скобелев
Рассказы:
Невинную душу отнять.
Николка и балаган.
Филиппыч.
Эдуард Мартинович Скобелев
Невинную душу отнять
"Скобелев Э. Пацаны купили остров: Повесть, рассказы": Юнацтва; Минск; 1989
ISBN 5-7880-0209-5
Аннотация
Рассказ посвящены самым насущным для юного читателя проблемам - экологическим и
нравственным.
Эдуард Мартинович Скобелев
Невинную душу отнять
Рассказ
С хрустом переломились сухие, промерзшие прутья лещины, скрипнул, слипаясь, еще не
устоявшийся ноябрьский снег - Лось торопился поскорее отыскать свою подругу и потому
терял осторожность.
Но, может, он совсем постарел и разучился скользить почти бесшумной тенью? Может,
виною тому предчувствие, что он теряет Лосиху навсегда?
Лось не нашел Лосиху на прежнем месте у опушки старого соснового леса,
сопрягавшегося с вырубленным участком, где было много сладкого и сочного подроста,
особенно березы и осины.
Лось хорошо знал этот участок, в летний безветренный зной охмелявший запахами
земляники, мхов и вереска, пушистых елок на взлобке, где встречались в изобилии маслята и
нежные моховики, ниже, за полосой хлипкого березняка, розовели россыпи иван-чая,
пламенели соцветья дикой гвоздики, ласкал глаз зверобой - приходи, ешь и лечись. И он
приходил вместе с Лосихой, жевал можжевельник, прочищая желудок, а спускаясь ближе к
лесному, прозрачному озеру даже и в пасмурные дни, искал и находил кусты черники,
голубики, у самой воды хрустел стеблями аира, тоже полезной пищи, когда загустевает слюна и
пропадает аппетит.
Лось был, конечно, уже стариком. Правда, еще крепким, даже могучим - он носил самые
ветвистые и тяжелые рога во всей округе, одним ударом которых пришиб как-то громадного
волка-пришлеца, резавшего оленей и вздумавшего напасть на Лосиху в ту пору, когда он еще
ухаживал за ней.
Год назад Лось крепко побил молодого соперника и разогнал еще троих ради красавицы
Лосихи, только-только вошедшей в брачный возраст. Ему, старику, не верилось, что еще
возможна такая радость и такое счастье, но Лосиха привязалась, почувствовав его опыт,
мудрость и добрый характер, обкатанный многими потерями и великим знанием. Эта молодая
Лосиха будила в нем интерес и энергию - она любила бродить по незнакомым местам, умела
чувствовать красоту. Напрягаясь всем телом и наставляя уши, она благоговейно смотрела на
реку, вечную плынь, над которой зыбился легкий туман, слушала грустное пение лесных птиц.
Она любила взбираться на песчаный холм и смотреть оттуда, как за лес опускалось солнце, и
воздух холоднел и уплотнялся, и звуки глохли, и все живое умиротворенно провожало эту
великую радость - солнце. Момент, когда оно опускалось, был священным - никто не пил
воду, никто не кормился, никто не охотился. Все понимали, что они равно ничтожны перед этой
могучей рекою тепла и света, и, если не подтвердят свое восхищение, светило может не
явиться, и ночь затянется, и это разрушит все течение жизни.
Лосиха отелилась в мае, когда распустилась черемуха.
И то ли из-за того, что был крупный теленок, то ли по какой другой причине, о которой не
знал старый Лось отец, но плод вышел на волю мертвым, и Лосиха с тех пор стала быстро
хиреть: в глазах пропал былой блеск, они налились темной тоской, шерсть на загривке
посветлела, подшерсток совсем поредел.
Иной раз целыми днями Лосиха лежала под елью или за кустами лещины, тяжело дыша и
перхая, и солнце было ей совсем не в радость - она стала избегать припека и ясного света.
Стоило немалого упорства заставить Лосиху встать, чтобы идти на водопой или на утреннюю
кормежку. И вот что приметил старый Лось: она стала предпочитать пить из ручья или из
болота, наотрез отказавшись даже подходить к реке, правда, обмелевшей, местами изгаженной
урчащими и воняющими за версту железными чудовищами, на которых туда-сюда сновали
суетливые люди. Да, конечно, изменился даже вкус воды, и старый Лось, любивший иногда
встретить тут солнце, малиновым гребешком прораставшее из-за дальнего леса или желтым,
рысьим глазом светившееся в плотном тумане, неожиданно приметил, что поредели ватаги
комаров и умолкли лягушки, любившие прежде попеть там, за кочками осоки в камышах, - их
предвечерние хоры навевали сонливость, благостность и какие-то неопределенные
воспоминания.
Появилась еще и другая причуда в поведении Лосихи: она стала избегать некоторых
привычных мест кормежки. В дни, когда Лосиха была особенно слабой, Лось звал ее на
рапсовое поле за рекою, по краям этого поля буйнели россыпи люпина-самосея. Лосиха не
только отказывалась, но вела себя так вызывающе и беспокойно, что старый Лось безропотно
покорялся, чтобы не отнимать последних сил у своей подруги.

Подозрение о какой-то страшной беде, постигшей лес и лесных жителей, а вместе с тем и
Лосиху, зародилось, когда Лось увидел на берегу реки дохлых вьюнов и небольшого сома, а в
ольшанике наткнулся на труп болотной совы. Вот тогда он вспомнил и о том, что аисты, две
семьи, жившие за лугом у реки, ближе к деревне, давно снялись с обжитых мест и улетели. Или
они тоже погибли?
Приметив за собой, что он тоже стал быстро уставать и часто испытывал боли в брюхе,
отец Лось решил уйти из этих гиблых мест, уйти навсегда, и Лосиха покорно последовала за
ним, хотя переходы давались ей с большим трудом.
Лось повел подругу в пущу на северо-запад, зная, что там спокойно, что, в случае чего,
всегда можно рассчитывать на кормушку. Правда, он никогда не унижался до того, чтобы есть
из чужих рук, - это было уделом бесшабашных косуль и оленей или потерявших гордость
зубров, но теперь речь шла о спасении хворой Лосихи. Она теряла силы, а бессилие всех делает
сговорчивыми.
Переходы были небольшими, но молодая Лосиха едва-едва осиливала их. Хуже всего, что
она почти ничего не ела, только воду пила все чаще и после водопоя становилась сонной и
равнодушной.
Она стала чувствительна ко всяким шумам и к людям испытывала то ли великий страх, то
ли какую-то брезгливость: не съела ни пучка овса, когда однажды им пришлось пересечь
возделанное поле.
Эта зима случилась ранней и холодной, но корма, конечно, повсюду хватало. Старый Лось
дважды приводил свою Лосиху к стогам сена, но она не тронула ни былинки, только
посмотрела ему в глаза и пошла прочь, помахивая коротким хвостом.
Вскоре ударили морозы. Лось почувствовал, что вот-вот сбросит свои рога, - он даже
желал поскорее освободиться от них, слишком тяжелых, затруднявших движение в чаще, где
стало сбиваться небольшое стадо: к ним присоединилась еще одна пара, давно знакомая ему, и
вовсе незнакомый лось с черной бородою, сломанным рогом и надорванным ухом.
Объединившись, было веселее переносить унылые серые дни и морозные, а то и
пуржливые ночи: как назло, по ночам целую неделю хлестал снежный заряд. Да и обороняться,
в случае чего, было удобней: к стаду редко приближались волки и коварные рыси, конечно, не
отваживались нападать. Впрочем, старый Лось и не помнил такого, чтобы рысь резала лося, а
вот молодые олени не раз платились за свою беспечность.
Ночами старый Лось располагался в снегу с наветренной стороны, прикрывая собою
Лосиху, или вовсе дремал, стоя подле нее.
А Лосихе становилось с каждым днем все хуже и хуже. Дыхание сделалось отрывистым,
бегать, как прежде, она уже не могла. Старый Лось, жалея подругу, иногда лизал ее нос и
волосатый подбородок, где от дыхания постоянно намерзали сосульки.
И пришел день, когда она не смогла встать со своей лежки. Сделала попытку, напружив
плечи и беловато-серые ноги, но в бессилии тотчас опустилась.
Старый Лось издал короткий, встревоженный рев - понял, что Лосиха умирает и умрет
непременно, если ей не оказать помощи. Он взял ее за ухо своими губами, потеребил. Она
ответила тусклым, безразличным взором.
"К людям!" - тотчас решил он.
Люди не вызывали у старого Лося большого доверия. Он давно убедился, что они
непостоянны, но все же они были могущественны, носили одежды, ездили на лошадях и
железных чудовищах, они владели стогами сена и солью, - они могли помочь. Более слабый
всегда верит в помощь более сильного.
Конечно, люди нередко убивали оленей, но лоси, хотя и относились к оленьему племени,
были более древнего рода, и люди должны были считаться с этим.
Лаская губами морду Лосихи, покусывая ее за ноги, старый Лось поднял свою подругу,
наконец, с ночной лежки. Не давая ей опомниться, тотчас повел к неблизкой деревеньке -
сотоварищи по зимовке молча проводили их сочувственными взорами.
Не рассчитал старый Лось: избрал кратчайший путь, а путь этот за грядой холмов,
поросших красноватым, звонким сосняком, преграждала канава шириной метра два и такой же
глубины. Лось перемахнул через нее без усилий, а Лосиха пошла по песчаному гребню канавы.
Получилось, что они не сократили, а удлинили свой путь. Возле проселочной дороги, по
которой проехали два синих железных чудища на огромных колесах, Лось с Лосихой
приостановились. Лось решил, что, пока Лосиха передохнет, он сделает небольшой круг, чтобы
вновь найти кратчайший до людского жилья путь - из-за канавы они взяли так далеко в
сторону, что ветер никаких других запахов, кроме обычных лесных, не приносил.
Когда Лось возвратился на прежнее место, Лосихи уже не было.
Куда она подевалась? Куда пошла?
Следы довели его до проселка и пропали, сбитые следами рубчатой резины, а запахи все
утонули в ошеломляющей вони жидкости, которой всегда пахли движущиеся железные
чудовища.
Куда было идти?
Между тем пространство начало сереть, мертветь, затихая перед сумерками.
"Пошла к людскому жилью, - решил Лось. - Куда же еще? Стало совсем плохо, и она
решилась..."
И он уверенно зашагал к поселью, ловя запахи широкими ноздрями и сортируя их: вот
запах грязных полевок, и под снегом продолжающих прожорливый промысел, вот запах
куропаток, затаившихся в кустах и еще медлящих с ночлегом, вот запах замшелого,
подслеповатого секача, угрюмым утюгом промчавшего где-то у дороги, вот запахи сосновых
шишек, вылущенных за день шустрым дятлом...

