Жанр: Научная фантастика
Заблудившиеся на чердаке
...тельский
институт... Евгений Захарович нахмурился. Стало вдруг понятно, что никто
там смеяться не будет. Прочтут с серьезными лицами и, одобрительно кивая,
подпишут. А после руку пожмут и печать поставят. Большую, круглую, с
фиолетовым зерном... Без тени улыбки он вернул характеристику девушке.
- Перепечатайте и можете отправляться на комиссию.
Вероятно, для нее он тоже являлся кем-то из тех, от кого многое
зависело в ее юной жизни, потому что несколько раз с подчеркнутым чувством
она произнесла слово "спасибо". При этом в глазах ее попеременно мелькали
глуповатая приниженность, неуверенность в себе и безыскусная попытка
изобразить женское особое многоточие. Когда она вышла из кабинета, Евгений
Захарович облегченно вздохнул. Пожалуй, сегодня чудо-проспект подождет.
Слишком уж много галиматьи для одного дня! С наслаждением он похрустел
кистями, не вставая, погнулся вправо и влево. Уймища пространнейших
страниц с вереницей авторов на обложке лежала на дальнем крае стола, и он
молча порадовался этой ее отдаленности, пусть временной, пусть условной.
Глаза скользнули выше, к надписи на стене, сработанной обыкновенной
шариковой ручкой: "Что тебе необходимо для того, чтобы быть добрым?..
Хотеть быть добрым..." По всей видимости, хозяин кабинета пытался стирать
надпись ластиком, но терпения хватило лишь на нижнюю подпись, где ранее
значилось: "Сенека Маркус Аннус". Бунтари водились и в институте. Но
действовали они по-хулигански. Как партизаны.
Покинув кабинет, первым делом Евгений захарович прошел в курилку и,
привычно стрельнув папироску, пристроился на подоконнике. Народу как
всегда хватало, говорили густо и рассыпчато.
- ...значит, ноготком ей по шарабану - раз! Селедке, значит. Что,
мол, будем и дальше глазки строить?
- Ха, ха!..
- ...и тоже ничего. Крепкий такой парнишка. Вроде Стивенсона. Врежет,
будь здоров! Наверняка на тренажерах качается. Боксеры такими не бывают...
Из никотинного облака выплыл лаборант-очкарик, костлявый, с
отрешенным лицом гения. Кому-то из завлабов он чинил видеоприставку. Чинил
уже вторую неделю, и ничего не выходило. Сходу чиркнув по стене спичкой,
очкарик окутался клубами дыма.
- Не запускается, гнида! - пожаловался он. - Никак синхрона не могу
добиться.
Кто-то тут же радостно откликнулся.
- А я тебе сразу говорил, что не пойдет. Схема-то наша! Еще на той
неделе говорил!
- Элементарно! Впаять пару емкостишек - и заработает.
- Да впаивали уже!
- Значит, мало впаивали. Это ж барахло, не схема! С ней только так и
надо. От пикушек к нанам и далее.
- ...и тоже крепышок такой. Растяжечка, как у гимнасточки! Интересно
бы столкнуть его со Шварцнеггером. Машутся-то оба, будь здоров...
- Нет, серьезно! Чего смеешься? Я их так и делю:
ленинградки-аристократочки, ростовские девочки и, значит, амурские
красавицы. Так сказать, три совершенно различных генотипа.
- Гено - что?
- Да ерунда это все! Вы лучше на усы глядите. Я вам точно говорю,
если попадется какая усатая, так наперед и знайте - если не задушит, так
замучит до посинения!
- ...неприметный такой, а резкий. Главный удар, как у Чака, -
стопроцентная вертушка...
Швырнув папиросу в набитую с бугром урну, Евгений Захарович
проследовал в родную лабораторию. Кабинет начальника ему выделили только
на время работы с проспектом. Работа затягивалась, и, заглядывая в
лабораторию, он все чаще начинал ощущать себя гостем.
