Жанр: Научная фантастика
Змий
Александр Щербаков.
Змий
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Змий". М., "Интербрук", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 April 2001
-----------------------------------------------------------------------
За воротами, поближе к ограде, в плетеных креслах расположились трое
военных. И, конечно, перед ними на столике рядом с переносным армейским
телевизором красовалась неуклюжая самоохлаждающаяся посудина "Гранадос".
Разомлевшие от жары, они даже не оглянулись на сенаторскую каравеллу.
Понятное дело. У них было вполне достаточно времени, чтобы рассмотреть ее
издали, а все, что им нужно было знать, доложил по радио патруль,
встретивший сенатора километрах в трех отсюда, за холмом, где дорога
ответвилась от шоссе.
Если бы сенатор обращал внимание на такие вещи, он непременно отметил
бы, что открывшийся его взгляду дом перекочевал сюда из-за океана, где
простоял до этого лет этак двести - двести пятьдесят. Но сенатор лишь
машинально пересчитал выстроившиеся перед домом на лужайке полтора десятка
каравелл, три вертолета и два грузовых фургона - один побольше, другой
поменьше. Убедившись в том, что, как ни считай, он не окажется
тринадцатым, сенатор облегченно вздохнул, отключил предохранительную
сбрую, но перед тем как повернуть сиденье на выход, запер двигатели личным
шифром.
У большого фургона, занятая разгрузкой каких-то ящиков, хлопотала
солдатская команда с нарукавными знаками дивизии "Витязи мира".
Распоряжался ею не какой-нибудь второй лейтенант, а могучий рослый майор с
голосом, подобным трубе архангела. Что свидетельствовало о высочайшем
ранге охраняемой военной тайны. Больше никого перед домом не было.
Огромные дубовые двери с цветными стеклами предупредительно
распахнулись перед сенатором, и он оказался в небольшом зале, посреди
которого начиналась широкая мраморная лестница. Она выглядела вполне
по-королевски, хотя в действительности эти ступени некогда попирали всего
лишь преуспевавшие дельцы второй половины девятнадцатого века.
У подножия лестницы за столиком сидели двое штатских, оба в огромных
затемненных очках. Один из них как бы нехотя принял у сенатора
пригласительный жетон и заложил его в опознаватель, а другой, не дожидаясь
одобрительного звоночка, протянул плоскую пластиковую коробку и жестом
указал на лестницу. Поднимаясь навстречу отзвукам голосов, сенатор открыл
коробку. В ней оказалось несколько листов плотной голубоватой бумаги и
маленькое черное веретенце.
Официальное приглашение на секретное совещание, полученное сенатской
комиссией по внутренним делам, как обычно, было безымянным. Само собой
разумелось, что по нему поедет Альбано. Но тот как раз накануне отправился
в госпиталь - небольшое обследование, - и сенатор сам вызвался отправиться
в эти отдаленные места. Прекрасная возможность дня на три-четыре исчезнуть
из тупеющей от майского зноя столицы и даже - даже попытаться встретиться
с Ширли. Ни о цели, ни о составе совещания в приглашении не было ни слова,
но так как оно исходило от Бюро научных исследований, сенатор надеялся
встретить здесь многих своих знакомых. И действительно, еще издали он
узнал по голосу генерала Фобса.
В небольшом полутемном зале по голубому потолку плыла изумительно
розовая Венус-Афродита со свитой пухлых купидонов при полном боевом
снаряжении. Венус улыбалась и указывала перстом на правую сторону зала,
где у стены, украшенной старинными гравюрами, стоял длинный раскладной
армейский стол. На столе были расставлены приборы и разложены пачки такой
же голубоватой бумаги. Посреди зала стояло полукругом десятка полтора
кресел. Всю противоположную стену занимал неумеренно большой аквариум, и
перед ним, несколько в стороне от кучки людей, тоскливо взирающих на
причудливое рыбье разнообразие, чуть ли не держа за пуговицу статного
моложавого человека на голову выше его, седовласый краснолицый генерал
Фобс громогласно разглагольствовал о секретах размножения какой-то особо
редкостной рыбешки. Генерал был в штатском - своеобразная скромность среди
всего этого военного лагеря.