Лось уверенно перешел через огороды и стал приближаться к крайней, стоящей совсем на
отшибе избе.
Метров тридцать до человеческого жилья, скрытого яблонями и сиренью, еще оставалось,
а старый Лось, обмерев сердцем, уже все прочитал в струях воздуха. Может, всякий другой
зверь на его месте немедленно повернул бы обратно и унесся скачками в сизое, стынущее
пространство поля и дальше - в густой перелесок, но старый Лось преодолел страх. Что бы ни
было, он не мог покинуть Лосиху, зная, что с ней случилась беда.
Но как было поверить слишком уж жестокой правде?
Вот ее следы, - она пришла сюда с другой стороны, пришла сама, как и он, поверив, что
люди помогут, - зачем, зачем оба поверили в то, что отвергала их звериная подспудная
прапамять?
Повернув точно по следам своей подруги, Лось, прошуршав голыми ветвями яблонь,
вынырнул почти перед окнами дома, на грядках, где зеленые щетки клубники торчали из-под
снега.
"Лось! Лось!" - закричали испуганные голоса, трое плотных, как бревна, мужчин резво
вскочили, оторвавшись от своего дела, и отпрянули со страхом, один из них схватил
прислоненное к избе охотничье ружье и вскинул его трясущимися руками...
А дело было такое - страшное было дело, и старый Лось, остановившись как вкопанный,
все разом увидел, и слеза, огромная, как хрустальная луна, выкатилась из его глаз...
На истерзанном возней снегу, перемешанном уже с землею, лежало окровавленное,
разрубленное пополам тело Лосихи - торчал из ее серебристого брюха окровавленный по
рукоятку топор. Голова ее на короткой шее была мученически закинута назад, в открытых
глазах замер овал белого неба.
Было ясно, что они, эти плотные, как бревна, люди в телогрейках и треухах, провонявшие
жженым табаком и мерзкой водою, убили хворую Лосиху, когда она пришла просить о помощи.
Вероломство было столь огромно, что старый Лось тотчас отбросил всякую мысль о мести. Он
мог бы, если бы ничто не сдерживало его, расшвырять и даже забить насмерть этих убийц,
вообразивших из себя охотников только потому, что у них было оружие и, стало быть, перевес
силы. Но он слишком сознавал, как они жалки в своем преступлении и как несчастны, если не
понимают и никогда не поймут своего несчастья.
"Стре-ляй, па-ла!" - визгливо заорал один, закрываясь окровавленными руками.
Столбы огня ослепили старого Лося. Боли он не почувствовал - ноги подкосились сами
собой, и он рухнул на брюхо, продолжая в упор глядеть на своих истязателей. А они
расширившимися глазами на исковерканных гримасами лицах следили за его конвульсиями.
Тот, что выстрелил от угла хаты, сломав стволы, пытался перезарядить ружье, но руки не
слушались его...
Старый, многоопытный провидец Лось впервые в своей жизни плохо понимал то, что
произошло. Он чувствовал, что умирает, но не испытывал страха и даже считал, что после
смерти Лосихи, смерти, которую он ускорил, ему больше нечего делать на земле.
Он жалел Лосиху. И еще жалел этих незадачливых охотников, навечно осквернивших
двойным убийством свой дом, - неужели они не понимали, что всякая радость теперь навсегда
уйдет из этого дома? Уйдет от всех этих людей, стрелявших прежде всего в самих себя?
В самих себя - поймут они или не поймут, само течение жизни непременно докажет это,
потому что законы природы непреложны.
О, если бы старый Лось умел изъясняться человеческими словами! Пожалуй, тогда его
мысли приняли бы иной вид...
Как же слабы вы, могущественные люди, умеющие седлать железных драконов! И как
беспомощны перед хищной своей глупостью! Как не умеете видеть собственное сердце и
собственную душу! Как далеки голосам и чувствам взлелеявшей вас Матери-природы!
Плоды ваши несовершенны, потому что несовершенны вы сами. Вы тянетесь к тому, что
бесполезно, восхищаетесь тем, что бессмысленно, служите тому, что преступно. Вы всегда
искали и ищете того, кому можно приписать все свои слабости, перед кем можно покаяться в
тайных пороках, от кого можно получить согласие на все, что хотите. Как слаб, жалок и
несчастен придуманный вами бог! Этого не скроют ни храмы, воздвигнутые в его честь, ни
золото, из которого отливают его изображения, ни сонм жрецов, поющих ему от имени
правды...
Вы ищете бога, как мошенники ищут безопасного укрылища. Вам непременно нужен
кнут, погоняло, начальник, образ, а то, что подлинный образ совершенного здесь - перед
вами, - вы не хотите поверить, потому что, поверив, нужно действовать, а не молиться, жить, а
не рассуждать всуе о жизни, нужно, наконец, отвечать перед собою, а не искать исповедника,
отпускающего за мзду грехи.
Мы, животные, осознаем полное равенство между собой и еще то, что все мы дети одной
Матери, и потому нам нет нужды искать бога или пастыря. В той иерархической среде, в
которой, видимо, живет человек, лживая и рабская ответственность перед более сильным стала
главной, тогда как главной должна быть ответственность перед самим собой. Можно ублажать
тирана убийством его недруга - это будет ложью собственной жизни. Можно повиноваться
хозяину ради похвал его - и это будет ложью. Только тот, кто во всем ответит самому себе,
честно ответит и всему миру.