Играло радио, в отгороженном тумбочками углу - маленьком женском
государстве, дамы пили чай с пряниками. На мужской территории, на столах,
обугленными окурками дымили брошенные паяльники, угрюмо стояли
полуразобранные приемники и телевизоры. Телевизоры были какие-то до
мелочей одинаковые, кряжистые, больше похожие на серванты и шкафы. В
скучном одиночестве очкарик щелкал рукоятками осциллографа, сосредоточенно
тычась в лохматую от проводов схему. Хрупкая спина его нервно подрагивала,
лицо выразительно морщилось. Евгений Захарович поймал себя на мысли, что
стоять и смотреть на работающего человека удивительно приятно. Еще бы
прилечь, да подпереть голову ладошкой...
По институту разнеслись далекие удары. Кто-то опять ремонтировал
мебель. Сколько помнил себя Евгений Захарович, в институте постоянно
чинили мебель. Гвоздями, шурупами, казеином, эпоксидной смолой и
обыкновенной проволокой. Свинченные и склеенные столы и стулья держались
неделю или две, а затем начинали потихоньку чахнуть. Раскачиваясь на
ревматических ногах, они теряли с грохотом одну за другой составные части
и в конце концов бессовестно разваливались, оставляя хозяев с носом. Такая
уж это была мебель, и сбей ее хоть стальными листами, Евгений Захарович не
сомневался, - все повторилось бы в точности.
Посмеивась, в лабораторию грузно вошел Васильич, любитель чешского и
жигулевского пива, отец троих детей, заядлый горе-рыболов. Продолжая
начатый в коридоре разговор, он почему-то обратился к ним.
- Так что не надо, ребятки! Фортран, Ассемблер - все это чепуха!
Десять-пятнадцать лет, и всем вашим языкам придет форменная хана. Как и
этой опилочной мебели.
В ответ Евгений Захарович пожал плечами. Ему было все равно. Очкарик
же глубокомысленно потер лоб.
- Ну, положим, мебель испустит дух раньше.
- Согласен, - Васильич с готовностью хохотнул.
- О чем говорим? Чему хохочем? - в лабораторию гуртом возвращались
курильщики. Дверь со скрипом заходила туда-сюда, пропуская степенных и
кряжистых лаборантов. Евгению Захаровичу показалось, что она устало
зевает.
- Спорим, кто проживет дольше - машинные языки или мебель.
- Кто пива не пьет, долго не живет, - многозначительно произнес
некто.
- Вот и я говорю: пивка бы! - шаркающим шагом, последним обеспокоив
дверь, в лабораторию вошел длинный, как жердь, Паша.
- Кто за пивко, пра-ашу поднять и опустить!
- Пивко - это неплохо, - подтвердил Васильич.
- Вот и проголосовали! - Паша крутанулся на месте и, отыскав зорким
глазом укрывшегося за телевизорами студента-практиканта, по-сержантски
гаркнул: - Слышал Лешик?.. А если слышал, сумку в зубы - и в центр!
- Ящичек! - заорали из коридора.
- Ага, может, два?..
- Не рассуждать, курсант!
Лешик красноречиво похлопал себя по карманам.
- Тогда, мены, гоните бабки. И лучше в долларах.
- Ничего, карбованцами возьмешь.
"Мены" послушно зашарили по кошелькам. Из коридора потянулись
измученные жарой курильщики. В числе прочих Евгений Захарович сунул в
исчерканную чернилами ладонь зажеванную трешку. Поучаствовав в важном,
поплелся обратно в кабинет. Сенека уверял, что быть добрым - просто. Надо
только этого захотеть. Выпивший пиво добреет на глазах. Значит... Значит,
хотеть пива - все равно что хотеть быть добрым. Стало быть, через час или
два все они тут станут добрыми. Целый отдел добряков...