Из незнакомых людей сенатор отметил сухонького старичка со скрюченными
пальцами, имеющего очень ученый вид, и нескольких молодых людей, чей облик
соответствовал стандартным представлениям о динамичности, деловитости и
преуспеянии. Тем не менее они стеснительно переминались в стороне, где
было расставлено еще кресел десять, но попроще. Кое у кого в руках сенатор
увидел такие же коробки, как и у него самого.
Весь вид генеральского собеседника говорил о том, что откровения по
поводу - провались она! - рыбьей мелюзги его нимало не интересуют. Но
генерала это ничуть не смущало, он был в прекрасном настроении.
Раздался жуткий грохот и лязг. Сенатор вздрогнул и обернулся.
Оказалось, что это просто-напросто майорские "витязи" занялись сборкой
второго складного стола.
Отвернувшись от солдат, сенатор увидел, что генерал Фобс, на полуслове
прервав свой монолог о рыбках, направляется к нему, широко, словно для
объятий, раскинув руки и сияя лучезарной улыбкой.
- Сенатор! Давненько с вами не виделись! Давненько! Как дела?
- Благодарю, прекрасно, - механически ответил сенатор, хотя тут же
вспомнил, что дела и в самом деле хороши. Законопроект об упразднении
железнодорожных линий на территории его штата и сам по себе был удачен и
неожиданно легко проскочил через все рогатки. Так что переизбрание на
следующий срок - а выборы не за горами - можно было считать обеспеченным.
- А как вы, генерал?
- Служим отечеству. Служим, служим.
С генералом они виделись всего неделю назад на заседании комиссии по
внутренним делам, где тот уже два года представлял комитет начальников
штабов.
Подхватив сенатора под руку и наморщив лоб, что должно было изображать
крайнюю степень доверительности, генерал проворчал:
- Пойдемте, я вам покажу по секрету одну сногсшибательную вещь.
Сногсшибательную.
Выведя сенатора из зала и бросив на ходу возникшему рядом
трубноголосому майору: "Майор! Энергичней, энергичней", - генерал протащил
своего пленника по лабиринту коридорчиков и остановился у странной двери,
вделанной в стену так, словно потолок коридора был для нее полом, а пол
потолком.
- Глядите! Шикарная штука! Шикарная! - захихикал он, с видимым усилием
дотягиваясь до дверной ручки.
Пол в открывшейся комнате действительно являл собою потолок. Посреди
его ровной белой пустыни, подобно цветку на тонком прямом стебле, вверх
ногами торчала люстра. В свою очередь потолок комнаты изображал наборный
паркетный пол, к которому наглухо была прикреплена опрокинутая мебель:
диван со смятой постелью, горка с посудой, торшер и большая китайская ваза
с букетом нарциссов. Окно и штора на нем тоже были вверх ногами.
Сенатор видел уже с десяток подобных комнат. Судя по набору мебели на
потолке, все они были сделаны по одному проекту, и, стало быть, этим делом
занималась одна фирма, вернее, какой-то предприимчивый малый, сбивающий
деньгу на скуке богатых людей.
- Когда есть деньги, все можно перевернуть вверх ногами, - с
завистливым вздохом произнес генерал заранее заготовленный афоризм. -
Представляете! Переберешь лишку, уснешь, милые хозяева препровождают тебя
сюда, часика через два продираешь очи - на потолке! Каково!
В домах, где сенатор видел подобные комнаты, все удовольствие от этого
трюка, по-видимому, исчерпывалось тщательной подготовкой к нему, и ни один
не в меру подгулявший гость не был напуган до заикания, очнувшись на
потолке в обнимку с люстрой. Их хозяева были слишком хорошо воспитаны для
подобных шуток. Весь этот дорогой аттракцион был лишь символом
принадлежности к кругу избранных. Достаточно было втихомолку хвастать им
перед избранными же посетителями, к числу которых сенатор давно привык
относиться.
Это модное поветрие распространилось довольно широко, и вряд ли генерал
впервые сталкивался с ним. Фобс ох как неглуп и прикидывается восторженным
простачком именно поэтому. ("Интересно, кто у него психолог-репетитор?")
Стоило подумать, зачем ему понадобилось вести сюда уважаемого гостя. Решив
на всякий случай подыграть генералу, сенатор выразил свое восхищение в
столь неумеренных выражениях, что Фобс укоризненно покачал головой, прижал
палец к носу, хохотнул и подтолкнул сенатора в бок.