Лживой мудрости и лживым богам служили охотники, убившие меня с моею подругой, -
душа их невежественна и темна, она ничего не спрашивает у их сердца, и оттого сердце
пребывает в постоянном стеснении и страхе.
Да, мудрость - не рассуждение о мудрости, но совершенная жизнь в мире, признаваемом
за совершенный, постоянное ощущение совершенства своих возможностей. Посмотри, человек,
сколько вокруг живого света! Ты не ценишь его. Ты стенаешь о непроглядном мраке своей
души, будто кто иной виноват в том. Посмотри, сколько вокруг чистого воздуха, сколько
зеленых трав и злаков, сколько прекрасной, утоляющей жажду воды! Разве ты ценишь эти
блага? Разве не роешь каналы, не осушаешь болота, не загрязняешь реки? Но когда приходит
беда, ты мечтаешь о глотке воды больше, чем о куске хлеба, разве не так? Когда приходит беда,
ты вспоминаешь о воздухе, который отравляешь пожарами и запахами ядов своей скученной
жизни. Ты не ценишь то, что принадлежит всем в равной степени, но это самое бесценное и
самое святое. Мы, звери, сознаем это, а ты, быть может, еще только начинаешь толковать об
этом, не понимая, что истекает время твоего прозрения и нужны не слова, а новая мораль...
Понять другого - это служить всем. Когда живешь правильно, рассуждения излишни.
Даже память излишня, даже память, потому что позади оказывается то же, что и впереди...
Если бы старый Лось мог изъясняться скудным и бедным человеческим языком,
отражающим скудость и бедность чувств и связей, он бы, возможно, сказал еще и такое:
высшая мудрость не нуждается в словах, все слова мира тесны для подлинной мудрости, и
самые мудрые - камень, тропа, звезды... Убить из-за своей похоти глупее, чем не убить, и
взять лишнее - губительнее, чем не взять вовсе.
Люди жаждут владеть беспредельно и жить вечно. Они хотят жить за чертой своей
смерти - верх несправедливости и жестокости, ибо великое - не то, что остается, но то, что
продолжает, не то, что у всех на устах, но то, что у всех в сердце. Жаждать личного бессмертия
да еще подло ссылаться при этом на богов и природу - это перечеркивать великолепие
короткой жизни, где только слитность и кажущееся однообразие струй выражают общий
гениальный замысел течения. Поделите реку на части, и она умрет, поделите историю на куски,
и она превратится в мертвую лужу, никак не подобную океану бытия.
Вам приходится выбирать на каждом шагу - вы движетесь в лабиринте, который создали
сами. Но откуда такое высокомерие к тем, кто отверг лабиринт и сделал выбор раз и навсегда?
Отчего вы, люди, не цените, не умеете ценить то благо, которое даровано вам по
рождению? Отчего дерзко хотите большего и уповаете на продолжение жизни, хотя бы в
мысли, в картине, в славе, в накопленных богатствах, в злодействе? Вот ваше главное
заблуждение, вот оскорбительная темнота вашего сердца, в котором так мало бескорыстия и
благородства. Но что я глаголю глухим, что указываю перстом перед слепыми? Разве вы
согласитесь когда-либо, что вся мудрость уже высказана, все тайны открыты в явлениях
природы и мироздания, вот они - живые и осязаемые в живом мире, и всего-то и заботы,
чтобы благодарно принять их и жить ими, а не тщиться разорвать кольцо жизни и каждой доле
дать имя, внести его в словарь бессмысленного порой языка, по-разному называющего одно и
то же и одинаково определяющего противоположное. Ваш язык был костылем, который помог
вам научиться ходить. Так отбросьте теперь его прочь, если способны бегать, плавать и парить
в небесах жизни! Отбросить - не значит отказаться от него вовсе, а значит заговорить языком
самой природы. Не сильтесь назвать по имени каждую струю ветра - это игра беспомощных.
Я плачу от того, что люди присвоили себе право считать себя высшими и более совершенными
по отношению ко всему остальному миру, наполняющему природу, - как коварно они
обманули самих себя! Вы не выше, потому что природа зиждется на полном равенстве, вы
"ниже", пока упрямо не замечаете своего заблуждения. И только когда вы сравняетесь со всеми
прочими, вы сможете сравняться и между собою, но никак не прежде того, никак не прежде.
Но едва сравняетесь, всем вам и каждому в отдельности раскроется то, что понятно нам, а
для вас все еще великая загадка и мучительная тайна: для чего дана жизнь? А вот для чего: для
жизни, для вечности жизни, для гармоничного течения ее. Нет горя от смерти, но безмерно горе
от насилия, нет счастья от приобретения и удачи, но велико счастье от вольного следования
своему предназначению, нет радости от власти над красотою, но бесконечна радость от
созерцания ее свободного самораскрытия, нет жизни в безделии и неге, но необъятно
ощущение жизни в душе, побуждающей тело к каждодневному дерзанию. И вовсе излишне
силиться сострадать - надо лишь сознавать свое равенство и свое тождество: все беды - в нас
всех и все радости - в нас всех. Но сколь далека истина жизни от истины изреченного слова!

Однако же кто не мечтает воспарить, у того не растут крылья...
Люди все еще не умеют ходить, не шатаясь из стороны в сторону, как пьяные рабы. Они
поклоняются, мечтая разрушить храм своего поклонения, распинают ради того, чтобы лживо
каяться, не верят создавшей их Матери, ибо не могут увидеть ее лика.
Прильните к своей Матери, доверьтесь ей полностью, и вы освободитесь от жуткой
болезни одиночества и потерянности, которой страдает каждый. Чем ниже вы опуститесь в
стремлении сомкнуться с природой, тем выше подниметесь над собой, тем значительнее станет
каждый из вас сам по себе - ведь вам кажется, что все мы, животные, на одно лицо, все
подобны друг другу - зайцы, лоси, волки, лягушки. Но у каждого из нас свое неповторимое
лицо и своя неповторимая судьба. Когда вы осознаете это, вы, конечно же, иначе построите
свои связи с землей и с живыми тварями на ней, - они перестанут быть мишенью
непоследовательности и невежества, несовершенства и провалов морали.
Ради вас, не ради себя хочу понять, отчего так происходит, что безвинную душу лишают
жизни, на которую не имеют никакого права.
Трудно понять, невозможно понять. Одно же неоспоримо: пока люди враждебны к нам,
они враждебны и к себе. Не туда, не туда завели вас горлопаны и насильники, не туда затянули
шайки разбойников. Вы намучились в оглоблях, - труда боитесь. Так не труда, не труда
бойтесь, - оглобель!
Есть примета: чем больше впрок запасет белка, тем короче будет ее век. Размер
припасов - вот что меняет психологию. Кажется, чего тут особенного? Ан нет - не терпит
природа стремления к безопасности большей, нежели обладает сама. И наказывает беспощадно.
Домашние животные - вот у кого кабала. Но и они слишком мудры, чтобы восстать.
Богатство для тела и богатство для души - вещи разные. Человек пытается сопрячь,
соединить. Ничего не выходит. И не выйдет, пока он не умерит притязания, пока не признает,
что между землей и солнцем должен быть воздух. Вот он, предел, который удержит от гибели:
каждый должен носить в совести образ всего мира.
Вы, люди, превозносите свои раскаяния, дабы обелить преступления. Ищете покоя
совести. Покаяние и сопутствующая ему молитва - не вершины изобретательного ума, а
мерзкие компромиссы на пути развития или, точнее, освобождения совести. Нам, зверям, нет
надобности раскаиваться, поскольку мы не совершаем преступлений. Если я, к примеру,
сражаюсь за самку в брачный период, так ведь я не преследую цели убить другого самца -
хочу подтвердить свое право на продолжение рода. Если волк ловит и съедает зайца - это не
преступление, а потеря в борьбе за торжество всей жизни. Люди, я слышал, пытаются прикрыть
свой разбой ссылками на волка, поедающего зайца. Но сравнение вскрывает новую подлость
изворотливого, но недалекого ума, который не хочет удовлетвориться самым необходимым, во
всем ищет максимума.
Когда не хватает на всех, получить имеет право... не сильнейший, нет, не хитрейший, но
тот, кто более всего готов заботиться о продолжении общего рода, о продолжении общей
правды. Разве среди людей торжествует этот закон? Разве шайка ничтожеств, ничего общего не
имеющая с человечеством и его культурой, не объединяется ради торжества над всеми другими
людьми? Разве они не расхищают чужой труд и чужую радость, чужую мудрость и чужое
вдохновение?
Насилие среди бактерий, растений и животных служит общему круговороту жизни и
отбору все более совершенных особей. Насилие среди людей служит, как правило,
несправедливости: уничтожению самых одаренных, самых совестливых, самых честных.
Человеку неизвестно, что преступление - только тогда преступление, когда восстают
против Природы, уравновешивающей все силы и страсти в своей милости процветающей
жизни. Природа дает жизнь, свободу, возможность питать тело, плодиться и радоваться.
Преступники - кто встает на пути Природы, кто разрушает ее связи и установления. Человек
рожден голым и равным в своих естественных притязаниях. И если один гол, а другой одет -
это преступление. Если один сыт, а другой голоден - тоже преступление. Если один господин,
а другой раб - это преступление, которое делает бесконечной цепь преступлений.
Мы не делаем умышленного зла, но мы не отрицаем существование зла как такового. Это
дело несовершенного, это дыхание безобразного. Борьба ради совершенства - закон жизни.
Останься одно добро или одно зло, и жизнь тотчас же захирела бы и исчерпала самое себя, как
она исчерпалась бы, если бы установился кругом вечный и жаркий день.
Человек не понимает всей сложности понятий добра и зла. Его так и подмывает назвать
добром взятку своей разовой жертвы, а злом - всякое действие инакомыслящего. О, тут все
сложнее, намного сложнее, потому что проще. Так, смерть охраняет жизнь, но люди боятся
смерти, потому что чаще всего умирают от бессмысленного насилия, противного основам
жизни...
Когда туман и лед служат сохранению богатства воды - это одно. А если служат
уничтожению этого богатства? Думайте, думайте, все равно ничего не поймете, пока не усвоите
новых понятий, а они - в сердце...

