Жанр: Научная фантастика
Катастрофа
...знал, не отдавая в этом себе отчета, что
вспышка означает конец. Единственная мысль, необыкновенно медленно
проползшая по опустевшим ячейкам моего сознания, была длинной, как колонна
из ста тысяч крыс: "Н-е-у-ж-е-л-и?.."
В представлениях каждого из нас укоренилось, что апокалипсис должен
быть в некоторой степени даже торжественным. То, что произошло, было
заурядным, как всякая смерть...
Но эта мысль явилась через много-много часов полной прострации -
вероятно, я что-то делал, но больше лежал, раздавленное насекомое, ни о чем
не сожалея, ни о чем не беспокоясь, не представляя масштабов бедствия,
разразившегося над Атенаитой или надо всем миром...
В тот момент, наверно, все чувствовали себя так, как если бы их заживо
вывернули наизнанку - требухой наружу. Я вспоминаю лишь приблизительно свое
самочувствие - кажется, я пережил то, что способен пережить человек,
очнувшийся от летаргии в своем гробу, глубоко под землей, - удар неодолимой
обреченности. Вспышка страха должна была бы убить меня тотчас, если бы я
способен был переживать страх, я задыхался, не ощущая, что задыхаюсь...
В самый момент вспышки все пространство наполнилось каким-то шорохом,
ужасающим, вибрирующим звуком. Никто еще не кричал, ничто не ломалось, не
рассыпалось, не плавилось, не опрокидывалось, не занималось огнем, - звук
исходил из-под земли, точнее, от каждого предмета, попавшего в океан
убийственных лучей. Белые, искореженные тела там, у отвесных скал, замерли,
вытянулись и, я полагаю, испарились, потому что внезапно пропали,
замутившись, точно парок над котлом...
Кажется, я бросился обратно в здание, из которого вышел. Как я
оказался у порога, не помню. Я был слеп от огня, брошенного мне в глаза, я
был беспомощен и жалок - муха в бурлящем кипятке...
В кромешном мраке, пронизанном всепотрясающим гулом или рокотом
преисподней и обжигающим запахом неостановимой беды, сравнить который не с
чем, я инстинктивно полз вперед. Кто-то перелез через меня, кто-то наступил
мне на голову. Я потерял сознание, а очнувшись, увидел, что все надо мной
вспыхнуло, будто облитое бензином. Кажется, кричали люди, много людей -
слитный крик слился с треском огня. Послышался звон стекла. Каменная стена
легко поднялась в воздух и рухнула, рассыпавшись на мелкие части. Какие-то
багровые предметы и люди вылетели сквозь лопнувшие окна, и все задернулось
наглухо клубами пыли или дыма. Я дышал текучим огнем, и все во мне было
сплошным ожогом, и кровь испарялась, не успев вытечь. Я был выброшен из
коридора чудовищным ураганом. И вот звук, который я давно уже слышал в
себе, настиг меня извне. Колонны коридора разошлись, и монолит сводчатого
потолка медленно обрушился вниз, накрыв копошившиеся тела. Огромная плита,
пылавшая огнем, торцом угодила в череп темнокожего - в лицо мне прыскнули
мозги и кровь. Лестница, по которой я полз, обрушилась вниз, я ухватился за
чьи-то ноги. Кто-то камнем шибанул меня по шее, чтобы я отцепился. Я упал
на что-то мягкое, все еще шевелившееся подо мною. Я кричал? Может быть, но
я не слышал своих воплей в том урагане звуков, в том грохоте, треске и
свисте, который несся со всех сторон. Я сам и все, кто, подобно мне,
возможно, оставался еще живым, сошли с ума. Это несомненно, потому что
сошла с ума действительность, и никакой разум не был в состоянии постичь
совершающееся, - какая логика была во всем этом?..
Я ни о чем не думал, я горел заживо, задыхаясь в раскаленном дыму.