- Ради бога, это теина. Чужой секрет. Но мы, уж понятное дело, обшарили
весь дом. Мало ли что. И это зрелище, надо вам сказать, меня лично
насторожило. Где комнаты не те, там и люди могут быть не те, а?
Все выяснилось, когда они вернулись в зал. Вид у всех был какой-то
встрепанный, и сенатор отдал должное сугубой деликатности генерала, вдвоем
с которым они, в силу своего положения, были избавлены от некоей
процедуры, тем временем без особых церемоний проделанной со всеми
остальными. Трубноголосый майор никого не обыскивал, нет. Он просто обдал
каждого ультразвуковым душем из дезоляторной головки. И если у кого-нибудь
где-нибудь и была утаена звукозаписывающая аппаратура, ее чувствительные
датчики были теперь сокрушены безжалостным армейским кулачищем.
Против главной двери, у стены был поставлен еще один длинный стол. На
нем майор расположил свои приборы, а перед ним усадил спиной к собравшимся
пятерых операторов в шарообразных белых касках. Операторы каменно
созерцали застывшие зеленые линии на экранах приборов. Это должно было
исключить всякую возможность скрытой радиопередачи из зала заседания.
Вытянувшийся майор пятью краткими фразами доложил о готовности
помещения. Господи, ну и голос! Не доклад, а массированная ядерная атака!
Но вот и она миновала, и сенатор с облегчением опустился в кресло и стал
думать о Ширли. Он почти видел, как она проходит по залу, плавно огибая
кресла, как она трогает пальцем стекло аквариума, как она рассматривает
разноцветных рыбешек, чуть склонив голову вперед и к левому плечу. И
невозможность появления Ширли здесь заставила сенатора видеть эту картину
как можно отчетливей, как можно явственней, причиняя ему неизъяснимую
ноющую боль.
"Ширли! Боже мой, Ширли! Девочка моя!"
Собственно, у него не было никакого права и никаких оснований так
обращаться к ней. Даже мысленно. Но...
Всю жизнь сенатору не везло с женщинами. Ни в школе, ни в колледже
красивые девушки, которые ему нравились, не обращали на него никакого
внимания. А между тем нельзя было сказать, чтобы они чурались общества
молодых людей. Парни, в общем-то ничем не лучше его, легко знакомились с
ними, а сенатору так и остался неизвестен секрет знакомства с нравящейся
девушкой. Несколько раз полувшутку-полувсерьез он пытался дознаться у
однокашников, как это делается, но полученных рецептов не в состоянии был
применить в силу каких-то особенностей характера, которые теперь, может
быть, и смог бы назвать, если бы не позабыл подробностей за давностью лет.
Но в душе у него так и остался горький след, ощущение ущербности,
ограбленности, из-за которых он, пожалуй, и стал профессиональным
политиком.
Уже чуть ли не в тридцатилетнем возрасте он убедил себя, что
по-настоящему любит, и отчаянным усилием заставил себя сражаться за свою
избранницу. Преграды пали неожиданно легко, и сенатор скоропалительно
женился. Но жена оказалась женщиной болезненной, рассеянной и нервной и не
смогла стать для него соратником, опорой или хотя бы прибежищем покоя. Она
любила его, но как-то замкнуто и отдаленно. Еще бы! Целые сезоны она
проводила на курортах, куда он не мог за ней последовать, потом увлеклась
строительством городского гуманитарного центра по индийскому образцу. У
нее был свой круг друзей. Их заботы и хлопоты представлялись сенатору, к
тому времени уже занимавшему солидный пост, странной смесью выспренней
философии и провинциального меркантилизма. Всех их дел ему, как он считал,
хватило бы дня на два, на три, а они посвящали им всю жизнь. Он быстро
оставил попытки вмешаться. Пусть все течет, как течет. А два сына и дочь
росли, и воспитанием их он тоже не мог заниматься, увлекаемый каждый раз
то перспективами, то борьбой, в которой неожиданно обнаружил
проницательность, хватку, умение ладить с сильным и побеждать равного. А
любовь - видимо, ее и вправду выдумали стихотворцы и беллетристы, от
прекраснодушия или корыстолюбия рекламирующие канонические идеалы,
благоприобретенные в юности. Как вдруг появилась Ширли!