В трудах и муках вы ищете в себе основы своей морали, я нахожу ее легко вне себя. Моя
мудрость - это моя мораль, разлитая по всему миру. Вы ищете ее, не зная, что она вокруг и
начинается с бескорыстия солнца, соединяющего воедино влагу и землю. В лучах солнца
содержится сила, знание и любовь одновременно, но что знает об этом человек? Умеет ли он
своими каждодневными действиями излучать силу, знание и любовь, как их излучают лес,
ручей, бобры, строящие запруду, даже волки, в лютую ночь отправляющиеся на промысел? Не
к себе любовь, не о себе знание, не только для себя силу?..
Жизнь и есть высшая суть. Она не нуждается в самопознании как самоцели, потому что до
нашего опыта отвечает всем истинам природы. Мы, звери, знаем, что есть добро и зло, но мы не
знаем, что можно обойтись без зла. У нас нет сомнений. Мы принимаем факт, тогда как человек
способен отрицать то, что видит, и то, что делает. Поведение человека определяет боль и страх
перед болью, весь бессловесный мир преисполнен радостью, это его стимул. Мы хотим радости
как справедливости. Человек хочет исполнения желаний, умиротворения, отсутствия боли и
страха, - какая бездна между нами!
Мы не знаем ни богатства, ни власти. Вас истязают богатство и власть. Да, у нас есть
вожаки, но у них нет ни особых имен, ни золотых шапок. Мы сражаемся только ради вечности
рода, мы защищаем чудо природы, а за что сражаются люди? Да, мы любим жизнь и пытаемся
сберечь ее. Но мы не боимся умереть, тогда как человека терзает страх за все. Как выродок, он
способен по прихоти отнимать жизнь у других и у себя самого, - это ли не предательство
Матери, нас создавшей, это ли не выражение неблагодарности к Ней, вечно скорбящей о нашем
несовершенстве?
Люди верят, когда чувствуют то же, что им внушают. Поэтому они ошибаются. Но мы
лишены (точнее: лишились) пустого многообразия интересов и ощущения трагического
несовершенства жизни и оттого не сомневаемся - наши чувства и вера совпадают. Отсюда
видно, как непросты задачи человека, - поневоле испытываешь к нему сострадание и жалость.
Стихия эгоизма создала неуправляемый мир. Люди пользуются моралью, не
оправдывающей себя с точки зрения жизни. Более того, повсюду несут свою мораль, разрушая
здание жизни, покоящееся совсем на иной морали. Если инстинкты уже не сигнализируют о
роковой опасности, это свидетельствует о том, что человек втащил и нас в погибающий мир.
А ведь все просто, когда справедливо. Из любой души, в которую заглядывают лучи
солнца, дыхание ветра и звуки струящихся вод, растет жизнь, и жизнь эта многообразна и
чудесна. В том все волшебство и великолепие мира, что он поселяется в каждой душе. И перед
истинной красотой мира немы и бессловесны скорее люди, нежели звери...
Мы тоже знаем, что смертны. Но у нас нет тревоги, потому что мы ничего не оставляем в
мире, мы все носим в душе, душа - все наше богатство. И мы уносим его с собой. Чего же нам
бояться?
Но полно, полно. Я слишком разговорился вашим игривым языком. Нет-нет, это неправда,
что без него невозможны понимание и размышление. Основа слова - образ, символ, связь. Но
разве нельзя объединить все символы в постижении самой реальной жизни? "Пища", "пень",
"далеко" - для меня это все осколки единого чувства жизни. Слова нужны тем, кто противится
законам жизни, кто путем сговора и заговора стремится утвердить свое могущество над
Природой, а кто ласково покоряется ей, как высшей правде, слова излишни. При великом горе
или при великой радости все бессловесны. Известно ли вам отчего?
Впрочем, я преувеличиваю, - я нисколько не хочу, чтобы человек уподобился зверю и
потерял свою особую речь, он должен только с тою же любовью прильнуть к миру иных
жизней. Может, с еще большей любовью, потому что его долги гораздо больше...
"Кто я такой?" - самый пустой вопрос. Он возникает в искаженной душе и ищет
искаженных ответов. Нельзя рвать корни, а это значит: от рождения и до смерти
культивировать в себе чувство причастности, общности. Ты - всякий - часть целого, которое
должно быть бессмертно.
Я слышал, что человек не уверен, что завтра непременно взойдет солнце. В этом его
несчастье. Могущественный человек не знает о другом могуществе, когда все известно, и
радостно, что все известно до такой степени, что всякий разговор об этом излишен.
Слышишь, как я посмеялся, а точнее, поплакал над тобою, человек? Ты спохватишься,
конечно, спохватишься, поймешь, что пока останется на свете хоть один несовершенный,
общий кислород жизни будет утекать через него в пучину смерти, как через адскую брешь. Ты
спохватишься, станешь искать разгадку и совет в моих словах, но не торопись, не юли перед
самим собой, не подмени покаянием понимания и прозрения, - ты сам способен найти верные
средства к своему спасению, - ведь и ты обласкан милостью нашей общей Матери. И
поскольку тебе дан разум, существующий не только в пустом, но и в великом слове, ты обязан
Матери гораздо более нас, отказавшихся от своего языка в волшебную пору простейшего
совершенства. Но без нас ты не исполнишь долга новой любви и новой жертвы.