Прежде чем сесть за стол, он придвинул к себе телефонный аппарат и
набрал номер особой засекреченной лаборатории института. Откликнулся
знакомый голос, и не называя имен, Евгений Захарович рассеянным тоном
поинтересовался ходом эксперимента. Ответили уклончиво, осторожно и
туманно. Таких ответов Евгений Захарович не любил. Сказав: "Эх, ты, а еще
друг!..", он положил трубку. Рассеянным щелчком сбил со стола проволочную
скрепку.
Пожалуй, из всего творящегося в здешних стенах эксперимент
принадлежал к числу того немногого, что его по-настоящему волновало. Плюс
окошечко кассы, из которого манной небесной вытекали выдаваемые неизвестно
за что дензнаки, плюс зеленоглазая буфетчица из столовой с ароматной
грудью и точеной фигуркой. Но если на дензнаки можно было покупать
мороженое, а зеленоглазой буфетчицей любоваться издалека и вблизи, то
загадки эксперимента оставались вне пределов досягаемости. Вокруг этих
загадок роилась гора слухов, но в сущности никто ничего не знал. Вернее,
знали все и обо всем, но отсутствовал главный компонент знания -
понимание. Они знали о госзаказе, знали о том, что куратором секретных
работ являлся кто-то из правительства, но за всем этим мало что стояло.
Кроме тех же упомянутых дензнаков, которые в виде ежегодных дотаций
покрывали многочисленные долги института, позволяя завлабам и отдельным
сотрудникам покупать дачные участки и вполне приличные автомобили.
Соответственно складывалось и отношению к эксперименту - как к некому
неиссякаемому финансовому источнику, дающему институту возможность
держаться на плаву. Более серьезно эксперимент не воспринимали. Вполне
возможно, что аналогичная точка зрения сложилась бы и у Евгения
Захаровича, но однажды он побывал там, и мнение его враз переменилось.
Теперь при одном только упоминании слова "эксперимент" мозг его делал
охотничью стойку и чувственное восприятие, если его можно было, конечно,
изобразить в виде локатора, немедленно разворачивалось в сторону незримых
чудес, затевающихся на чердачном этаже института. Увы, секретчики, а их в
институте работала добрая дюжина, блюли иерархию допуска, а Юрий - тот
самый, что пару минут назад бормотал по телефону невразумительное, при
всем своем презрении к конспирации изъясняться по телефону открытым
текстом откровенно не решался.
Евгений Захарович дернул себя за ухо, с грохотом выставил на стол
шахматную доску. И тут же засомневался - играть или не играть? Оптимист
играет с собою в шахматы и всегда выигрывает, пессимист - напротив, всегда
в проигрыше. А как назвать тех, кто вообще не хочет играть? То есть, - ни
выигрывать, ни проигрывать?.. Евгений Захарович поморщился. Наверное, это
или откровенные лодыри, или бесхарактерные тупицы. Значит, он лодырь.
Жесточайший лентяй всех времен и народов. Лодырь, потому что тупицей
Евгений Захарович себя не считал.
Рабочее отупение все больше опутывало мозг клейкой паутиной.
Помассировав нижнюю часть затылка, Евгений Захарович попробовал вызвать в
воображении бутылку пива, но увиденное отнюдь не взбодрило. Голова
стремительно тяжелела - и к вечеру, он знал, навалится боль - огромное
змееподобное чудовище, чтобы, разломив череп надвое, шершаво и жадно
лизать обнажившийся мозг.
В коридоре кто-то торопливо бубнил:
- ...надо, пока не вернулся Лешик. Стул прибить к полу и конфетти в
кепку. Где дырокол, Тамара? Кто видел дырокол?
