Жанр: Научная фантастика
Ход слона
...ёхонько!" - Поднялась Аринушка, увидала лишь стрелецкой кафтан -
отпихнула ее бабка вспять.
Зашиблась, закликала и тут скарежила ее падная немочь, перекосила.
Шумотит старая, глушит Аринушкин стон - гость не услыхал бы! А уж он
кричит: - Ведаю ныне, кто царицу сглазил! Приметил я боярина Данилы девку
дворовую! Порченая она! Говори, бабка, где сыскать?
Подумала Степанида, пальцем золу поворошила и сказала: - Ввечеру на
выгоне, что подле речки, будет тебе стреча.
- Добро! - закричал Шкурлатов и кинулся вон из избы. Отвязал коня,
напылил в воротах, вскачь пустился.
Хитро плела козни ведунья старая.- Ушла к недужному на Швивую горку,
Аринушке ж наказала на поемном лугу козу пасти.
Взяла хворостинку, погнала козу Аринушка. Дальше, все дальше. Уже
далеко изба, далеко. Дошла до речки, до луга поемного. Глядит в воду - себя
опознать не может: перекосилось лицо, брови сломались надвое - ничем
непособная была болесть.
Холодная была трава. Текла, что мед, заря. Рдело небо - шелк
шаморханской.
Два всадника ехали по росе.
Под одним - конь сер, правое ухо порото; парчовый чалдар в каменьях.
Властный всадник бьет бровью, косит.
Другой спешился, закричал: - Царь Иван! Царь Иван! Она - это! И
Аринушку за плечи - хвать! - Рванулась.
Белая сафьянная рукавица больно ударила в зубы. Поплыло над ней сизое
гудящее пятно...
Трое высоких кубчатых окончив положили на полу сеточку: свет-багрец.
Лежал Иоанн в опочивальне на цветной кровати индейских черепах. Стоял
в ногах планидный часник, сделанный чернецом с Афонской горы, самозвонно
отбивал часы денные и нощные.
Зело был царь учен. Знал числительные художества, в козмографии и
филозофии силен был...
Распахнулся на нем далматик. Торчком стоял на груди рыжий волос.
Насмешила его потешная книга, особливо одна ознаменка: "Коркодил ест
свинью. Коркодила бьют. Коркодилу бревно в челюсти кладут".
Взял любимую свою "Степенную книгу" митрополита Макария, отчеркнул
ногтем, где сказано было: "Кесарь Август поставил государем на Прусской
земле брата своего Прусса, а от Прусса - четырнадцатое колено - Рюрик,
первый русский князь".
Лежали в лукошке под кроватью белые слепенькие котята. Достал царь
сразу двоих, улыбнувшись, поцеловал шерстку, поклал назад.
Вошел, весь в черном, лысый сизобровый Елисей: - Чем нынче заниматься
будем, государь, алхимией, або звездословием?
- Алхимией.
Поклонился Бомелий, стал подле.
- Что есть алхимия? - спросил Иоанн.
- Ал-химия сиречь - древний Египет, понеже наука сия оттуда пошла.
- Называй камни, которых не знаю.
Вычел по книжице магик: - Бадзадир-камень - иное лицо желто, яко воск,
иное рябо, яко змей: аще разотрут и посыплют на вкушение змеиное, место то
исцелеет. Албогат-камень - червлен и светел- неодолимость в битве дает.
Камень-фероза - от ядов змеиных и многих шкод. Рубины червленые - от снов
тяжких.
- А что есть кровь человеков?
- Погляди, государь, сквозь тело на свет. Кровь есть солнце сгущенное.
Растопырил Иоанн узловатые пальцы - шевелился пятипалый в руке огонь.
Еще трое высоких кубчатых окончин положили сеточку: зелен лундыш-свет.
Человековидно отбили часы пятнадцать раз. Вошел с поклоном Шкурлатов: -
Царю-государю здравствует хан Девлет-Гирей! Гонец из Крыма, государь, куды
звать?
- В Грановитую,- усмехнулся Иоанн (поганые были у него зубы).- У
крыльца постоит. А ты погоди. Девку ту куда схоронил?
- Как приказано было: в тайнике под теремами сидит.
Поднялся Иоанн.- Стеречь тебе ее денно и нощно. Известил нас Бомелий:
великая в ней есть сила; мы ею лечиться будем. Чтоб рук на себя не
наложила, гляди!