Меня ничто не удивляло, даже горящие факелом люди, у которых разинутый рот
был шире головы. Отныне все они, все вообще люди не имели ко мне ни
малейшего отношения: вспышка света уничтожила все связи цивилизации,
означив новую эру полной и неодолимой обособленности.
Цветущая земля, некогда, еще совсем недавно одарявшая человека
благодатью жизни, воды и воздуха, покоя и пищи, сулившая надежду и любовь,
была обращена в костер - вокруг горело даже то, что не должно было гореть
по всем естественным законам. Стало быть, и они были отменены...
Куда подевалась Луийя, меня, разумеется, не трогало. Я даже и не
вспомнил ни о ней, ни об убежище, ни о том, что у Луийи был ключ от
убежища. Она, конечно, не воспользовалась ключом. В такие минуты нельзя
совершить ни одного осмысленного действия - она бы не сообразила открыть
двери, даже держа в руках ключ.
К тому же я своими глазами видел, как рухнула стена, устойчивость
которой, вероятно, гарантировали инженеры, строившие убежище. Что, вообще,
могли рассчитать эти инженеры, заставлявшие нормальный ум моделировать
ненормальную ситуацию? Ненормальное не способен вообразить нормальный, и
если я пытаюсь свидетельствовать о своих ощущениях, то я же и говорю: не
верьте мне, все не так было! В том, что совершалось вокруг, не было
последовательности, и мои мысли - это уже новые мысли по поводу тех, что
погибли, разорванные в клочья, не способные облечься даже в жалкую шкуру
доисторических слов. Те, как крик, растаяли в космосе. Слишком о многом
возможно сказать лишь криком... Или полным молчанием...
Боялся ли я? Испытывал ли страх? Трудно ответить. Испытывает страх
существо, осознающее себя, - я себя не осознавал. Я был ничто. И самое
страшное, может быть, было то, хотя я и не думал об этом тогда, - что
мгновенно исчезли все обязательства, удерживающие человека в определенных
рамках, - мы называли их культурой. Не стало ни права, ни долга, ни
времени, ни друга, ни желания, ни возможности. В эти минуты-годы,
последовавшие после ядерного взрыва, я оставался более одиноким, нежели
тот, кто замерзал в арктических льдах за тысячи километров от жилья...
Вообще-то была ночь. Но кругом пылал слепящий, термитный огонь. И
люди, которые обрушились вместе со мной, неуклюжие, как тараканы,
оглушенные дустом, карабкались в истерике в обнажившуюся дыру - в
канализационную трубу...
Пить ужасно хотелось мне. Я высох в клочок газеты, я подыхал от жажды
- это не фразеологический оборот. За стакан воды я совершил бы любое
преступление. Да и не могло быть преступления посреди того, какое
совершилось.
Еще дымились на мне лохмотья...
Женщина, у которой были до плеч раздроблены руки, пыталась влезть в
трубу, извиваясь червем, но что-то впереди мешало ей. Я рывком - за лодыжки
- выхватил женщину из трубы и полез сам. Кто-то, корчась в агонии,
преградил мне путь. Я ударил его головой о бетон и полез по трубе, ощущая
прохладу, - я искал воду. Вскоре труба кончилась - я уперся в ее слепой
конец. Ощупал его без отчаяния, не задаваясь вопросом, куда делись люди,
которые вползли в трубу прежде меня. И пополз раком, упираясь головой в
верхнюю стенку трубы. Вдруг моя голова распрямилась. Без удивления я
обнаружил, что надо мной колодец. Нащупывая во тьме железные скобы, я
поднялся наверх, - это было совсем невысоко, метра два всего лишь, но я
совершенно выбился из сил и, свалившись возле колодца, тупо отдыхал. Может
быть, лежал без сознания...
Чья-то рука потыкалась в меня, проверяя, мертвый я или еще живой.
- В сторону, - сказал хриплый голос...
Нет, это мне почудилось все - с голосом: разве я уже не был раздавлен?