Она вошла в междугородный автобус, которым сенатору пришлось по случаю
воспользоваться в прошлом году. У нее был тот ликующий вид, который делает
молодых женщин прекрасными. Рядом с ним было свободное место, но в
автобусе было еще несколько свободных мест. Она должна была пройти мимо.
Девушки почему-то никогда не садились рядом с ним, он уже к этому привык.
А Ширли села рядом, улыбнулась и заговорила. Он ощутил слабость и
головокружение. Он узнал ее адрес и телефон и вот уже год жил тем, что
когда-нибудь, может быть, завтра, позвонит и приедет. Вот позвонит и
приедет, хотя она на тридцать лет моложе его...
Между тем в зале неизъяснимым образом произошла кристаллизация, все
оказались рассаженными по рангам и должностям, а на председательском месте
у столика воздвигся сухощавый безукоризненный джентльмен в квадратных
очках с утолщенными дужками, в которых прячут слуховые аппараты. Конечно,
после вступительных слов он передаст председательство ему, сенатору, как
наивысшему по должности, но перед этим да позволено ему будет произвести
церемонию общего представления.
- Господа! - ("Оказывается, он директор Национального бюро научных
исследований! Вот как! Видимо, он там недавно. Там же был этот, ну, как
его! Такой вкрадчивый сангвиник".) - Господа! Еще раз напоминаю вам о
весьма секретном характере нашего совещания и о запрете записи и передачи
кому бы то ни было всего, что здесь будет сказано или показано. Я позволю
себе не перечислять законоположений, которые будут применены к любому из
нас, если по его вине произойдет утечка информации ("Говорит, словно
диктует официальное письмо!"). Многие из присутствующих, безусловно,
знакомы Друг с другом, но позвольте мне все же взаимно представить вас.
Тем более что с некоторыми я встречаюсь впервые и буду счастлив таким
образом познакомиться. ("Джентльмен всегда стремится внести живое
Прокурор Бартоломью, приятный человек с мудрым лицом пожилого учителя
рисования, первым делом по прибытии устроил краткое совещание в
курительной комнате. Решено было немедленно создать следственную комиссию.
В нее вошли: сам прокурор, один из его помощников, сенатор, мистер Черриз,
член палаты представителей, и генерал Деймз. Профессор Мак-Лорис и мистер
Фамиредоу приглашались для постоянного участия в качестве технических
консультантов.
По-видимому, фирма "Скотт пэйперс мэнюфэкчурин" возлагала особые
надежды на столь плачевно прервавшиеся тайные беседы о пэйпероле, иначе
сенатор затруднился бы объяснить себе безропотное согласие мистера Левицки
на то, чтобы вся эта военно-ученая вакханалия так бесцеремонно
разыгрывалась в его частных владениях, явно пренебрегая его собственной
персоной. Впрочем, вполне возможно, что он всего-навсего чье-то подставное
лицо, так же как и мистер Ноу. При одной мысли об этом сенатор вздрагивал
от негодования. Впутаться в такой нечистоплотный спектакль да еще и в роли
почетного председателя! Нет, этого нельзя было себе позволять, но теперь,
когда двое помощников прокурора Бартоломью хлопочут в курительной комнате,
проверяя, соединяя и настраивая изрядно послужившие блоки ЭАКа: правдомат,
анализатор, сумматор и компаратор показаний, - все пути к отступлению
отрезаны. Все ли? Да, похоже, что все, и за неимением лучшего придется
ограничиться банальным поучением самому себе впредь быть осторожнее.
Настроение у сенатора окончательно испортилось, когда его снова вызвали
к телефону и сообщили о скором прибытии военного прокурора полковника
Да-Винчи. Полковник тут же был заочно включен в состав комиссии, и
Бартоломью предложил дождаться его приезда, тем более что прокурорский ЭАК
плохо перенес поездку и бессовестно капризничал, то не желая слушать, что
ему говорят, то произнося вслух по двадцать раз подряд одну и ту же фразу.
Сенатора так и подмывало сказать по этому поводу какую-нибудь колкость,
но он решил молчать и молчал до тех пор, пока Бартоломью со вздохом не
посетовал на недостаток бюджетных средств:
- Но вы знаете, сенатор, чем упорней меня обязывают полагаться на всю
эту технику, тем более я уповаю на человеческий здравый смысл. Должны же
люди когда-нибудь понять, что кроме как на собственный ум в этом мире им
рассчитывать не на что.