Сказал Шкурлатов: - Еще, государь, пришла Сенька Горюна вдовая жонка.
Той Горюн для твоей государевой потехи медведя дражнил, и медведь его драл
и ел. А ныне, как жонке его кормиться стало нечем, и она бьет челом:
пожаловал бы ей што из твоей государевой казны.
Молвил Грозный: - Таково скажи Горюновой жонке.- Царь-де и сам, што -
Горюн: крымской медведь его драть хочет. А в казне-де царь-сирота не
волен,- прибрали казну к рукам бояре. Пущай боярам и челом бьет!
Запахнул далматик, пошел с обоими на Красное крыльцо. Завидел его
татарин - понял. Хлопнул ладонью по тубетею, языком защелкал, тонко
закричал нехорошие дерзкие слова. Иоанн надул щеки, запыхтел на него и
сказал: - Хочу великих и сильных в подчинении имети, а на хана твоего - нам
плевать!
Подскочил татарин к крыльцу,- Шкурлатов его ногой пнул. Зашептал царь
на ухо ближнему боярину, сказал гонцу: - Ответ будет!
Отвернулся тот, стал ждать.
Вынес боярин коробок с печатью, кинул татарину.
Пошел царь в опочивальню, и все - за ним...
СЛОН ДА АРАП
Стали у Фроловских ворот стрельцы,- зелены кафтаны на горлах лисьих.
Едет большого полку воевода; на седле - шкура медвежья, кнутом в барабан
бьет.
Вышел с Годуновым и боярами царь, идут купцы ашхабадские. Теснота
учинилась. Тут Михаиле Осетр, царский потешный, и немец Штаден, и Лоренцо,
цырульник.
Бают песни, в гусли гудут скоморохи. Приказные дворовых людишек гонят.
Дива ждет стар и млад.
Подарил шах Тахмасп слона царю-государю.
Заиграли в сопели и в бубны. Бьют из пищалей.
Идет слон: на груди - грамота печатная; клыки позолочены, ушища -
тафтою поволочены. Впереди - персы: два верхами, а два вниз головами;
арап-бородач, трубач да толмач.
Затрубил трубач, считал арап грамоту, толмач затолмачил: - "Слон
Тембо. Кожею бел. Умен и добр. А еще прозывается "Слугой справедливости".
Да притом зело толст, а весу в нем полтретьяста пудов с пудом. Обитает в
жарких Азии и Африке, а живет двести лет и больше, как доведется. Мыть
тамариндовой водою. Прислал дар царю Ивану шах Тахмасп".
Поднесли арапу вина в братинке карельчатой. Подскарбий ему торбу
червонного золота отсыпал. Гул в народе пошел: - "Скуп-де царь, а знатно
пожаловал!" - Всякому за охоту стало арапом быть.
Молвил Грозный: - За потеху и радость - шаху - поклон и наша верная
дружба, а слону сей же день напятнать на пятенном дворе тавро!
- Тавро-абаса - в Персиде - краса! - сказал толмач и низко поклонился
царскому месту.
Заиграли в сопели и в бубны. Захлопал ушищами зверь. Повели слона на
Арбат... мира 7079.
Пошел арап с толмачом Москву глядеть.
Напятнали тавро ЗШД от сотворения Отвели вожаку в Кречетной слободе
полаты.
Видят: цырульня; подписано на дверях: "Веницейский мастер Лоренцо. Тут
стригут, чешут и кровь кидают, а ещо зубы рвут гораздо". Взошли по
приступкам: есть нужда бороды подвить.
Сидят люди на лавке: рожи вощаные, глаза подбитые, шепчутся. На одном
- кафтанишко зелен на зайцах; у другого - зубы подвязаны, однорядка - без
рукава да рваной шлык.
Увидали чужих,- разом скочили и на уличку вышли.
Подбежал Лоренцо, мастер, к толмачу, заговорил: - Быть вам на Москве с
великим береженьем. Живет у нас зернь костарня,- воровские игры в кости и в
карты. Промышляют ими лихие шпыни, что по городу у людей шапки срывают, и
те зерныцики и кабацкие питухи, проведав о вашем богатстве, удумали вас
погубить!
Опечалились иноземцы. Неохота уж глядеть на московское житьишко.