Прильни же скорее к нашей общей Матери, услышь голоса, дотоле не услышанные тобою,
увидь муки, дотоле безразличные для тебя, осознай долги, прежде не касавшиеся тебя. Ты
сам - кругом, где тебя нет, и ты будешь вполне самим собой, когда станешь, наконец, жить в
каждом из нас, в каждой вещи, что была, есть и будет. Счастье - не подарок, не стечение
обстоятельств, не всеобщее благоденствие, это - способность жить мудро, счастье - не
удовольствия, а исполнение требований жизни...
Вот что, возможно, мы услыхали бы от старого Лося в сотую долю секунды, пока не
замутился и не пропал его разум. Но старый, смертельно раненный Лось не владел
человеческим языком, не был заговорен от пуль: все так же глядя перед собою незрячими уже
глазами, он завалился на бок, и горячая кровь побежала на снег, впитываясь в него.
"Бедная моя любимая Лосиха, - было его последним чувством. - Видишь, я не изменил
тебе, не побежал прочь..."
- Мяса-то сколь привалило самоходом, елки-моталки, сколь мяса - пуды! - завопил
голос, смятый и искаженный завистью и злодейством, казавшимися удачей и счастьем. - Чур,
рога - мне, шкуру - ему, а мясо, мясо - бери сам! Свадьба - пригодится. Пойдет за
первосортную телятину. Гульнем, мужики, рванем на всю гармонь, выпьем за новобрачных, за
твое здоровье, стрелок, за мир на земле и наше взаимное понимание, а?
- Не дурей, - сказал другой голос. - Видишь, он еще живой, скребет копытом. А как
встанет да врежет промеж твоих пучеглазых - в пятак?.. Стрельни-ка в ухо, слышь!..
Старый Лось уже не слыхал того нового, трусливого выстрела...

10

Эдуард Мартинович Скобелев: "Невинную душу отнять"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Эдуард Мартинович Скобелев
Николка и балаган
Аннотация
Рассказ посвящены самым насущным для юного читателя проблемам - экологическим и
нравственным.
Эдуард Мартинович Скобелев
Николка и балаган
Рассказ
- Смотри же, не потеряй карточки, - наказывала мать. - Выйдешь на площадь,
спросишь, где хлебный. Площадь знаешь? Где елку в прошлом году ставили, напротив
госпиталя. Ты поскорей, мне сегодня на завод надо пораньше...
Николка важно кивнул, деловито зажал в кулачок желтые квадратики на крупу и синие
пятирублевки. Выходя из дому, услыхал, как мать вновь принялась стирать белье:
шур-шур-шур - короткие, упрямые звуки, будто шинкуют кочан капусты.
Он миновал двор и забор, вдоль которого торчали сухие стебли полыни. У кучи золы, так
и не убранной с зимы, лениво пошагивали куры. Иные вяло купались: спасались от паразита.
Поодаль, беспокойно вытянув шею, стоял бесхвостый петух. Прямо перед ним щурился на
солнышке скуластый хозяйкин кот. И петух и куры были тоже хозяйкины: Николка с матерью
жил в чужом доме. Они вообще жили в чужих домах с тех пор, как эвакуировались из Гомеля.
Тротуары подсохли уже. Неугомонный весенний ветер отовсюду тащил запахи дров,
перекисшей капусты и керосина. Кричали, затеяв свалку, голодные воробьи. Небо было
синее-синее и очень высокое.
Николка глазел по сторонам, и необъяснимое волнение подступало к нему. С деньгами и
карточками он казался себе самостоятельным и взрослым, хотя был невелик ростом и учился в
первом классе.
На углу Слободской и Тимирязевской сидел безногий в матросском бушлате. Лицо калеки
было выщерблено ожогами. Русые волосы трепал ветер. В кепке, что лежала на земле, желтели
две или три монеты.
Николка остановился. Заприметив на бушлате орденскую звезду, полез за рублем,
давным-давно полученным от матери на кино. Положил рубль в кепку, старательно присыпал
его медяками - чтобы не снесло ветром.
- Куда идешь? - спросил безногий.
Торопясь и сбиваясь, Николка объяснил.
- А ты в цирке был?.. Вот и сбегай в цирк. Это здесь, за углом, - и протянул рубль
обратно.
Николка обиделся.
- У меня еще пять рублей.
- Дома ждут крупу, - сказал калека и отвернулся. - Бери, не серчай, после разживемся,
все проще будет...
Вокруг торопливо сновали люди, гремел незримый оркестр, вертелся пес с обрубленным
хвостом и виноватыми глазами: вероятно, потерял хозяина. Тут же две бабки продавали
семечки и петушков на палочках. Общее возбуждение сразу же передалось и Николке. Он
забегал в поисках кассы, горя нетерпением увидеть смешной, одноколесный велосипед и на нем
принцессу, которая улыбалась с афиши.
Дешевые билеты были распроданы, и Николке пришлось выложить целых три рубля.
"Последнее представление в сезоне", - припомнились слова рыжего клоуна, что зазывал
публику на спектакль с помоста перед входом. "Ведь последнее, и больше не будет. Лучше в
кино ни разу не пойду и на мороженое просить не стану".

Терзаясь от того, что истратил деньги без спросу, Николка уже не думал о прозрачном,
сладком леденце, который так и просился под язык. Но когда незнакомая девочка, отодвинув со
щек пестрый платок, засунула в рот петушка, всего целиком, Николка расстроился:
- Эх ты, нужно было пососать сначала гребешок!
Девочка посмотрела круглыми глазами и высокомерно шмыгнула носом. Николка хотел
сказать ей что-нибудь обидное, но тут ударил барабан, и звуки труб заполнили пространство
бродячего цирка: начался парад исполнителей.
Это было интересно, интересней, чем посидеть в кабине настоящей машины, подпрыгивая
на сиденье, крутя понарошку руль и дотрагиваясь до черного набалдашника переключателя
скоростей. Впереди шел обнаженный по пояс силач с алой лентой через плечо. В руках у него
были пудовые гири, а он подбрасывал их легко, будто резиновые мячи. За силачом семенил
худощавый дрессировщик с длиннющими, как у жука, усами. Дрессировщик тащил на веревке
белых собачек в синих трусиках. Потом прошлепал в огромных башмаках уже известный
Николке рыжий клоун с сизым носом. Клоун раскланивался и что-то кричал, вероятно,
смешное, потому что вокруг смеялись, и Николка смеялся, хотя слов не разбирал.
Номера следовали один за другим. Лаяли собачки, бегая на задних лапках, медведь катил
по кругу пустую бочку, скакал на лошади рыжий клоун, то и дело падая на поворотах под хохот
зрителей. Оркестр играл туш, пахло потом, семечками и опилками. Оглушенный, растерянный,
восхищенный, Николка сидел, боясь упустить, когда появится принцесса.
И вот она появилась - в прозрачном, как у Дюймовочки, наряде. Сделала несколько
кругов на колесе, и Николка почувствовал, что она необычайно красива. Золотые волосы
трепетали, как ленты, лицо было розовое и губы такие красные, будто на них наклеили
лепестки мака. Да, это была настоящая принцесса!..
А потом принцесса показывала фокусы: трясла носовым платком, складывала его
вчетверо и доставала из складок желтых пушистых цыплят; из пустой шляпы вытягивала
разноцветные шали; предлагала зрителям порвать фотографию, а затем показывала совершенно
целую - без малейших следов разрыва; брала в руки волшебную палочку и без ошибок
угадывала, у кого в кармане медные деньги...
Она могла все, и это нисколько не удивляло Николку.
По манежу бегали на ходулях, но Николка уже утратил интерес к цирковым трюкам, он
думал о принцессе-волшебнице. В его голове созрел целый план. Во-первых, палочка. Он
одолжит волшебную палочку и с ее помощью соберет всю медь, что потерялась на улицах. Себе
он возьмет только три рубля, а остальное отдаст безногому матросу. Нет, он возьмет еще денег
на петушка. Нет, на двух петушков: одного для себя, другого для Варежки, младшей сестрички
Вари.
А еще? А еще нужно попросить починить ботинки. Он принесет и свои, и Варежкины, и
мамины, принцесса произнесет заклинание, и они станут как новенькие. Даже сапожник не
может сделать из старого новое, а принцесса может.
И еще - и это главнее главного - пусть скажет, где его отец...
Вот уже два года, как матери сообщили, что Николай Иванович Берендеев пропал без
вести. Соседка твердит, что погиб на фронте, а мать не верит, и Николка тоже не верит, потому
что Николай Иванович Берендеев - его отец. Может, фашисты поранили отца, и хотя война
кончилась, он лежит в госпитале и не знает, куда написать. Пропасть он не может, никак не
может, потому что человек не иголка.
Пусть скажет, где отец...
Представление давно окончилось, зрители давно разошлись, и какие-то люди принялись
разбирать трибуны. Они отдирали и отколачивали доски, орудуя молотками, а Николка
терпеливо стоял у служебного входа.
Наконец спросили, кого он ждет. Николка объяснил, что ему нужна тетенька, которая
ездила на одноколесном велосипеде и показывала фокусы. Он побоялся назвать ее принцессой,
потому что спросивший был обыкновенным рабочим и к чудесам, конечно, не имел никакого
отношения. Рабочий усмехнулся, провел Николку в темный коридор и сказал: "Жди тут, она
выйдет".
Николка ждал, и время тянулось очень медленно. Он представил, как вернется домой без
крупы, как мать рассердится и станет кричать, что ей нечем кормить его и Варежку, а он, не
говоря ни слова, поставит перед ней новые ботинки и еще спросит: "А хочешь знать, где папа?"
Она удивится и заплачет, а он...
Но тут из комнаты вышла женщина в шинели:
- Кого-нибудь ждешь, малыш?
- Тетю, которая показывала фокусы. Волшебницу.
- Вот как? - женщина улыбнулась и, подталкивая, вывела Николку во двор.
Огненный закат рассыпал по двору косые, резкие тени. Повсюду лежали большие ящики.
Тощая лошадь, пофыркивая, собирала с земли остатки сена.
- Это я показывала фокусы.
Николка недоверчиво посмотрел на женщину: ни розового лица, ни красных губ, а
башмаки истоптанные и облезлые.
- Это была я, - повторила женщина и подмигнула Николке. - Не узнаешь?

