Жанр: Научная фантастика
Машина Шехерезада (сборник)
...увством сожаления. Ведь находиться в жуткой ситуации так
интересно!
Немного подумав, я пришел к выводу, что моя радость вообще
преждевременна. Я же до сих пор не получил еще зрительной информации
касательно моего нынешнего положения. Почему? Я мог выдвинуть сразу
несколько предположений. Во-первых, что мои глаза почему-то закрыты.
Во-вторых, что вокруг темнота и нет света, при котором можно что-то увидеть.
В-третьих, что свет есть и я обладаю оптической аппаратурой, то есть
глазами, но мой мозг, ум, мыслительный орган - называйте его как хотите -
принимает информацию, но не пересылает результатов ее переработки другим
частям той собирающей информацию системы, которой является мой ум/мозг.
Мне казалось, что есть и другие предположения, но временем, чтоб их
анализировать, я не располагал. Первой и главной проблемой являлась
необходимость изучить собственные возможности восприятия. Эту проблему можно
было сузить: могу я видеть или нет? Если могу, то какие шаги должен
предпринять, чтоб увидеть то, что можно увидеть, дабы освободиться от идеи
участия в том, что в данный момент называю временной слепотой на почве
истерии? Или, возможно, я придаю этому непропорционально большое значение?
Поскольку, в самом первом приближении, я пришел к мысли, что мне не
следует перенапрягаться, пытаясь прозреть, то прозрение должно произойти или
само собой, или не произойти совсем. Я подумал об эволюционном процессе
развития зрения. Те далекие примитивные создания, что являются нашими
предками по части зрения, наверняка ведь не прилагали силу воли к делу
прозрения, верно? Они либо видели, либо не видели. И предумышленность - эта
излюбленная мягкая игрушка ученых - к этому делу не имела ни малейшего
отношения.
Но так ли просто обстояло все на самом деле? Каковы переходы, градации,
отделяющие видение от невидения? В какой точке этой шкалы личность можно
считать невидящей и где проходит черта - великая эволюционная черта, -
пересекая которую личность становится зрячей? Уж если мы затронули эту
проблему, то не существовали ли и другие средства "видения", кроме глазного,
родственные последнему, но отчетливо иные, из которых глазное зрение - лишь
первый шаг? И нельзя ли сказать, что разница между видением и глазным
зрением такая же, как между Гиперионом и сатиром, если воспользоваться
крылатым выражением Шекспира?
Чем больше я размышлял об этом, тем выше оценивал данную мысль.
Серьезнейшая штука получалась. Мне было необходимо точно представить себе
собственные возможности восприятия, прежде чем двигаться дальше. Пока мы не
знаем, как мы выглядим, можно ли определить, в чем мы нуждаемся? Наши
предки, разумеется, могли довольствоваться и меньшим. Цветные абрисы на
стенах пещер - теперь они способны вызвать у нас лишь улыбку. Но ведь я-то
существую в настоящем, а потому данный вопрос, так долго откладываемый,
должен быть наконец решен. Или наоборот - его не следует решать; впрочем,
это тоже было бы решением, и тоже основанным на определенном чувственном
восприятии.
- Это, разумеется, правильно, - сказал ЗЕЛИГМАН, - но учел ли ты ауру
кажущейся понятности, которая окутывает каждое, даже самое незнакомое
явление? Нас практически невозможно застать врасплох, ибо ум конвертирует
полученные впечатления в знакомые формы, в которых неизвестное становится
лишь как бы частью известного?
- Клянусь Богом, вы правы, - воскликнул я. - Ведь преподнести настоящий
сюрприз - дело нелегкое, верно?
- Точно. Но тебе это удается лучше, чем большинству. Ты всегда был
хорошим учеником. Я тебе поставил высшую оценку за сочинение по эстетике
самообмана.
Поле зрения возникло совершенно неожиданно - именно так, как я и ожидал.
Я находился в аудитории. Единственной нитью, связывавшей меня с прошлым, был
рюкзак. Он лежал на полу рядом со мной, и его горловина была широко открыта.
Поглядев вниз, я убедился, что кто-то в нем рылся и все перевернул.
Бесспорно, это сделал я сам. Я снова наклонился и проверил. Да, кое-что
пропало. Мне понадобилось меньше минуты, чтоб удостовериться, что кто-то,
весьма возможно, что именно я, вынул оттуда умненькую машинку-чепушинку
Глинниса. Надо думать, пустил ее в ход.