Знатно заплатили цырульнику и, бород не подвив - восвояси. Не ведают, с
какой стороны беды ждать...
А наутро пришла беда.- Моровым поветрием стали мереть по слободам
люди. Покрывали тело синие, железного цвету, пятна; невнятною становилась
речь, а язык был как бы прикушен али приморожен, как у пьяного. И прошел из
конца в конец слух: - "Черная смерть!" Сидел в приказе дьяк Таврило Щенок,
вел счет на костках вишневых. Ввели двоих. На одном - кафтан зелен на
зайцах, на другом - однорядка и шлык рваной; заговорили вперебой: -
Дознались мы, с чего мрут людишки.- Нанесли поветрие на Москву слон да
арап!
Ударили тревогу. Зашумел народ, завыли по дворам бабы. А в полдень
пришел к арапу со стрельцами детина в рваном шлыке и показал царской указ:
- "Ехать вожаку со слоном в посад Городецкой, а буде и там начнут мереть
люди - зверя убить, а клыки забрать в государеву казну".
Заплакал арап, таково жалко ему Тембу стало. Остались товарищи на
Москве. Повели стрельцы слона с вожаком в Городецкой посад.
А уж там - мор. С полудня черной смертью мрут люди. Стали стрельцы
совет держать. Порешили поставить до зари Тембу за тыном, а вожака запереть
в избе на замок.
Притомился, задремал с кручины арап, и привиделась ему во сне тихая
Индия. Будто едет он ночью в гору на белом слоне. Небо синё-синё, летят
звезды, что снег, и от них - травы, дерева и все кругом - синее.
И вот уже будто по звездам едет... Закричал вдруг слон...
Проснулся арап.- Трубит Тембо. Настежь - окно. Ктото лезет в горницу.
Увидал однорядку без рукава да рваной шлык, а боле ничего не приметил.
Лишь подумалось: "дай доснять!" Затянулась на шее петля. Захрипел и -
опять: все синё-синё, опять - Индия...
Зашарил детина в углу, все перерыл - не нашел денег. Заругавшись,
вылез в окно; оглянулся.- Ревел Тембо, выкрушал бревна из тына. Храпели у
стен захмелевшие стрельцы.
Чуть заднёло, пришли будить вожака. Видят: лежит синий, не иначе, как
черным мором убило. Вот скорёхонько вырыли яму под сосной грановитой,
спихнули арапа,заровняли место землей.
Заревел тут слон, проломил тын и пошел, топоча, к могиле. Улегся на
бугорке, смирен стал; из глаз слезы бегут.
Переглянулись стрельцы.- "Копать - так копать!" Приволокли смоляные
верви. Привязали к соснам слона. Тихо лежал Тембо, не чинился грозен.
Принесли ослопы, колья, бердыши, пилы, топоры.
Стали тут государевы люди смотреть с опаской.
- В стрельцы ставка добра, да лиха выставка! У царя на дню семьдесят
думок. Что как убьем слона, а нам в приказе за то плетей надают?..
И решили, спилив бивни, послать с отпиской к Москве и ожидать царского
слова. Накинули на хобот аркан. Стали пилить клык. Ворчал Тембо, терпел.
Уж второй бивень вот-вот отпадет, да, знать, невтерпеж слону стало.-
Заметался, рвет путы, бьет хоботом стрельцов гораздо и в смерть. Грохнула
пищаль. Распорол бердыш Тембо левое ухо. Вовсе извели бы, да прискакал из
Москвы, машет грамотой гонец; кричит: - Удержитесь убойства, люди
государевы! Откупили зверя ашхабадские купцы! А царю-де пакостной слон и
арап не надобны.- Пущай идут в арапские земли шаха Тахмаспа народ морить!..
7
Не сошла беда. Не утихло поверив. Пуще прежнего мерли люди.
Тут сказал Иоанну Бомелий: - Не мирны в Крыму татаре, не снесет хан
обиды, - пойдет на Москву.войной.
Потемнел Грозный.
- Нет мне, Елисей, покою! Хочу за грехи свои пострадать!
Грянул магик в упор: - Не время нынче подобное мыслить. Первым делом
надобно хана извести.
Изумился Иоанн: - А сумеешь?
- Сумею. Взглянем лишь, что книги скажут. Пойдем, государь, со мной в
тайник.