Но я отполз в сторону, натыкаясь на тела. Возможно, на мертвые. Возможно,
на живые. Тут, в слепой каменной кишке, их собралось, наверно, больше
десятка. Я не слышал ни плача, ни разговора. Кто был жив, был невменяем. Я
тоже переживал шоковое состояние.
- Кто там еще?..
Я был уверен, что это галлюцинация. Но голос повторился. Все тот же
голос. Напомнил о Луийе. Я не сразу понял, что это ее голос. И когда понял,
нисколько не обрадовался и не опечалился. Мне все равно было.
- Пить, - сказал я, - пить. Воды...
- Вы?
Это была Луийя.
- Ползите за мной, - сказала она у самого моего лица.
Она поползла. Я - за ней, подолгу отдыхая после каждого метра. Я
задыхался. Я не понимал, зачем я ползу, зачем меня мучат. Когда мне
пришлось взбираться на лестницу, ступенька за ступенькой, и силы мои
кончились, а она торопила, я твердо решил ее убить. Я ненавидел ее, как
никого прежде. Но у меня не было оружия, а тьма не позволяла ударить ее
безошибочно - по голове.
Я затаился, рассчитывая, что она станет нашаривать меня, - тогда я
расквитаюсь. За что? Она меня злила, и этого было вполне достаточно...
Луийя не подползала, не звала, не протягивала руки. Постепенно ярость
сменилась во мне отчаянием и страхом. Я не представлял, где нахожусь, я был
уверен, что Луийя скончалась и обещанная вода достанется кому-то другому...
И вот я вновь услыхал голос. Оказалось, Луийя заснула. Я тотчас решил,
что убью ее потом, и попросил пить, сказав, что больше не в состоянии
проползти ни шага. Я именно так выразился - "проползти". "Идти" - это был
другой словарь, из жизни, которая окончилась навсегда. Что началось, я не
представлял, но что прежнее окончилось, это было очевидно настолько, что не
требовало размышлений...
- Надо ползти, - сказала Луийя. - Другого не дано...
О чем она? Издевается, сволочь... Я нащупал чей-то туфель, - кажется,
туфель, - и с силой швырнул его на голос. Я хотел, чтобы туфель взорвался и
убил женщину на месте.
"В каждом туфле нужно было держать воду. В каблуке помещать
резервуарчик с прохладной водой..."
- Врешь, сука. Убей меня на месте. Взорви...
Луийя долго молчала. Потом зашептала. Почти в ухо.
- Не спрашивайте ничего, тут посторонние...
Вот оно что - она кого-то боялась!.. Почему боялась?..
И тут я вспомнил, что где-то впереди кладовые с водой и пищей.
Представилось, что я выпил бутылочку "Лёвенброй" или "Гольденстар" и сел к
телевизору - посмотреть программу новостей. Открыл окно, впуская немного
свежего воздуха. Привычное желание потрясло меня: неужто это счастье было
возможно - наверняка выпить бутылку пива? Развалиться в мягком кресле перед
цветным экраном? Раскрыть настежь окно в собственной квартире?..
Я заплакал. Кажется, заплакал. Но, понятно, без слез. Впервые за все
время после того, как я увидел вспыхнувшее небо, захотелось узнать, что
случилось в мире, всеобщая ракетно-ядерная война или локальная атака с
применением ядерного оружия? Или что-нибудь еще?..
Но это желание тотчас отступило перед другим, более значительным, и
забылось. Запотевшая светло-коричневая бутылка с горлом в золотой фольге не
давала мне покоя. Сухой язык не помещался во рту. Резь в животе была
нестерпимой.
- Так и быть, - сказал я в темноту, - только не торопи слишком...
И мы опять поползли по ступенькам. Теперь уже, настороженный, в
какой-то момент я расслышал, что кто-то ползет следом - сопит и хрипит и
временами сдавленно кашляет...