- Человеческий здравый смысл велит нам накормить три десятка людей,
нежданно-негаданно угодивших под следствие, - резко ответил сенатор. - Я
сижу и думаю, есть ли в этом доме хоть один человек, которому придет в
голову позаботиться об этом.
Бартоломью кротко поклонился и отошел в сторону. Сенатор внутренне
сжался. Его самого покоробило от собственной ничем не оправданной резкости
по отношению к человеку, который уж ни сном ни духом не был причастен ко
всему этому делу. Оправданием могло служить лишь то, что эта неуместно
запальчивая тирада неким телепатическим образом возбудила тайные пружины
дома. И выяснилось, что участников совещания давно ожидает так называемый
скромный обед, томящийся в двух автофургонах, и что для воздания ему
должного юридических препятствий не имеется.
С разрешения генерала Деймза к столу была допущена миссис Левицки,
живая, обаятельная женщина лет на двадцать моложе своего
электрифицированного супруга. Стоило ей войти, как мистер Левицки
посуровел и, резкими движениями поворачивая шею, принялся окидывать
присутствующих пронзительным петушиным взором, словно готовясь к жестокой
битве с тем, кто покусится на излишнее внимание хозяйки дома.
Судя по героическим попыткам миссис Левицки расшевелить гостей, она
каким-то десятым нюхом учуяла неблагополучие в делах супруга. Она так
старалась, так явно, трогательно и наивно веровала, что после сытного
обеда с ее участием все устроится само собой, что сенатору стало жаль ее.
И он вступил с ней в беседу о столичных новостях, мало-помалу увлекся и
проявил блестящие познания в области школ верховой езды. Эта тема, как
оказалось, весьма занимала миссис Левицки. А поскольку разговор о верховой
езде был одним из дюжины разговоров, включенных сенатором в его набор
светских бесед и подготовленных незаменимым Гэбом на должном уровне,
миссис Левицки осталась очарована собеседником и даже пообещала
впоследствии показать ему одну очень интересную вещь! ("Наверное, все ту
же комнату вверх ногами".) Мистер Левицки после некоторого раздумья,
по-видимому, решил воздержаться от каких-либо демонстративных
контрманевров, обед завершался мирно, и сенатор с удивлением ощутил, как
его самого и его товарищей по несчастью потихоньку охватывает
жизнеутверждающее благодушие.
Этого благодушия был вовсе лишен полковник Да-Винчи, прибывший во время
клубники под острым соусом. Неподвижно глядя прямо перед собой в круглые
очки, он сухо представился следственной комиссии, молча выслушал пояснения
прокурора Бартоломью, кивком согласился со всеми принятыми мерами и тихим
жестким голосом выразил желание немедленно приступить к работе.
Помощники Бартоломью обливались потом, но ЭАК обрел наконец свою
безапелляционную непогрешимость, доложился Большой машине Верховного суда,
получил инструкции и объявил, что первым делом следует установить, носили
ли переданные записи предосудительный характер вне зависимости от того,
кому они принадлежат, каковой вопрос следует разрешить впоследствии.
Оказалось, что передача произошла одновременно с шести листов, и копии
их тут же легли на стол - плотная голубоватая бумага, которая вызывала
теперь у сенатора судорогу в пальцах. После долгих объяснений Мак-Лориса и
Фамиредоу ЭАК согласился счесть эти копии достоверными следственными
документами.
С первого листа был передан лихо нацарапанный условный человечек с
огромными усищами, торчащими из-под нахлобученного на лоб сомбреро,
со-второго листа - химический символ циркония в прямом и зеркальном
изображении (ЭАК принял к сведению заявление профессора Мак-Лориса о том,
что это не имеет никакого отношения к проблеме), с третьего - длинная
прямая черта, с четвертого - написанные одной рукой, но разными шрифтами
два бранных слова, повторенных каждое четырехкратно в столбик, с пятого -
отдельные штрихи, по которым можно было судить, что кто-то неумело пытался
срисовать потолочный плафон. С шестого - четкий и ясный анфас пучеглазой
рыбешки, рисунок, явно вдохновленный длительным созерцанием аквариума.