Раздобыл Бомелий с кулак воску и нож вострый, захватил слюдяной фонарь
на шесте. Пошли.
Из хором крытыми сенями в Благовещенской собор вышли; там в полу под
ковром была дубовая дверь. Спустились в подземный ход. Бежал из стены
родник, пол - гладким камнем выложен. Бомелий шел впереди, светил. Свернули
за угол, повертел Елисей колесо,- отвел плиту в сторону. И вот: висит на
цепи замок превеликой; за тремя дверьми - либерея - царской тайник.
Наставлена полата коваными сундуками до сводов, на каждом - печати па
проволоках свинцовые, а один сундук стоит открыт.
Приладил Бомелий фонарь, достал "Книгу мудреца Маркуса о десяти
Сивиллах", раскрыл наугад и прочел:- "Сивилла Ерифрея предрече: горе, горе
тебе, Гог, и всем вкупе рода Магог; толкование сему: Гог, сиречь - скифе,
татаре, варваре".
Закрыл книгу.- Добро, государь, изведем хапа!
Задрожал Иоанн,- послышались ему шаги... Нет никого. Бежал за стеной
родник, мышь пищала. Оправил Бомелий фонарь, стал воск мять...
Совсем потерялась в беде Аринушка. В темноте жалась к холодному камню
и плакала, ничего толком не могла понять. Горько сокрушалась о родителях,
то вовсе о них забывала, не ведала, за что осерчал на нее Шкурлатов, за что
попала сюда - в гиблую холодную пустоту.
Вспоминала, как сои: нынче водили ее к немощной царице; сизобровый
немчин клал Аринушкину руку на царицыну грудь; будто полегчало ей, встала,
смеялась над личиком чудным, перекошенным... Притомилась и - век не смежив
- забылась сном Аринушка, не видела, как дверной глазок зазастило
Шкурлатова лицо.
Посветил в тайник - обмер: на полу - боярышня пропавшая; недвижны
глаза синесветые, горючие, рассыпалась в плеск тугая червонная коса....
Прислонился к камню Шкурлатов.
- Сгубил, сам сгубил горлицу ясную! А все хмельной дьяк попутал!..
Помыслилось: "Отворю тайник!"... Да хитер замок, засов - закладной,
ключи - у Бомелия... Тут близехонько почуялись ему голоса. Пошел на шум,-
голоса смолкли. Сделал по ходу круг (был тут давний пролом). И вот: на
дверях - вислый замок отперт, красной струечкой бежит в щелку свет.
Заглянул в окошко: горит фонарь, царь и магик склонились над чем-то;
стоят сундуки, как гроба.
Кинулся вспять. Нейдет из ума Аринушка. Жалит - жжет жалость
неодолимая. Под дым спустил бы хоромы царские!..
Дважды спутал он преухищренно вырытый ход.
...Кончил Бомелий лепить. Лежала на его ладони скуластая чучелка,
видать по всему - татарин. Засмеялся магик: - Чем не хан?
Положил чучелку перед фонарем на пол, помолчал, свел сизые брови, стал
шептать. Надулись на шее у него узлами жилы, глаза покраснели; быстро
протянул нож: - Коли, государь!
Ударил царь раз, другой, и третий ударил. Вдруг зазвенел нож, рухнул,
захрипел Иоанн.
Сжал Елисей кулаки, кинулся рвать на царевой груди одежду; - и неловок
же царь! - было под нею три алых ссадинки-пятна... Лежал Иоанн на полу,
один глаз был закрыт, другой бился. Повернулся, плюнул Бомелию в лицо.
Утерся тот рукавом и опять завозился.
Не извели хана. Пищала в углу мышь, коптил фонарь, слюда чернела.
Прыгал по каменным плитам светбагрец...
Кованое глухое небо над степью. Ветер, серый и терпкий, полынь мчит.
Были звезды. Нет звезд. Остались две: большая к маленькая.
У Ай-Ханым есть шелковый моток. Полететь на маленькую звезду, спустить
нитку прямо вниз - шатер Девлет-Гирея там.
Проснулась Ай-Ханым, пошла по стану.- У шатра - упившийся - лежит
отец. Села подле него, песню о шелковом мотке запела. Звенит степь. Храпит
хан. Тишь.
Звезды. Ай-Ханым песню поет...