Сначала это отвлекало меня. А потом я обо всем позабыл. Сделал попытку
встать на ноги, опираясь о стену, но сильное головокружение вынудило меня
лечь на пол и отдыхать. Саднили колени, до кости стертые наждаком бетонного
пола...
Продолжив путь, я наткнулся на громоздкий труп мужчины, разрубленный
топором или тесаком: я угодил локтем в распоротый живот. Но не содрогнулся,
даже не испытал брезгливости.
Перебравшись через труп, подумал о том, что человека убили здесь, в
бетонном коридоре. Надеясь найти воду, я ощупал карманы убитого. Нашел
небольшой пистолет. Спрятал его к себе. Хотел проверить еще задние брючные
карманы. Примерился, чтобы завалить мертвое тело, и тут моя рука коснулась
чьей-то чужой руки, живой и осторожной...
Ужас охватил меня. В одно мгновение обрисовалась вся ситуация: здесь,
во тьме, затаились злодеи, - они поджидают того, кто владеет ключом от
убежища...
Вот когда я испугался! Я испугался, что мне не достанется ни глотка
воды, - другие выпьют всю воду. Пожалуй, я вовсе не думал о смерти как
таковой, но все же я не собирался подставлять брюхо колбасному ножу -
сказывались прежние предрассудки. И потом - вода. Охлаждающая и
успокаивающая нутро. Вода - самое драгоценное, что есть и может быть на
свете...
В страхе и злобе я решил громко назвать себя - чтобы отозвался тот,
кто знал об убежище, но не имел шансов попасть туда, не завладев ключом. Я
готов был пригласить этого человека в компаньоны. Разумеется, нисколько не
сомневаясь, что имею на то право...
Я было уже раскрыл рот, когда оглушило сомнение: а если караулит не
один человек? если целая банда?
Я отверг допущение, убежденный, что со времени взрыва прошло всего
лишь несколько часов. Я не знал, что ошибаюсь почти на двое суток...
Нужно было предупредить Луийю. Или она о чем-то догадывалась? Или
что-то знала, если вела себя так осторожно, ни словом не обмолвилась об
убежище?..
А может, ее уже убили?
Не было сил позвать Луийю - я высох, я весь высох, и от суши горло
сжимали спазмы. Подохнуть, поскорее подохнуть уже хотел я...
Темнота, темнота, пронизанная ненавистью, сводила меня с ума. Я
пошевелиться не мог и холодел молча... Не только на руках и коленях, - во
многих местах у меня была содрана кожа. Как я терпел боль? Как вообще
оставался жить, если каждый вздох давался мне с таким усилием, будто я
отжимался от пола? Спазмы, проклятые спазмы! Видимо, легкие сварились
наполовину от горячего дыма. К тому же, я не сразу почувствовал это,
коридор, пробитый в толще скал, был наполнен удушливым смрадом. Какой-то
гарью или ядовитым газом. Временами я чуял роковой гул земли, пол и стены
коридора сотрясались, и где-то с треском ломались пласты камня. Временами
что-то рушилось. И если бы не безразличие, которое наплывало на меня
непобедимыми волнами, я бы мог подумать, что где-то неподалеку происходит
извержение вулкана.
Чего я не слыхал, так это людских голосов. Голос Луийи был
единственным, и когда она молчала, я обмирал от страха. Но это было скорее
воспоминание, нежели чувство.
И еще жажда губила меня - зудело тело, словно напрочь лишенное крови и
лимфы. Сердце колотилось в бешеном ритме, но своего веса я не ощущал
нисколько. Вместо веса усталость давила меня. Кажется, так...
Луийя, считая, что я опять в полной прострации, вернулась ко мне.
- Раздробило ступню... Надо поторопиться.
Я сказал:
- Кто-то ползет следом.
- Знаю.
- Давай его убьем.
- Ползите за мной.
Мне стало ясно, что и она хочет развязки. Нас, конечно, убьют, едва
узнают, что у Луийи ключ. Пусть убьют, только не теперь, а когда мы вволю
попьем воды...