- Не-е, - Николка нахмурился и спрятал руки в карманы.
Женщина пожала плечами и пошла прочь. Быстрой, решительной походкой. Цлик-цлок,
цлик-цлок - застучали подметки.
Николка постоял-постоял и вдруг, сам того не ожидая, побежал за женщиной. "Надо
слово, - догадался он. - Заветное слово. Без него волшебства не бывает..."
Но он не знал, какое слово надо сказать принцессе, и оттого по щекам неудержимо
катились слезы. "Все равно вспомню, - спотыкаясь, шептал он, - все равно!.."

4

Эдуард Мартинович Скобелев: "Николка и балаган"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Эдуард Мартинович Скобелев
Филиппыч
Аннотация
Рассказ посвящены самым насущным для юного читателя проблемам - экологическим и
нравственным.
Эдуард Мартинович Скобелев
Филиппыч
Рассказ
Филиппыч высок ростом и худощав. Ходит прямо, той редкой походкой, что скрывает
годы и выделяет в толпе.
Вот и сейчас он шагает по аллее парка, энергичный и строгий, с пронзительным взглядом
маленьких, близко посаженных глаз, и не обращает внимания на старичков и старушек,
исправно совершающих моционы. Филиппыч презирает их за неожиданно пробудившуюся,
слезливую любовь к собакам, тягу к пересудам, к жалобам на здоровье, к пространным
повестям о снах, стулах и диетах. Эгоизм бездеятельной старости претит ему, в отчаянных
заботах о гибнущем организме подозревает он оскорбительное, предательское и мелкое. "Чему
быть, того не миновать", - покашливая и хмурясь, говорит он, когда знакомые, случайно узнав
о его недугах, советуют "испытанные средства".
Он помогает по хозяйству сыну, с которым живет: ходит в магазин и на базар, заботится о
внуке Петьке, выбивает ковры, чинит домашнюю технику, ремонтирует потолки и стены, -
короче, хлопочет день-деньской и при этом ухитряется оставаться аккуратным и подтянутым.
Филиппыч привык командовать, но делает это незаметно и даже изящно: никто не
обижается на него, никто не упрекает в своеволии или упрямстве. И сын, инженер городской
электростанции, и сноха, завуч десятилетки, ни в чем ему не перечат: то ли соглашаются с ним
всерьез, то ли понимают бесполезность возражений. Но скорее всего им просто невыгодно
спорить со стариком: они редко бывают дома и зависят от его услуг.
Само собой сложилось, что с мнением Филиппыча считаются и посторонние. Даже Миша,
дворник, известный буян и брандохлыст, не поносил и не объегоривал разве только одного
Филиппыча. И это кое-что значит: как всякий аристократ духа, не сыскавший себе достойных
занятий, Миша в людях разбирается лучше, чем ищейка в запахах...
В парке, куда забрел Филиппыч в поисках пятилетнего Петьки, уже сумрачно.
По-вечернему грустно скрипит снег, лицо обжигает взявшийся вовсю мороз. В соснах,
подступающих к аллее, на все лады перекликается воронье: готовится к ночлегу. Филиппыч
жалеет зимующую птицу. Он не перестает удивляться, как это в лютую стужу, да еще при
пустом желудке, пернатые комочки ухитряются не заледенеть, устоять вопреки всем напастям.
Он представляет, будто птицы сидят на общей ветке, тесно прижавшись друг к другу, и
именно эта сплоченность перед неведомой судьбою спасает от отчаяния и страха. Конечно,
утро найдет под деревьями немало остывших, бездыханных тел, но большинство вытянет
пронзительную ночь и с рассветом полетит, спасаясь от бескормицы, к городской свалке.
Разбившись на небольшие отряды, птицы будут без роздыху шнырять по дорогам и дворам,
отчаянно сражаясь за нелегкое право встретить теплое солнце, увидеть мягкую зелень,
услышать лепет народившихся птенцов. Зимующим бойцам нужна не просто жизнь, им
необходима победа, и ради нее они без слез и причитаний пожертвуют в мороз и голод
тысячами собратьев; они не помянут павших, не поставят памятников, разве прокричат в
сумерках, перед сном, волнующую и дерзкую песнь самоутверждения...
Наконец Петька обнаружен: с ватагою сорванцов он штурмует снежную крепость,
слепленную старшеклассниками у самого выхода из парка. Филиппыч долго наблюдает за
внуком, прежде чем велит ему идти домой.
- Почему не взяли крепость?
- У них там снежков полным-полно, а у нас мало, - оправдывается Петька. Он тяжело
дышит, и шапка надета задом наперед. Щеки пылают: в нем жива еще отвага.
- Правильно, - соглашается Филиппыч. - Завтра возьми картонный ящик и, перед тем
как атаковать, наделай побольше снежков. Ящик подтащи поближе к крепости, тогда они
головы не подымут.
- Не подымут! - восхищается Петька. - Дед-деда, а давай сейчас попробуем?
- Сейчас поздно, ужинать пора. Да и устал ты. Чтобы метко бросать снежки, надо
хорошенько выспаться. И кроме того, нужно придумать военную хитрость: без этого крепостей
не берут.
- А какую хитрость?
- Сам думай, - усмехается Филиппыч.