Встал Девлет-Гирей, выругался и выпил ковш араки.
Сидел на войлоке толстый, как жаба, растирал тело до утра.
Когда звездочка упала у шатра на руки Ай-Ханым, поставила она перед
отцом еду. Вкусно пах бишь-бармак. Жирной пятерней черпал Девлет-Гирей
густую лапшу и сало. Вдруг откинули ковер.
Гонец Хайреддин, что был послан к Грозному, встал на пороге и пал ниц.
Подал коробок с печатью. Сорвал хан сургуч, вынул слепленное из теста
свиное ухо. Молчал Хайреддин. Молчал Девлет-Гирей.
Потом сел, как сидел, и сожрал сразу полугодовалого ягненка.
Хайреддин рассказывал, как его принял Грозный.
Хан кончил есть, вышел из шатра. Толпились, подходили батыри и беи.
Сказал Девлет-Гирей: - Собака - московский царь плюет на нас!.. Ты, Шигай,
поведешь Улу-Юз, Тараклы,- Урта-Юз, КичиЮз поведет хан Тявка. Впереди пойду
я!
Запылал в солнце ханский малиновый в полосах халат.
- Привести русского!
Чужой рукой написал Девлет-Гирей Грозному ярлык: "Иду на тебя за
Казань и за Хазторокань, а все ваше добро - переведу на прах".
Снимались шатры. Скрипели кибитки и кобзы. Сверкали колпачки и плоские
круглые шапочки татар.
Клубились сплошным руном стада. Лился, как дождь, слитный цокот.
Цвела степь здесь; тронулась - процветет там.
Были звезды. Нет звезд. А если из того самого места, где стояла
маленькая звездочка, Ай-Ханым теперь спустит нитку - шатра Девлет-Гирея уже
не будет там.
Небо над степью - кованое, глухое. Ветер с полдня- красный и терпкий -
полынь мчит...
...Под теремами в гиблой холодной темноте томилась Аринушка. Вошли
стрельцы, повели; торопились чего-то.
Подул ветерок, понесло будто рекой - сыростно. Повел ход влево и
прямо, и вот - травка. Зажмурилась Аринушка, радостно пьет острый водяной
дух.
Над нею - стена кремлевская. Нависли грозно машикули, торчат из бойниц
самопалы, стрельцы на стене смолу ставят, ладонями кроясь, вдаль глядят.
Стоит круг Москвы черный дым. Закричали со стены: "Идут!
Идут!" - Поволокли Аринушку. Тут взмыло до небес красное одеяло -
полыхнул по кровлям огонь...
Драл, спасаясь, царь со скарбом своим в село Коломенское. А в слободах
уже резались татары. Мелькали их бараньи шапки и саадаки. Секли саблями
кривыми чернеными, зажигали стрелами дома. Выл и бежал народ.
Били в три набата. Прутье железное, что кладено для крепости, в прах
перегорало и ломалось от жара. Железо, как олово, разливалось по крышам.
Плавились колокола, стекали на землю. Проливнем - в огонь - летело
воронье...
НА МСКВУ!
Отовсюду стекались беглецы. В Кремле кипела работа. Царские хоромы
давно уж были отстроены; ныне чинили стены, сколачивали приказы.
Вырос на выгорище городок малый, имя ему - Скородом...
Лежал в опочивальне смертно затосковавший Иоанн.
Трое зеленых кубчатых окончив положили на полу сеточку: лундыш-свет.
Были стены убиты жарким бархатом. Перед образом Деисусовым стояла поклонная
колодочка; раскрыто было харатейное евангелие на ней.
От лежанья смялся опашень - "зуфь синяя с петли серебряны". Читал
Иоанн, держа в руках четки - рыбий зуб, да меру гроба господня - шелковую
тесьму.
Была та книга: "Повесть некоего боголюбивого мужа, списана царю Ивану,
да сие ведяше, не впадет в сети отъялых человек и губительных волков".-
Творился в ней извет на Бомелия, и были там такие слова: "Понеже русские
люди падки на волхование, Елисей отвел царя от веры, возложи ему на наших
людей свирепство, а к немцам на любовь преложи". В самом же конце было
написано тою же рукою: "А как рад заяц, тенет избегши, такс рад писец,
книгу сию списав".