Я вспомнил ослепительную улыбку на лице Глинниса, когда он передавал ее
мне. Или в тот день он был женского рода? Так трудно запомнить, кто был кем
во времена столь легких переходов из одного пола в другой. Но, конечно, мы
тут вовсе не собираемся открывать диспут о сексе, во всяком случае, не
больше, чем расспрашивать вас о том, что вы ели сегодня на завтрак. Все эти
дела связаны с личным самосознанием. Расщепление, слияние - подобных
вопросов следует тщательно избегать в разговорах. А если говорить проще, то
Глиннис и я сексом не занимались в тот далекий день, когда он подарил мне
эту машинку и сказал: "Мне тебя будет не хватать", и назвал меня именем, под
которым я тогда был известен. Кроме того, он сделал еще кое-что, а именно
жест - пикантный и неповторимый. После чего и вручил мне машинку.
Я огляделся, надеясь узнать, что с ней случилось. Эльг - так называются
эти машинки, говорящие на линшинском языке, языке сексуальной коммерции, -
отдыхала на полу возле моей ступни. Она еще продолжала двигаться, описывая
круги, которые постепенно сокращались и по скорости движения, и по радиусу,
следуя широко известным положениям закона Роско, гласящим, что все,
происходившее перед тем, как вы заметили ситуацию, не может быть правильно
оценено с позиций того, что происходит в данное время. Вследствие этого
разговор о машине явно очень затруднителен. На данном отрезке времени, когда
я смотрел на нее, она казалась мне куда тяжелее, куда самоуверенней и куда
более достойной настороженного почтения.
Я поднял ее с пола, благословляя счастливую звезду, что не нахожусь в
жидкостном состоянии, ибо понимал, что мне было бы весьма затруднительно
описать его. Я хочу сказать, что, произнеся слова "я растекся", я уже ничего
не смогу к ним добавить.
К счастью, нынешние обстоятельства были совсем другими, что дало мне
основания подумать, а был ли он достаточно откровенен со мной, когда
предупреждал о... Но я никак не мог вспомнить, о чем именно. А ведь очень
трудно представить себе, что произойдет дальше, если не вспомнишь в деталях
о том, что уже миновало. Что же касается былых состояний, особенно тех, чьи
черты недостаточно ярки, чтобы их стоило запоминать, то уже можно сказать о
них, кроме того, что надо без страха идти вперед и пусть каждый сам
заботится о себе.
- Ты кончил молоть вздор? - спросил Лу. Я покачал головой и протер глаза.
А через мгновение мне уже удалось их сфокусировать. Вот и Лу, все еще в
своей интропроекционной форме. Он стоит передо мной и рассматривает меня с
признаками явного беспокойства на лице. Я вспомнил, что Лу вообще очень
заботлив.
- Со мной полный порядок, - сказал я. - А что тут происходит?
- Мы стараемся доставить тебя в Центральный Фокиса, - ответил Лу. - Мне
хотелось бы, чтоб ты нам в этом помогал.
- Я предполагал, что помогал.
- Нет, в самом деле, нужно же быть внимательнее и не впутываться во все,
что тебе попадется по пути! Ты же знаешь, что такое Фокис - тут мириады
всяких приманок, у каждого глаза разбегаются. Фактически эффект разбегания
глаз - это и есть олицетворение того, что тут происходит, но это, в
известном смысле, еще и квинтэссенция причины существования Фокиса, а ты
себе не можешь позволить такого поведения сейчас, особенно если хочешь
добраться туда, куда идешь в данное время.
- А куда я сейчас иду?
Тут-то это и произошло. Я даже не осмеливаюсь сказать, что именно, таким
мгновенным было это мгновение. Во всяком случае, мне тогда так показалось. Я
огляделся. Передо мной лежал окоем - а это единственное место, куда вы
можете направить свой взгляд в нормальных условиях. Справа от себя я видел
лес, лежащий подобно дракону, принимающему солнечную ванну на главной улице
какого-то злополучного города в неизвестном мне месяце, который, по моим
представлениям, мог быть на Фокисе августом.
А затем я поглядел налево и увидел совсем другой пейзаж - городской, со
множеством высоченных металлических сооружений, как бы шагающих навстречу
лучам рассвета, сияющих странным тревожным светом. В лесу ползали букашки, а
в городе металлические "жучки". Трудно верилось в реальность увиденного.