И тут я вдруг спохватился: а если у нее нет ключа? Если она его
потеряла и не помнит и нас оставят подыхать, а не прикончат, как прикончили
грузного мужчину, распоров ему до кишок брюхо?
- Луийя, - закричал я, - у тебя есть ключ?
Крика не получилось - жалкий хрип вырвался из моей сухой глотки. И все
же Луийю, видимо, ошеломило мое предательство. Она долго молчала, и я
уверен, ее ответа с нетерпением ожидало несколько негодяев, таившихся по
сторонам коридора.
- Его нет, он там, - наконец сказала она...
Она не договорила - послышалась возня, сдавленное рычание, удары и -
долгий вопль ужаса...
Еще кого-то убили в темноте. Враги? Соперники? Временные компаньоны?..
Вперед, вперед! Метра через два я настиг Луийю, и мы, не сговариваясь,
ползли еще очень долго.
По-скотски умирать в темноте я все-таки не хотел. Мне нужна была вода.
Стакан. Два. Ведро. И потом - я видеть хотел своего убийцу...
- Уже близко, - прошептала Луийя. - Надо отдохнуть перед этим...
"Перед этим" - это могло быть только воплем агонии. А впрочем -
почему? В наших руках был ключ к воде. Какое они право имели, эти
негодяи?..
Я терял сознание или засыпал. Прошел час или десять - я не знал, не
мог знать. Кажется, я слышал, будто мимо прокрались какие-то типы, кто-то
шепотом спросил: "Где же они?" Я допускал, что привиделось во сне, потом
паниковал, потом впал в ярость и готов был перебить всех, кто прятался в
коридорах...
Если бы у меня были силы!..
Очнулась Луийя. "Пора, - сказала она. - Больше тянуть нет смысла...
Найти замок и открыть придется вам, мне не подняться с пола..."
Наощупь добрались до рельсов: над нами простиралось тело убежища.
Коротко посовещались в последний раз.
Луийя, Луийя раздражала меня: обмякнуть у цели? Когда ее помощь была
всего нужнее? Конечно, с раздробленной ступней Луийе приходилось нелегко.
"А разве мне было легко? С какой стати я должен был брать на себя больше,
чем она?.."
Луийя плакала. Отдавая ключ на цепочке, шептала: "Зачем это теперь,
зачем?.."
- Теперь заткнись, - оборвал я. И без ее слов было невыносимо! "Зачем?
Напиться вволю - разве этого мало?.."
Громадная сигара убежища, как я помнил, делилась на секции: через два
с половиной - три метра по корпусу проходил широкий стальной пояс. Примерно
в середине постройки в поясе было овальное углубление - гнездо для кодового
ключа...
Луийя не подавала признаков жизни. Ну, и что? Какое мне было до нее
дело? Меня заботила только проклятая замочная скважина.
Я поднялся во весь рост, уперся руками в холодный и гладкий корпус
убежища. Голова кружилась, ноги подкашивались. Я был уверен, что не могу
стоять прямо. Дышать по-прежнему было очень трудно...
Я совершенно выбился из сил, ощупывая пядь за пядью первый попавшийся
пояс. Мне постоянно мерещилась овальная впадина. Неожиданно я решил, что,
отдохнув, осмотрю еще только один пояс. "Если богу угодно, - загадал я, -
то я открою люк, а если не угодно, пусть подохну..."
Готовясь осмотреть второй пояс, я хватился ключа, забыв, что повесил
его, как и Луийя, на шею. Я нащупал в кармане пистолет, и - радость
шевельнулась во мне. "Значит, я могу сам оборвать свою жизнь, выстрелив
себе в рот. Более того, могу убить двух-трех мерзавцев. Если пожелаю..."
Я плохо владею оружием, познания мои в этой области ничтожны.