Вздохнул Иоанн: - Заяц ты, заяц и есть!.. Ох, тяжко мне, тяжко! Хочу
за грехи свои пострадать!..
Вошли Годунов и Елисей. Годунов сказал: - Государь, по слову моему, а
твоему указу учали в Новегороде кабаки ставить, и ныне зделалось там
воровство и убойство. А допреж сего такова у них не бывало. Помысли,
государь, о своей вотчине,- от хмельных людей ни проходу, ни проезду нет!
Махнул Грозный рукой.- Недосуг! Ужо, поразмыслю!
Нахмурился, ушел Годунов. Распечатал Иоанн уста, что сургуч темен да
ал: - Ведомо мне: живут в народе про житье мое слухи да подзоры,-
занимается-де царь чернокнижством, а всех безымянных людей на бога оставил.
Ну, худо было бы, кабы я за них взялся!.. Сказывай, за чем пришел?
- Привели, государь, либерею переводить Веттермана с товарищи.
Встал царь.- Веди тотчас в тайник! А гороскоп составил?
- Неладно стали звезды,- посмотрел Бомелий в упор.- Посох-то,
государь, возьми, может, в темноте сгодится...
Еще трое высоких кубчатых окончив положили на полу сеточку:
свет-багрец.
Смутный бродил Шкурлатов у ворот Колымажных.
Стало сердце, что уголь рдян; опахнула грудь любовь-жалость
неодолимая. Каючись, вспоминал горючие, синесветые глаза; не ведал, как
избыть беду Аринушкину.
Воротился царь из бегов,- опять свели под терема боярышню. Крепки
двери железные, цепи - в кольца проемные, замки - вислые, ухищренные;
бережет ключи сизобровый Елисей...
Кинулся Шкурлатов к замочному мастеру Ивашке Драному.
Сидит на полу Ивашко с братом Еремкой. Кипит работа. Раскидан по избе
слесарной снаряд.
Под руками - жильные струны, дрель с гирей, напилок да наверточек;
горит медь прутковая, играет на солнышке слоистая пестрая слюда.
Изумился Шкурлатов: - Что за диво?
- Летуна ладим,- молвил Драной,- летать мыслим; глянь-кось! - И
впрямь! - стояло на печи чучелко соколье, дрожала в привертных тисах
слюдяная летальная снасть.
- Эх, летень-летало - ума не стало? - осерчал Шкурлатов.- Закинь,
Ивашко, потеху,- докука есть!..
Повел речь: так-де и так. Поразмыслил Драной и гостя по плечу ударил:
- Добро! Собьем замок!.. Завтра о полдень приходи с реки под башню
Тайницкую. Ходы ж мне ведомы. Нарыл их, что крот, шалый царь!..
Ступил Шкурлатов за дверь,- из клети дьяк Гаврило Щенок вылез.-
Наказал ему большой боярин быть у Драных, смотреть за работой.
- Ох-ох-ох! - зазевал.-И сладко ж мне спалось! АН солживил: и вовсе не
спал, все дознал, все, козел рыжий подслушал.
Молвил: - Ну-те, соколята, пойду-ка я красного квасу испить!..
Тяжко пали над головами косые низкие своды. Бросили по ним шаткие
светы слюдяные фонари.
Стража ввела Иогана Веттермана с завязанными глазами и еще двоих с
ним.
- Развяжите глаза! - сказал Иоанн.
Медленно и внятно заговорил Бомелий: - Идет про тебя, Веттерман,
молва, что зело ты погречески и по-латыне знаешь. Желает царь перевести
свою либерею. Дадут вам десять человек писцов. Царь, аки бог: из мала -
велика чинит. Коли переведете, как никто, пожалованы будете. Ну, гляди,
какие тут книги есть!
Был Веттерман рыжебород и благообразен. Степенно подошел к раскрытому
сундуку.
- Плохое у тебя чутье! - засмеялся Иоанн и молвил Бомелию: - Сымай
печати!
Забегал Елисей, обламывая свинец, раскручивая проволоку. Один за
другим со звоном раскрылись сундуки.
Стоял Веттерман, прямой, как доска; забрал несколько книг на свет.
Попались алхимические: Анонима Космополита- по-латыни и арабские: Алмамун и
Алманзор. Взял еще. Были то: Ливиевы "Истории", Светониевы "Истории о
царях" и Юстинианов кодекс на пергамине.- Затрясся Веттерман; вынимал,
обдувал пыль, громоздил на полу горы; волосы у него ко лбу прилипли, забыл
про царя совсем.