Даже никак не верилось, но, видимо, все же у меня был выбор.
Приглядевшись к этому раздвоенному видению, я заметил, что они оба - и
город, и лес - по существу, не сопряжены во времени. Они казались
соединенными, но не впритык. Они не сосуществовали. Они обладали различной
структурой, и соединение их выглядело нереальным. В каждом какие-то детали
не сообразовывались с какими-то деталями в другом.
Я не знал, что делать, но потом решил выбрать путь цивилизации. Времени,
чтоб цепляться к противоречиям, не было. Его вообще обычно не хватает. Я
повернулся спиной к лесу, который мгновенно перестал существовать, и
направился в город. На периферии поля зрения стали возникать другие виды. Я
видел метеориты и большие медленно вращающиеся сфероиды какой-то идиотской
расцветки. Видел мужчин и женщин, пляшущих на улицах под ослепительными
дуговыми фонарями. Видел испуганное лицо девушки и ее глаза, с тревогой
обращенные ко мне. Я посмотрел вдаль и увидел еще кое-что - дорогу,
взбирающуюся на небеса.
Затем ко мне - сонному - подошло нечто без рук и дотронулось до меня. Это
было не что иное, как машинка-чепушинка, которая вылезла из рюкзака и теперь
примостилась у моего плеча.
- Что происходит? - спросила она.
- Глупо меня спрашивать, - ответил я. - Где Лу? Минуту назад он был тут,
если я не окончательно лишился рассудка.
- Боюсь, ты его лишился, - отозвалась машинка. - Это не был Лу.
- Как же это могло быть?
- Очень даже просто, особенно учитывая постоянно существующую возможность
иллюзии, обмана и легковерия масс.
Я вывернул шею, чтобы взглянуть на машинку, сидящую у меня на шее и
частично подпираемую моим плечом. Он (если считать его аппаратом, к чему я
уже привык) был тусклого пушечно-зеленого цвета, точно такого же, каким он
запомнился в самом начале. По его поверхности туда-сюда бегали огоньки.
Больше всего он походил на шматину металла, много лет пролежавшего на дне
реки. А голос имел в высшей степени соблазнительный. Я быстро отвернулся от
него, так как не хотел терять из виду город. Да, город был все еще тут. А
лес постепенно стирался из поля зрения. Раздвоение зрения почти прошло. Ах,
если б мне удалось сконцентрировать все внимание на главном: на городе, на
жратве, на комфорте, на сексе и на кино!
- Ты думаешь, это так просто? - спросила машинка.
- А что тут трудного-то? Разве город не реален?
- Иногда - да, иногда - нет.
- А сейчас как?
- Зависит от твоей компетентности, старик.
- Мне... мне не нравится твоя дерзость.
- А придется выслушать. С тобой надо поговорить серьезно, парень. Вся эта
чепуховина слишком затянулась. Чего ты добиваешься? Устроить революцию? Что,
у нас своих неприятностей мало, что ли, так ты хочешь нам еще добавить?
Выслушивать такое от простой машинки было по меньшей мере унизительно.
Меня раздражало и то, как быстро все изложенное выше подействовало на мой
характер. Я взялся за ум, но не так чтобы очень крепко. Вспомнились былые
деньки. Решил, что мне не по душе тот я, которым был когда-то. Подумал, не
сменить ли личность, но это было трудно, пока та штуковина цепляется за
меня.
А затем я вдруг обнаружил себя на улицах города. Они извивались подобно
ползущим змеям. А некоторые из них извивались как змеи, пытающиеся ползти
прямо. Зрелище было одним из тех, что космос швыряет время от времени вам
под ноги; но не слишком часто.
В первых этажах домов размещались лавочки. Я смотрел на них с некоторым
интересом. Что там продают? Может, еду? Или секс? Наверняка там есть
кое-что, что я мог бы купить, а потом с выгодой продать. Я, видите ли, искал
какую-нибудь цель.
Чуть подальше я наткнулся на магазин целей с яркой вывеской над входом:
"Цели всех фасонов". Я не знал, как это следует понимать. Мне показалось
жутким перебором, что меня заставляют думать о таких делах. Поэтому я
выругался и пустился в путь, оставляя ложные следы, делая заячьи петли,
чтобы нельзя было определить направление, по которому я ушел. Просто
предосторожности ради.