- Знаю, - с ходу импровизирует Петька. - Надо поставить дымовую завесу...
Мальчик придумывает разные планы штурма крепости, нисколько не заботясь,
осуществимы они или нет. Филиппычу приходится обстоятельно разбирать каждый план.
Военные советы проходят у них в бурных спорах: Петька знает и про Суворова, и про
Ганнибала, и про Чуйкова, в армии которого сражался сам Филиппыч. Петька ловит все на лету,
а порассказать Филиппычу есть о чем: служено-переслужено двадцать семь календарных лет...
Больше всех про жизнь Филиппыча известно Петьке. Петька знает все в деталях, но не
рассказывает об этом ни матери, ни отцу: чувствует, им неинтересно. Он понимает, что им
неинтересны и его будни, а потому делится только с дедом. Дед умеет выслушать, не задавая
лишних вопросов, во всем откроет неведомый смысл. Он не осудит, не поругает, но Петька сам
поймет, что было плохого, и постарается не допускать ошибки.
Иногда Петька расспрашивает о своей бабке, жене Филиппыча, погибшей в авиационной
катастрофе. Ему хочется знать как можно больше, ведь она тоже воевала - перевязывала
раненых. Но дед почему-то больше вспоминает про то, какой она была до войны. По нему
выходит, что даже Василиса Прекрасная не годилась бы ей в подметки. Лично он, Петька, на
этот счет иного мнения, хотя и допускает, что фотография, какую бережет дед, очень
неудачная.
Вместе с внуком Филиппыч смотрит кинофильмы и читает книги о войне. Война для
него - особый период жизни. На фронте он встретил и потерял друзей, на фронте прошла его
первая и последняя любовь, на фронте он приобрел мудрость, какую потом не поколебали ни
годы, ни события. Все было в жизни. Были победы, после которых осталось чувство
несмываемого позора. Были поражения, какие вспоминаются как самые блестящие триумфы...
Когда Петька еще сосал грудь и не реагировал на слова, к Филиппычу наезжал из
соседнего поселка усатый человек. Они подолгу сидели рядом, пили чай и ни о чем не
говорили, только, расставаясь, целовались, будто виделись в последний раз. Усатый всегда
плакал, а Филиппыч не плакал, но после проводов неделю, а то и больше ходил совершенно
молчаливый. Много позже, когда усатый помер, Петька узнал, что звали его Петр Ануфриевич
Степанов. Был он ефрейтором в роте, которой командовал Филиппыч. В 1943 году близ
Понырей роту смяли немецкие танки. Целые сутки не затихал бой. В живых остались только
Филиппыч да Степанов. И то Филиппыч был тяжело ранен в грудь, а Степанова вообще вначале
положили на телегу с мертвецами.
- Вот, Петька, какой ценой отстояли мы Родину, - говорит, вспоминая про это,
Филиппыч. - Жизней не щадили, жалко, что жизнь там осталась и воскресить ее нет никакой
силы...
Непонятные вздохи Филиппыча сочувствия у Петьки не вызывают. Впрочем, не вызывают
сочувствия и у других. У отца, например.
- Подумаешь "герой"! Каждое поколение по-своему исполняет свой долг, - говорит
отец, когда Филиппыч слишком упирает на свои заслуги.
- Долг осознать надо, - задумчиво возражает дед. - Для себя - это не долг, а для
других у многих теперь - кишка тонка! Своего счастья люди не знают...
Петька недоумевает, о каком счастье говорит дед, но подозревает, о наградах: у деда два
ордена и целых семь медалей.
Петька гордится дедом. Одного не понимает: отчего не каждый уважает деда, если он
такой орденоносный. Ну, вот хотя бы этот прошлогодний случай.
Ездили они за земляникой. На поляне у березовой рощи набрали целых три стакана
душистой ягоды. Потом по-походному обедали, запивая чаем из термоса. А потом дед вырезал
свистульку, и Петька насвистывал сколько хотел. До остановки автобуса идти было далеко,
сели у дороги - подождать попутной машины. Не заметили, как подошли какие-то парни.
Увидели корзинку с земляникой: "Ты пенсионер, тебе делать нечего, пособирай еще. А нам на
свадьбу надо. Все подарок невесте". Дед им сказал: "Если б попросили, поделился, а раз
утащить вздумали, не получите!" Но они схватили корзинку и убежали. Дедушка смолчал, а он,
Петька, заплакал. Ягоды не было жалко ни капельки, честное слово. Было жалко дедушку. Но
дедушка будто бы и не расстроился:
- И чего плачешь? Думаешь, все такие? Это же бессовестные люди. Совесть потеряли и
теперь, как звери: разве зверей научишь чему-нибудь путному?..
Правильно объяснил, конечно; звери не понимают, когда им говорят, но он, Петька,
заревел еще пуще. Стало страшно: потеряешь совесть и уж тогда ни за что не поймешь
человеческого слова...
Так и жил Филиппыч, и день ото дня дороже и ближе становился ему Петька. И не только
потому, что отдавал он внуку все силы, доверял сокровенное, но и потому, что видел: падают
семена в благодатную почву. Петька быстро постигал, что справедливо и что несправедливо, а
если разобраться, открытие справедливости и есть главное в человеке.
Так и жил Филиппыч, и дни бежали быстро и незаметно. Пришла пора отдавать Петьку в
подготовительный класс, и вдруг обнаружилось, что мальчик болен полиомиелитом. Болезнь
усложнялась, занемог от переживаний и сам старик. Однако сумел все же выхлопотать для
внука путевку в специальный санаторий, и это оценили даже родители.

Больного Петьку повезла в Крым мать. Суетливая и непредусмотрительная, как все,
привыкшие к постоянной опеке, она простудила в дороге сына. А может, он подхватил
вирусный грипп: как раз тогда свирепствовала гонконгская зараза. Поднялась температура,
Петька потерял сознание. Пришлось сойти на ближайшей станции. Пока устраивались,
потеряли время. Не приходя в сознание, Петька умер...
Все непоправимое случается быстро.
После похорон Филиппыч неделю не вставал с постели. Лежал, отвернувшись к стене, и
все молчал. Буквально на глазах превратился в замогильного старца, поседел как лунь.
Он не появлялся теперь ни во дворе, ни в магазине, ни в парке, где все напоминало о
Петьке. По двору пошел слух, что Филиппыч рехнулся. Однако сторониться его не стали,
напротив, пытались подбить на разговор, чтобы доподлинно проверить, точно ли спятил с ума
этот гордец. Но Филиппыч остался неприступен: в беседы не пускался и на вопросы не отвечал.
Впрочем, общее любопытство от этого только увеличивалось.
Однажды, получив пенсию, Филиппыч подошел к парку. Остановившись, долго смотрел,
как входили и выходили люди, и вдруг решительно направился по аллее - руки за спину, губы
плотно сжаты.
Не прошло и минуты, как окликнул тонкий голосок:
- Пожалуйте к шалашу, Захар Филиппович! Что это вы в наш парк так долго не
наведывались? - сидят на скамеечке в ряд четыре бабуси, все в шерстяных платках, все с
шустрыми глазами, и "просеивают" прохожих.
Поклонился Филиппыч и только шаг ускорил. Свернул на боковую тропку: зелени
побольше, а народу поменьше. Выискал скамеечку, где не раз сиживал с внуком, слушая птиц.
Едва приноровился сесть, из кустов голова:
- Наше вам с кисточкой, Захар Филиппыч! Как здоровьице?..
Не раз примечал Филиппыч, как любопытны лягушки. Какую бы осторожность ни
соблюсти, подходя к пруду, одна или две непременно выплывут из мутных вод, чтобы
рассмотреть непрошеного гостя. Так и этот Матрешкин, бывший работник прокуратуры. В
зеленом френче, хотя к армии сроду никакого отношения не имел, он удивительно похож на
земноводное. И сморщенный такой же, и такая же приплюснутая мордочка, полная досужего
любопытства.
- Говорят, с головой у вас не в порядке?
- У кого в таком возрасте в порядке? - глухо отвечает Филиппыч. - Вот моя поседела,
а у вас плешь...
Хмыкнув, Матрешкин исчезает. Филиппыча это даже веселит: будто швырнул в пруд
камнем...
- Распускают слух, - сообщает Филиппычу дворник Миша. - Что вы... маненько
того, - Миша крутит пальцем у виска. - Языки бы поотрубать. Аршинными стали, разопрели
от трудового безделья...
После доверительной беседы с Мишей Филиппыч регулярно наведывается в парк. Сядет в
сторонке и книжки читает, все те книжки, какие прежде Петьке читал. Но чаще, закрыв глаза,
вспоминает. Вспоминает внука таким живым, что вся печальная история представляется злой
выдумкой. Вот явится добрая фея, разрушит колдовство, и опять перед Филиппычем
предстанет добрый, доверчивый мальчик.
Вспоминается и далекое прошлое. Впрочем, для кого далекое, а для него лично -
вчерашний день. Может, даже сегодняшний, потому что будущее определяется уже давно не
тем, что есть, а тем, что было. Под конец жизни события смещаются и, пожалуй, именно тогда
и находят себе положенное место в личной судьбе. Потому что жизнь, если на нее смотреть с
конца, а не с начала, вовсе отрицает примитивную логику: в ней вытекает не одно из другого, а
все вместе из ничего или ничто из всего разом...
Это случилось в первый месяц войны. Батальон, с которым отходил Филиппыч, не раз
переходил в контратаки. Сорвиголовы были ребята, с такими хоть к черту в пекло. Но они
отступали. Отступали, потому что отступление было общим, потому что в наступление тогда
еще не верили и всерьез о наступательных операциях не говорили.
Вместе с казахом Надыровым Филиппыча послали в разведку. Закрыть глаза, и вот она
как на ладони - разбитая железнодорожная станция в полуденный зной. Пыль, беспощадная
бурая пыль, пропитавшая насквозь все на свете. Разведка была успешной, они уже
возвращались, когда стали свидетелями неравного боя: немцы обнаружили в одном из домов
нескольких красноармейцев. Откуда они взялись, сказать трудно: всякое могло приключиться в
неразберихе тех горьких недель...
Притаившись в развалинах подземного склада, Филиппыч и Надыров видят, как немцы, не
стреляя, обходят красное кирпичное здание. Их более десятка. Колотится сердце: Филиппыч
впервые вот так близко видит врагов.
Немцы стягивают кольцо. Подбираются ближе и ближе. Кажется, теперь смельчакам
неминуемая крышка. Но тут из нижних окон бьет пулемет. Гитлеровцам приходится залечь за
кучей мусора. Два неподвижных тела в грязно-зеленых кителях - плата за первую атаку.
Немцы могли бы забросать наших гранатами, но этого не делают: хотят взять живьем.
Совсем близко от Филиппыча рослый унтер выкрикивает команды: солдаты, прижимаясь к
земле, снова ползут к зданию. Филиппыч хорошо видит лицо унтера - продолговатое, смуглое,
даже красивое, но красивое по-чужому: неприятно красивое. На унтере погоны с белым кантом
и темная каска. Рукава подвернуты. В здоровенных ручищах автомат кажется игрушечным.