Тяжело затопали ножищи. Дырокол - вещь важная. Почти незаменимая. С
помощью дырокола изготовляют конфетти. Уже через полминуты целая группа
добровольцев шарила по лаборатории, силясь разыскать дырокол. Евгений
Захарович лениво прислушивался. Розыгрыши, что и пять лет назад. А в
будущем эстафету подхватит и сам Лешик. Это уж как пить дать. Станет
завсегдатаем института, может быть, даже превратится в какого-нибудь
кандидата и тоже будет подшучивать. Конфетти в кепку или в зонтик,
ленточный трансформатор в портфель - и снова все будут смеяться. А что им
еще делать?.. Евгений Захарович зевнул. За какие-то полторы недели,
проведенные в кабинете начальника, он успел утерять чувство солидарности с
лабораторной братией. О бывших коллегах думалось теперь только как о
бывших - с надлежащей отстраненностью, пусть даже и с неким внутренним
смущением. К собственному удивлению, он не знал, сожалеет о случившемся
или нет. Было, вероятно, все равно. Да и почему он должен принимать это
близко к сердцу? В конце концов он не член правления и не депутат. Это те,
отдаляясь от народа, должны стыдиться. А он, по счастью, депутатом не был.
Очень может быть, он вообще никем не был...
"Господи, сотвори какое-нибудь чудо!" - прошептал Евгений Захарович.
- "Перетряхни этот гадюшник, перетряхни всю нашу жизнь. Или хотя бы одну
мою. Ведь это не жизнь! Клейстер какой-то, кисель в миске..."
- А может, ему диод в вилку впаять? Включит - и сразу повеселеет.
- Не успеем. Скоро уж вернется...
В каком-то нездоровом порыве Евгений Захарович придвинул к себе
проспект. Организм самопроизвольно включился в режим работы. Так,
наверное, и происходят самовозгорания...
На первые страницы он накинулся с яростью штурмующего. Черкал и
правил, ощущая в себе сладостную злость. Слова и строчки превратились в
неприятельский кегельбан. Из пропечатанных шеренг следовало выбить
максимальное число букв. Ибо возмущала каждая фраза, а от чужих нелепых
афоризмов хотелось смеяться громко, может быть, даже по-мефистофельски,
чтобы слышали славные соавторы.
За окном оглушительно зацвиркал, подскакивая мячиком, расфуфыренный
воробей. Тепло распаляло его, солнце и облака радовали. Подняв голову,
Евгений Захарович буквально прилип к нему взором. Чужая радость работала
наподобие мощнейшего магнита.
Так... Он не сразу вернулся глазами к проспекту. Где-то тут должна
быть ссылка на литературу... Но, увы, даже в помине нет. Вопрос им
жирненький на полях! Аббревиатура не объяснена, а тут и вовсе какой-то
ребус... Он перечитал абзац трижды и все равно ничего не понял. Это какой
же талантище нужен! Какое умение! Чтобы о простых вещах писать таким
слогом!.. Скрипнув зубами, Евгений Захарович покосился на окно. Возле
орущего воробья уже сидела некая легковерная пигалица. Должно быть,
воробей врал ей что-то про райское гнездышко, про заветное местечко, где
валом лежат прокисшие пельмени, обкусанные сдобы и колбасная шелуха.
Пигалица слушала, приоткрыв клюв. Сообразив, что глупая воробьиха рано или
поздно поверит всей этой чепухе, Евгений Захарович решительно поднялся.
Вот у кого настоящая жизнь! Вот кто свободен и счастлив!.. Пальцами он
оттянул нос наподобие клюва. Вот я, вот я, превращаюсь в воробья!.. И да
здравствует захватывающий дух полет, взгляд с высоты и отсутствие зарплат!
Всего-то и завоеваний у разума, что кто-то когда-то изобрел чертов
дырокол, да еще пиво. Чешское и жигулевское... А недодушенное искусство -
не в счет. Его создают изгои, а изгои, как известно, - класс неимущий,
класс вымирающий... Бежать! Со всех ног и со всех рук! По примеру предков!
Ведь тоже были счастливее нас. Потому что не знали ни озоновых дыр, ни
затхлой воды, ни прогорклого воздуха. Воевали себе и в ус не дули...