Затем ЭАКу были предъявлены сто сорок листов, сданных участниками
совещания. ЭАК отобрал пять из них. На одном продолжались упражнения в
непечатной каллиграфии, другой дополнял убогий эскиз потолочного плафона,
затем шел лист сенатора, не вызвавший у ЭАКа никакого особого интереса
("Слава богу!"), потом лист с крупно написанным словом "ОСЛЫ" и лист с
прекрасным портретом мистера Фамиредоу, на котором его борода была
изображена в виде рояльной клавиатуры. Остальные листы были пусты.
Между полковником Да-Винчи и прокурором Бартоломью разгорелся было спор
о том, в чьих архивах будут содержаться эти вещественные доказательства: в
военной или федеральной прокуратуре. ЭАК оказался бессилен разрешить это
затруднение. Выход предложил профессор Мак-Лорис. Он вызвался немедленно
изготовить копии листов, юридически тождественные с уже имеющимися. ЭАК
против этого не возражал, и Мак-Лорис в сопровождении мистера Фамиредоу и
двух помощников Бартоломью отправился в малый грузовой фургон, сквозь
металлические стенки которого радиосигналы, сопутствующие копированию,
наружу проникнуть не могут.
Тем временем ЭАК, пошептавшись с Большой машиной Верховного суда,
потребовал слова и объявил, что в действиях пока еще не определенных шести
авторов записей, демаскировавших совещание, не усматривается злого умысла
и нет необходимости применять по отношению к ним меры пресечения. Но
руководствуясь вводными данными Мак-Лориса и Фамиредоу, ЭАК рекомендовал
прокурорам предъявить всем шестерым обвинение в непредумышленных
действиях, вызвавших разоблачение государственной тайны, поскольку шесть
секретных рабочих частот материала стали достоянием эфира и таким образом
оказался рассекречен его рабочий диапазон. Перечислив все установления на
сей счет, имеющие силу закона, и квалифицировав преступление, как
подлежащее федеральному суду, ЭАК умолк.
- Но ведь ничем не доказано, что эта передача попала а чужие руки, -
возразил сенатор.
- В таких делах вероятность провала есть провал. Мы трактуем это так, -
твердо ответил полковник Да-Винчи, а прокурор Бартоломью сокрушенно кивнул
головой.
Тогда мистер Черриз, член палаты представителей, попросил разрешения
удалиться. Он - и он официально ставит комиссию в известность об этом -
является автором передачи длинной прямой черты, то есть одним из шестерых
лиц, вопрос о виновности которых так или иначе будет рассматриваться. И
хотя его неприкосновенность заранее избавляет комиссию - разумеется, до
истечения срока его полномочий - от прений по поводу его личной
виновности, членом следственной комиссии он быть не может. Как член палаты
представителей, он ставит в известность присутствующих здесь прокуроров,
что, если они примут решение обвинить невольных виновников раскрытия
государственной тайны, он со своей стороны возбудит дело о преследовании
организаторов совещания, не принявших мер по предотвращению случившегося.
Помимо всего прочего, он считает, что сам характер переданных записей и
изображений таков, что предполагаемое в дальнейшем отождествление их
авторов является покушением на тайну частной корреспонденции. Так что он
не только не может, но и не хочет участвовать в подобного рода
разбирательстве.
- Все записи, сделанные на секретном совещании, являются
государственной собственностью, - тихо сказал полковник Да-Винчи.
- Не согласен с вами, - возразил мистер Черриз.
- Если вы не доверяете мне, запросите ЭАК, - настаивал полковник.
- Позвольте вам напомнить, что я отношусь не к тем, кто запрашивает, а
к тем, у кого запрашивают, - ответил мистер Черриз и повторно попросил
разрешения удалиться.
- Вопрос о принадлежности записей достаточно серьезен, но, по-моему,
нам не стоит более задерживать здесь мистера Черриза, - вмешался сенатор.
Полковник Да-Винчи пожал плечами.
- Мне кажется, мистер Черриз, вы придаете слишком большое значение
предварительным выкладкам ЭАКа, - сказал прокурор Бартоломью. - Мне очень
жаль, но вы рискуете поставить нас всех, остающихся здесь, в ложное
положение. Чтобы избежать этого, я просил бы вас не уезжать отсюда, пока
комиссия не кончит работу. Надеюсь, все присутствующие и вы, сенатор,
поддержите мою просьбу?
...Закладка в соц.сетях