А наши почти не стреляют. Видимо, на исходе патроны. Немцы смелеют, один из них
подымается и быстро-быстро бежит к подъезду. Выстрел - немец, как бы споткнувшись,
падает на булыжник. Он громко стонет, и унтер, сочувствуя ему, разражается бранью.
Филиппыч понимает: теперь пощады не будет.
Крики раненого осаживают немецких солдат, они стали гораздо осторожнее: унтер по
нескольку раз повторяет приказания. Но хитрости безуспешны: в самый последний момент
немцев вновь встречает сильный огонь. Филиппыч догадывается о том, что еще не доходит до
самоуверенного унтера: кто-то из наших понимает немецкие команды.
Между тем крики усиливаются: раненный в живот, умирая, страдает нестерпимо.
Вероятно, он умоляет своих пристрелить его, потому что унтер, глядя на него, морщится и
матерится... И тут происходит нечто необычное. Настолько необычное, что немцы в первый
момент теряются. Теряется и Филиппыч: скованный неожиданным ощущением обреченности,
он бессознательно и тупо наблюдает за тем, что происходит.
Из подъезда, прыгая на одной ножке, как ни в чем не бывало, появляется крошечная
девочка, почти ребенок. С голубым бантиком на редких волосиках, в белом платьице.
Душераздирающе кричит раненый, а девочка не обращает на него ни малейшего внимания.
Наклонилась, выковыривает из земли кусок битого посудного стекла.
"Ненормальная? - проносится в голове Филиппыча. - Зачем они выпустили девочку?.."
"Ударим, командир?" - шепчет над ухом Надыров.
"Нам нельзя! - шипит Филиппыч, не отрывая взгляда от щели, и ловит себя на мысли,
что надо было бы ударить. Конечно, тех, в здании, раз, два и обчелся, а немцев полным-полно.
Дай сигнал, еще столько же прибежит. Так что обнаружить себя - верная гибель, утрата
нужных штабу сведений. - Нельзя нам, понимаешь?"
Казах что-то говорит по-своему. Пойди разберись: возмущается Филиппычем или
немцами...
Между тем крики раненого обрываются. На время устанавливается жуткая тишина.
Девочка, обогнув брошенный беженцами комод, натыкается на убитого. Смотрит на него,
замечает кровь. Видимо, догадывается о чем-то. Круто повернувшись, бежит в подъезд.
Останавливается. Беспомощно смотрит по сторонам. Унтер окликает ее: "Ду, мэдхэн!" -
никакой реакции.
"Глухой ребенок, - шепчет Надыров. - Что они там надумали?.."
Подстегиваемые унтером, немцы возобновляют приступ. Они торопятся. Один из них
проник через окно. Двое других врываются в подъезд. Остальных унтер не пускает: чует подвох
в поведении окруженных. И он не ошибается: мощный взрыв сотрясает землю и все вокруг
исчезает в густом облаке из пыли, огня и камня. Проходят секунды, и Филиппыч видит, что дом
развалился и осел, засыпав не только защитников, но и немцев.
Ребенок, сбитый камнем или воздушной волной, лежит на земле лицом вниз. Унтер
переворачивает девочку, убеждается, что она мертва.
Осмотрев развалины, немцы уходят. Филиппыч и Надыров дожидаются ночи. Лишь по
пути к своим Филиппыч нарушает тягостное молчание: "Погибли бы тоже и задание не
выполнили". Надыров ничего не отвечает, только напряженно сопит, и от этого сопения
Филиппыча бросает то в жар, то в холод...
Старик плохо помнит лицо Надырова, но лицо девочки и поныне как перед глазами.
Правда, в целом, без деталей. Разве что бледность. "А нос? Какой у нее был нос?.." И тут с
памятью творится неладное, будто наваждение. На тщедушном тельце в белом платьице
вырастает голова Петьки. Петька смотрит озабоченно, с испугом.
Видение повторяется, и до Филиппыча доходит тайный смысл: потерей Петьки наказан
Филиппыч за безвинную гибель глухонемой...
"Ни одна ошибка, ни одна слабость не проходит бесследно, - казнит себя старик, - ни
одно злое деяние не остается без последствий. Жизнь тычет в нос заблуждениями, и время тут
ни при чем..."
Терзается Филиппыч. А если разобраться, напрасно устраивает себе "голгофу": дай бог
каждому пройти войну так, как он. И в штыковые контратаки ходил, и танками не раз утюжен
был, и в артобстрел заживо заваливало, и при переправах тонул, не выпуская из рук оружия...
Не кричат по вечерам голодные птицы, не сбиваются в безумные стаи: тепло и пищи
вокруг предостаточно припасено цветущей землей. Но каждый вечер согнутая фигура
Филиппыча неизменно маячит в пустеющем парке. Вдали играет оркестр: звуки приплывают,
утомленные большим расстоянием. А на аллеях заводит песни неугомонное комариное племя.
Дали окутываются в лиловую дымку, деревья сливаются воедино, словно у леса слипаются
глаза. Городские шумы все глуше и все отчетливей. Прохладный ветерок проходит степенно и
неторопливо, как сторож. И чудится Филиппычу, что все сон: вся жизнь - затянувшийся сон, и
не понять, что действительно было, а что присочинилось значительно позднее. Что
приключилось вчера, а что совершилось годы тому назад. Все устроено так таинственно и так
непостижимо, что он, Филиппыч, может разом видеть и себя - молодым, сильным, - и
Петьку, грустно глядящим на деда перед роковым отъездом, и сына своего, Петькиного отца, -
грудным и несмышленым, а рядом - жену-покойницу, такую ласковую и такую заботливую...

Что люди знают друг о друге? Много ли им ведомо из того, что на чужом сердце?..
Росистым утром, вскинув голову, шагает по улице высокий и худой старик в военной
форме. Динькают медали, поблескивают ордена. Редкие прохожие с любопытством
присматриваются к седому человеку со взором, высматривающим нечто далеко впереди. Иные
усмехаются старческим причудам, другие, подогадливей, видят в парадном марше последний
вызов судьбе, третьи впопыхах соображают, не праздник ли... И никто не догадывается, что
сегодня - годовщина Петькиной смерти...

6

Эдуард Мартинович Скобелев: "Филиппыч"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Закладка в соц.сетях