Четыре этажа, коридоры по восемьдесят метров, да еще пролеты - всего
метров триста, а то и четыреста. Дистанция вполне приличная - почти
стадион. Но пробегать ее следует стремительной рысцой, озабоченно морща
лоб, не замечая ничего вокруг. И только тогда ни у кого не возникает
сомнения, что шаг ваш целенаправлен. Напротив, будет расти и
цементироваться миф о вашей удивительной занятости. Ласково и благосклонно
будут глядеть вам вслед седовласые начальники, и до ушей ваших донесутся
сочувственные вздохи коллег. Весьма желательно носить с собой увесистую
папку или тот же разлохмаченный проспект. В дипломате или просто в руках.
Немаловажный штрих. Он убеждает - то бишь, делает ложь убедительной. А
здороваться надо чуть рассеянно, не сразу узнавая, и никогда не скупиться
на виноватые улыбки: мол, рад сердечно и безмерно, но, увы, ни минутки и
ни секундочки... И торопиться, торопиться - бежать не оглядываясь, ибо
оглядывающийся - подозрителен. Очень неудобно встречаться и здороваться с
людьми дважды. Еще хуже - трижды. Покоситься и промолчать - дескать,
виделись, браток, - недипломатично, здороваться вторично - глупо,
отворачивать голову - и вовсе нехорошо. Поэтому бегущий по институту
должен быть вдвойне осторожен. Следует иметь нюх на подобные вещи, и
Евгений Захарович такой нюх имел. Двигаясь по коридору, он уверенно
набирал скорость, впадая в знакомое "транспортное" состояние, когда не
хотелось ни о чем думать, и мысленная апатия согласованно вплеталась в
канву дорог.
Впереди замаячила фигура атлета. Человек бежал навстречу, как поезд
по рельсам, и Евгений Захарович взял чуть правее. Он давно подозревал в
атлете тайного конкурента, приверженца той же "маршрутной гимнастики".
Слишком уж часто судьба сталкивала их на лестницах, в коридорах и
вестибюле. Впрочем, "конкурент" в самом деле мог оказаться занятым
человеком. Как говорится, чудесное упрямо вторгается в наши дни... И
почему бы, в конце концов, не поверить в существование этакого
талантливого бодрячка, представителя новой формации, гармонично впитавшей
в себя как физические, так и умственные достоинства. Тогда объяснима вся
эта спешка. Гений не умеет медлить, гений - это волк, настигающий добычу.
Лаборатории, кабинеты, умные разговоры, мимоходом идейку - одному,
другому, попутно в библиотеку за цитаткой... А ведь как не похож на
ученного! Даже на рядового кандидата не похож. Скорее уж кандидат по
штанге или воспитанник атлетического клуба, созданного при институте для
привлечения молодежи к науке. Вон какой богатырь! Мускулистая грудь,
столбоподобные ноги, а руки - это же не руки - шатуны какие-то! Богатырь
несся, отмахивая шатунами, нелепо пригибая могучий торс к вскидываемым
ногам. Непонятнейшая походка! Это уже на всю жизнь. Разве кто скажет
такому, что он вихляет телом, словно клоун? Это надо быть героем или
безумцем, что, впрочем, одно и то же.
Евгений Захарович подумал о Толике. Вот с ним он бы, пожалуй,
рискнул. Вид у Толика тоже очень даже внушительный. Возможно, атлет даже
выслушал бы их до конца. И только потом стал бы в бойцовскую стойку...
"Поезд" промчался мимо, и на Евгения Захаровича пахнуло молодеческим
потом, одеколоном "Шипр" и чем-то еще, идейно-здоровым, внушающим
боязливое уважение. Взвихрив воздух, атлет добрался до поворота, и через
секунду мраморная лестница загудела под его слоновьими стопами.
На втором круге у Евгения Захаровича заныло под левой лопаткой, а
"нюх" подсказал, что пора заканчивать. Спустившись на родной этаж, он
заглянул в лабораторию. Здесь по-прежнему пили чай, хрустели сушками.
Попутно глазели на экран отремонтированного кем-то телевизора. Горделивые
мундиры в высоких разукрашенных фуражках, в десантных ботинках и белых
перчатках торжественно маршировали по площади. Не то Англия, не то
Испания...