Удивительно, но я ни на секунду не усомнился в том, что пистолет заряжен и
готов к бою. Впрочем, если бы усомнился, в темноте я все равно не смог бы
ничего проверить.
Снова поднявшись на ноги, я зашарил по стальной полосе.
Бог не пожелал моей погибели - я нащупал то, что искал! Тотчас же я
вставил ключ - беспечно, вовсе упустив из виду, что за мною следят.
Люк открылся примерно в метре справа от меня, метрах в трех от того
места, где на бетонном полу лежала Луийя.
Повторяю, я ни о чем не думал, кроме как о воде, - иных желаний или
надежд у меня не было...
Откинулась створка, развернулась лесенка, повиснув на гибких
перильцах. Синий сигнальный свет хлынул в затопленное долгой темнотой
пространство.
То, что произошло в следующие секунды, я наблюдал как бы со стороны, и
мои действия были скорее всего неосознанными.
Когда открылся люк и свет ударил в темноту, я увидел двух мужчин,
изготовившихся к нападению на меня. Они ожидали в нескольких шагах от люка,
и у одного в руках сверкнула широкая полицейская сабля.
Щурясь от света, оба негодяя тотчас бросились к трапу. Были это
меланезийцы или белые, я не запомнил: синий свет искажает черты. К тому же
совсем иное поглотило мое внимание: мужчина с саблей, вскочивший на трап
первым, вдруг обернулся и рубанул по голове своего товарища. Тот, обливаясь
кровью и что-то бормоча, падая, ухватил своего убийцу за ноги. Тот
попытался рывком сбросить раненого и, поскольку это не удалось, обрушил на
него еще один свирепый удар, снеся тяжелой саблей все лицо.
В этот момент я выступил из тени и выстрелил в упор из пистолета...
Я ожидал оглушительного звука и крови бандита, посягнувшего на чужое
убежище, - к выводу, что никакого права уже не существует, я пришел
позднее.
Раздался негромкий хлопок, светящийся пузырь надулся и лопнул у дула
пистолета. Негодяй выронил саблю и повалился с трапа на бетонные плиты
пола.
Мой пистолет оказался газовым, но тем не менее достаточно эффективным.
Но прежде чем упал мужчина с саблей, кто-то, вынырнув из темноты,
прошмыгнул по трапу в убежище.
Может быть, я бы и разглядел, кто это, но меня отвлекла внезапно
ожившая Луийя. Оборванная и страшная, с распущенными волосами. Она пыталась
заползти на ступеньки трапа, но, видимо, у нее не хватило сил. Я перешагнул
через нее. Позади меня уже слышались отчаянные голоса - целая орава
негодяев устремилась к свету. Вскочив в люк, я запнулся о распростертое
тело, повалился на пол, ударился плечом о металлическую стойку и потерял
сознание...
О том, что произошло после этого, я узнал позднее от Гортензии, - это
она первой юркнула в убежище. Когда я споткнулся и упал, она, услыхав рев
обреченных, перед которыми внезапно отворились двери рая, вскочила на ноги
и нажала на кнопку под светящимся у люка табло: "Закрыть люк".
Конструкторы убежища кое-как представляли, что потребует аварийная
ситуация. Скоростная система открытия и закрытия люка все решила: створка
стремительно поползла в брюхо убежища, висевшая на ступеньках Луийя была
вброшена внутрь, сильно ударилась и тоже впала в беспамятство. Люди,
добравшиеся до люка, хватались руками за створку в надежде удержать ее или
воплями отчаяния пробудить сострадание в тех, кому посчастливилось
забраться внутрь. Напрасно! Мощный механизм действовал наверняка. Острыми
краями, как штампом, створка отхватила три или четыре руки и легко
разрезала лом, всунутый в щель.
Прежний ужас безнадежности и мрака накрыл кучку еще живых мертвецов.
Звуки их агонии уже не могли проникнуть сквозь толстенную оболочку
противоатомного убежища...