Иоанн глянул в глаза: - Што, переведешь?
Поднял Веттерман голову, подумал, задышал шумно.
- Государь, сокровища, равного сему, в мире нет. Но, если б дал ты мне
даже все свое царство, и тогда бы не взялся. Ищи, кто поумнее,- бессилен
тут разум мой!
- Нет, нет! Не умеем! - закричали немцы. Дрожа, смотрели на Иоанна,
грозы ждали. Засопел царь выгнутым носом, скосились глаза медяные.
- Опасаетесь, не просидеть бы весь век за работой? Ладно, ступайте!
Других сыщу!
Ударил посохом - высек искру. Вышли немцы. Плюнул вслед, захлопнул
сундук.
В великом гневе прошел Иоанн к себе в опочивальню. Не ведал, на чем бы
душу отвести.
Была у него забава: птенцам голубиным головы сворачивать, стоя на
крыльце, суке меделяновой своей бросать.
Кликнул кравчего: - Подать мои два гнезда голубей кизылбашских!
Склонился тот, глаз на царя не смеет поднять!
- Повыпустил голубей молодой царевич Иоанн, - тихо сказал он.
Заклокотал царь, прелютостью наквашен: - Зови тотчас царевича сюда!
Прошел в палату Крестовую, засопел, дожидаючись... Были подписаны
стены темным золотом, пол мощен дубовым кирпичом. Лежало полковра: по
лазоревой земле -собаки и козы в травах.
Вошел царевич.
- Здрав будь, батюшка!
Удивился Иоанн, прошел гнев.
- Здравствуй, чадушко! Чего нынче ел?
Тихим, бледным голосом ответил царевич: - Уху курячью, утку верчоную,
тетерева глухого под заваром.
- Славно ел,- кивнул Иоанн; взвизгнул, вдруг, тонко сказал в нос: - А
голубей моих куды девал?
Дрогнул розовый на губе пух. Улыбчиво ответил: - Повыпустил!
Изумился Иоанн: не было ярости. Тут - запотел в руке посох инроговой
кости.
Царевич ладонью по волосам провел. (Не любил, коли кто таково делал.)
Спросил грозно: - А иных моих голубей тож повыпустишь?
- Повыпущу!
И опять рукой по волосам провел.
Взмахнул посохом Иоанн. Упал царевич. Потекла на ковер злая струечка.
Застыл Иоанн, завопил, кинулся поднимать. Потянул за руки - вянут, не
бьются голубые прожилки, глухо стукает, назад запрокидывается голова.
Поднялся, завопил опять; никто не откликнулся. Прислушался к сердцу:
ворочалась в нем склизкая, скверная немогота.
Полыхал кругом свет-багрец, багряными стали на ковре травы. Лежал
царевич и - мертвый - "мудрым смыслом сиял"...
Крался Шкурлатов подземным ходом к башне Тайницкой. Были у него в
руках железный лом да фонарь.
Где-то послышались голоса. Замер.- Нет никого.
Ухало сердце. Шушукала, звенела гиблая темнота.
Вот и тайник.- Забит дверной глазок медью досчатой. Замок в кольцах
проемных крепок... Давно уж на звоннице полдень отбило. Время - Ивашку
Драного ждать.
Забродил по ходу Шкурлатов. Пробирался к реке, смотрел, не идет ли
замочный мастер. Прошел час. И два. Невмоготу стало.- Покинул в беде
Ивашко?
Убоялся царя Драной!
Кинулся к тайнику. Грянул лом.- Гулом пошли своды. Что за диво? -
будто и не заперт - отполз в сторону засов.
Отворил дверь - в глаза желтый, что пиво, свет ударил.- Стоят в
тайнике: Бомелий, дьяк Таврило Щенок, стража; качаются, коптят слюдяные
фонари.
Сбили Шкурлатова с ног, накинули мешок, поволокли из полаты. Малость
протащили и - метнули на пол каменный. Заскрипели куржавые петли, громыхнул
засов, щелкнул замок...
Жалобно плакался, стонал в синеве перезвон: погребали царевича. Шел
Иоанн за гробом, кланялся по сторонам, бил в гру
...Закладка в соц.сетях