- Не признаю я такую шагистику! У наших лучше как-то, экономнее...
Гляди, как размахались, и выверты в коленках неестественные какие-то.
Сколько у них между шеренгами? Ведь поболее метра будет! А нас, помню
гоняли плотненько, носом к затылку, и не дай бог, кто споткнется. Все
повалятся - разом!..
- Между прочим, по второй футбол гонят. Может, переключим?
Против футбола не возражали. Хрустнул переключатель, словно сломали
чью-то кость, и парад превратился в галдящий стадион. Цветность у
телевизора барахлила. Трава была красной, мяч желтым, а у ворот зевали
синелицые голкиперы. Но сюжет в целом был знаком. Распаренные игроки
энергично бегали взад-вперед, с азартом сшибались лбами, падая, жевали от
боли красную траву. Перекликаясь с телевизором, продолжало болтать радио,
и гражданственный бархат вещал о чем-то скучном, что почему-то должно было
дойти до сознания каждого...
Снова оказавшись в кабинете начальника, Евгений Захарович рухнул на
стул и, стиснув себя в волевых тисках, попытался сосредоточиться на мысли
о проспекте. Увы, заряд иссяк, все было тщетно. Вместо проспекта думалось
о мягком диване, о белоснежной подушке и сладком нескончаемом сне с
зеленоглазой буфетчицей. Заявись в этот момент враг, Евгений Захарович
сдался бы не моргнув глазом. Сдался с одним-единственным условием - чтобы
можно было не поднимать рук и чтобы в плену ему предоставили какой-нибудь
хоть самый завалящий диван. Мутными глазами он обвел комнату. Вот здесь бы
его, у стеночки... Розовый, пышный, такой желанный... Евгений Захарович
вгляделся в стену мученическим взором, взывая к невидимому дивану, умоляя
проявиться из небытия, приласкать униженное бездельем тело. Увы, стена
безмолвствовала. Из-за фанерной плиты, втиснутой за шкаф, дразняще
выглядывали тараканьи усики. Насекомое было раздавлено еще вчера, но усы
по-прежнему казались живыми и даже как-будто чуть-чуть шевелились. Бедный
таракан-тараканище... Евгений Захарович хорошо помнил, как прижал фанерный
лист к стене и как раздался неприятный хруст. Никаких особых ощущений он
тогда не испытал - ни стыда, ни злорадства, - одну лишь легкую
брезгливость. Все-таки убийство убийству рознь, и клопы, мухи, тараканы -
вроде как не в счет, как не в счет говядина и свинина, как не в счет
бессловесная флора.
Скрипнула дверь, и в кабинет заглянула Пашкина голова.
- Лешик прискакал. Народ пробки выдергивает...
Пришлось вставать и шлепать за купленным пивом.
Позже, раскупоривая бутыли, Евгений Захарович несколько оживился.
Сочащаяся из-под жестяной нашлепки пена призывно шипела, заманивала
ароматом. Материализующийся дух старика Хоттабыча обещал исполнение самых
несуразных желаний.
Он и не заметил, как осушил обе бутылки. Короткие секунды счастья
прошли, желаниям так и не суждено было сбыться. Сыто икнув, Евгений
Захарович заглянул под шкаф, горделиво улыбнулся. Все-таки полторы недели
- это тоже срок! Ему было на что полюбоваться. Глянцевое войско вызывающе
поблескивало в полумраке. Увеличив число воинов еще на пару голов, Евгений
Захарович развернул бутыли этикетками наружу, бережно подравнял ряды. В
скорости стеклянная армада угрожала выползти за пределы шкафа. Следовало
принимать меры, но об этом как-то не хотелось думать...
Снова с сожалением он вспомнил о диване. Ну почему, черт возьми, в
институтах не позволяют подобных вещей! А если кому-нибудь станет плохо?