Я боялась, что те, снаружи, не дадут закрыться люку. Я с ума сходила
от страха, зная, что они, если проникнут в убежище, разорвут меня в клочья.
Они разорвут в клочья всех, кто хоть в малейшей степени сократит шансы на
продление их ничтожных жизней.
Но удача - люк закрылся! На пол свалился черномазый, который успел
уцепиться за лесенку подъемника. Я наклонилась над ним, чтобы прикончить
его ножом, который мне дал Макилви незадолго до своей смерти.
Поразительно - это была... Луийя! Она, конечно, была уже мертва:
ступня раздавлена, лицо и грудь в крови. Подумав, что труп Луийи не
представляет опасности, я бросилась к Уэсуа, в беспамятстве лежавшему на
железном полу. Это жестокое и вероломное животное следовало прирезать
немедля...
В синем свете я разглядела, что это не Уэсуа, - это был Фромм.
Когда-то он слыл порядочным человеком, но теперь нельзя было полагаться ни
на одну сволочь.
Я бы убила его, заколола, как свинью, - ярость, ярость переполняла
меня. Но мысль случайная остановила: "А если я одна останусь в этой
стальной колбе?.."
Растерявшись, я вновь подошла к меланезийке, чернокожей интриганке,
которая не раз ставила меня в безвыходное положение. На полу валялись
отрезанные кисти рук. Две черные и одна белая...
Я поняла, что у меня вновь начинаются галлюцинации и я вот-вот потеряю
сознание. Чтобы не разбиться при падении, я опустилась на колени. Слабость
охватила меня и безразличие ко всему. Макилви говорил, что это следствие
облучения, которого хватанули мы, пока добрались до тоннеля...
Гибнет или уже погиб весь мир. И все равно - нужно сопротивляться до
последнего. Не мы виновны в свершенном преступлении. Наш долг - перенести
все муки. Мы - свидетели, мы - судьи, мы будем говорить от имени всех, кого
убили!
Мир не нашел стимулов для единства в борьбе, трусость обрекла на
уничтожение народы, эгоизм погубил людей, пропаганда стерла их разум...
Кто выстоит, кто уцелеет, поднимется над страхом и выгодой. Теперь уже
мы навсегда похороним мир неравноправия. Мы будем беспощадны - зная, какую
цену заплатили народы за иллюзии!
Луийя, ты должна, должна, должна выстоять! Луийя, ты должна, обязана
жить! Отныне мир принадлежит людям, не знающим страха, а значит преданным
только справедливости...
Сознаюсь, я очень страдаю. Но я знаю, что я страдаю меньше, чем
другие... Я должна себе это внушить. Я внушу, потому что это правда: я
страдаю меньше, чем другие...
Силы мои казались безграничными. Теперь я раздавлена. Это нервы и
облучение: налицо все симптомы - слабость, апатия, боли во всем теле.
Временами панический ужас, - когда пытаюсь представить, что означает
катастрофа для культуры.
Долг выше страдания. Долг выше страдания...
Многие погибли от отчаяния. То, что я пережила, - безотносительно к
мукам, которые еще ожидают меня, - выше психических возможностей. Значит,
человек может быть выше самого себя. А если может, значит, должен. Должен -
ради Страшного суда, который настал... Отныне все, кто стоял над нами, -
наши заклятые враги. Теперь уже сделки с ними невозможны. Их надо убивать,
не вступая в переговоры. Наступило время расплаты. Пощады не будет
никому...
Фромм неплохой лично человек, но тоже предатель. Он потрясен. Сумеет
ли он выжить, выстоять? Поймет ли что-нибудь в том, что произошло? Вряд ли
поймет, все равно не поймет...
Разум дан природой для всех, а если для одного или для банды, - это
уже не разум - что-то иное. Брат прав, тысячу раз прав!..
Жаль Фромма. Ни уговорами, ни лаской, ни угрозой я не смогла
растормошить его. Он сломлен. Не исключено, что он покончит с
...Закладка в соц.сетях