Инфаркт, к примеру, или инсульт? На табуреты прикажете укладывать?!.. Так
бедолага на тех табуретах от одной обиды помрет. От окончательного, так
сказать, уничижения... Говорят, даже у обезьян, когда им вяжут руки,
принуждая бегать на задних лапах, появляются признаки гипертонии. Чего ж
требовать от людей! Пиво давало о себе знать. Без малейшего усилия Евгений
Захарович представил гигантский, наполненный криками обезьяний питомник.
Очкастые, обряженные в халаты профессора садистски заламывали обезьянам
руки, стягивали тугими бинтами. Мартышки, шимпанзе, орангутанги, подвывая
и спотыкаясь, косолапо спешили прочь. С блокнотами и стетоскопами за ними
семенили любопытствующие естествоиспытатели...
Вздрогнув, Евгений Захарович поднял голову. Перед ним стоял
улыбающийся Костя. Он вошел неслышно, как привидение, и теперь терпеливо
ждал, когда на него обратят внимание. Худенький, неприметный, скромный...
- и не Костя, а Костик, хотя было ему за пятьдесят, и не далее, как в
прошлом году у него родился первый внук. Мелкими неуверенными шажками
Костик приблизился к столу.
- Хорошее пиво купил Алексей, - осторожно проговорил он.
- Алексей? - Евгений Захарович не сразу сообразил, что это про
Лешика. - А... Да, неплохое.
- Такая погода - просто беда... Колхозникам тяжело. Горит хлеб.
- Горит, - Евгений Захарович с отвращением кивнул. Всякий раз, когда
он заводил беседу с Костиком, у него неизменно возникало ощущение гложущей
тоски. Слащавые манеры коллеги обволакивали наподобие щупальцев осьминога,
и отчего-то не хватало сил разорвать эти путы, заговорить по-человечески.
- Мне бы пятьсот пятьдесят пятую серию... Парочку триггерков.
Морщинистое лицо Костика продолжало плавиться от улыбчивого смущения.
Всем своим видом он словно извинялся за вторжение, за излишнюю
навязчивость. И тем не менее навязчивое вторжение продолжалось. "Гад, -
подумал Евгений Захарович. Впрочем, без особой злости. - И ведь момент
какой выбрал подходящий! Тотчас после пива. На что я сейчас способен,
позвольте вас спросить?"
- Есть, наверное, где-нибудь в столе, - нехотя произнес он. -
Посмотри там сам.
- Ага, и еще релюшку бы надо. На ампер или полтора...
- Поищи в столе, - Евгений Захарович мысленно ругнулся. Он
отказывался понимать свое гуттаперчевое поведение. Но уж очень
противоречивые качества сочетал в себе Костик. С ним сложно было воевать.
Будучи на первый взгляд глупым и безропотным, он умел тем не менее
настаивать на своем, замечательно используя снисходительность окружающих и
собственный ни на что не претендующий вид. И он же удивительным образом
знал содержимое всех столов лаборатории. Подходя с просьбой, он действовал
наверняка, и, впервые сообразив это, Евгений Захарович был попросту
шокирован. Кажется, он брякнул тогда легковесное "нет", в чем тут же
оказался вежливо изобличен. Деталька, превращенная в улику, перекочевала в
руки просильщика, а Евгений Захарович еще долго ощущал мутную неловкость
от происшедшего. Глуповатый Костик сумел подобрать к нему ключ, и от факта
этого было не отмахнуться. С тех пор Евгений Захарович зарекся отказывать
подобным просьбам. Костик всегда знал что спрашивать, когда спрашивать и в
каком количестве. Самым простым было отдать спрашиваемое не споря. Кстати,
тот же Костик с мужеством Делаваля совал свои мозолистые пальцы в клеммы и
искрящиеся гнезда. Двести двадцать его ничуть не пугало. Для дела он готов
был терпеть, и, глядя в такие минуты на коротко стриженный Костин затылок,
Евгений Захарович прощал ему все - в том числе и странное побирушничество.
Жалость вымещала неприязнь так же просто, как подозрение вытесняет
довери
...Закладка в соц.сетях