Немного погодя я вышел к правительственному зданию. "Воззри со страхом,
всяк сюда входящий". Так было написано на его дверях. Я возразил, но только
усмехнулся: уж больно это было в духе фокисян - спрятаться за устрашающей
цитаткой и не иметь понятия, зачем сие нужно.
Но кто я такой, чтобы рассуждать об этом вслух? Мне оставалось лишь
расхохотаться, ибо вся ситуация была насквозь безумной, отчаянной и
неразрешимой; она отлично началась, я знал это, и не мог ничего сделать,
кроме как продолжать игру. Разве трусы побеждают в интересных приключениях?
Все произошло в то время, когда я спокойно стоял, пытаясь шевельнуть
мозговой извилиной. Похожий на бабочку ключ к разгадке некоторое время
кружил вокруг меня, а затем, разочаровавшись, спикировал вниз, захватив по
пути и меня. Я видел звезды, и звезды видели меня. Под небом синим лежали
пустыни. Гигантские голые пространства простирались передо мной, а также по
обеим сторонам от меня. И куда, черт побери, девался город? Кто-то, видать,
положил его не туда, но это был не я. Будь они прокляты, которые портят все,
к чему прикасаются. Я так долго ждал, надеясь найти миленькое, уютненькое и
симпатичное убежище, где можно было бы укрыться. Я хотел иметь девушку, чтоб
любить, и сандвич, чтобы быть сытым. Хотел найти выход из сплетения тайн и
постоянной неустойчивости бытия. И вот теперь болтаюсь в космосе, который в
принципе отрицает возможность каких-либо ограничений.
Что я могу сказать об этом? Всякое повествование имеет свои границы.
Говорю вам - там не было ничего. От крохотного начала во все стороны
простиралось беспредельное НИЧТО, и, по мере углубленного рассмотрения,
острота моего зрения возрастала, проникая все глубже и глубже в это Ничто.
Мои глаза тоскливо шарили кругом, надеясь отыскать хоть какую-нибудь
пылинку, чтоб вцепиться в нее. Здесь даже ощущение веса рюкзака и то было бы
благословением. Вот это и есть смерть, сказал я про себя, но я соприкоснулся
с ней слишком рано.
- Приветствую тебя в царстве Смерти, - шепнул мне кто-то.
Разумеется, я никого не видел. Вскоре мне предстояло увидеть многое, но
сейчас я не видел ни черта. И от этого мне было жутко плохо. Но голос я все
же разобрал. Он приглашал меня к смерти, то есть в то место, куда, как я
давно уже начал подозревать, и направлялся. Это как-то освежало, но
возникала и необходимость дальнейшего общения.
- Хелло! - сказал я. Это выражение показалось мне достаточно нейтральным.
- Сам ты хелло, - ответил мне Голос. Вот я и оказался в самом сердце
Ничто с Голосом, который мне явно хамил. Как подпорка он никуда не годился.
И мне не оставалось ничего, как сыграть роль подпорки для него. Я попробовал
напрячь зрение. Ведь увидеть хоть что-то было лучше, чем находиться в
пустоте. Но видение не приходило. Вместо него пришел смрад. Воняло, как от
многолетних залежей мышиного дерьма.
Мне это не понравилось, а последствия - еще меньше. Какое все это имело
отношение ко мне? Всего и делов, что я находился здесь и некий голос мне
сказал "Хелло!".
- Послушай, - сказал Голос, - а может, хватит тут болтаться? Надо найти
способ, так сказать, модус операнди <Модус операнди - способ действия.>.
Разве ты не слышишь меня, Кэролайн? Неужели не слышишь, как я пою тебе?
Неужели не можешь найти в своем сердце уголка для застенчивых, а также для
всех, кому на все наплевать, не говоря уж о тех, кого вообще больше нет с
вами? А теперь я спрошу тебя, неужели нет способа нам побыть вместе?
- Может, и будет, если ты покажешься мне, - ответил я той личности,
которая так и не сумела осуществить хотя бы самый зачаточный акт вежливости.
- Ха! Вот это здорово! Какая-то глина просит горшок спеть петухом! Нет,
мы тут такого не потерпим. Чего мы ждем, так это чего-нибудь, что может
случиться. Разве не так?
- А может, тут и без того случилось слишком много, - заметил я.
Мне казалось предпочтительнее двигаться постепенно, без излишней
торопливости, хотя, честно говоря, если говорить о достижении цели, то я
вовсе не был уверен, какой именно шаг можно считать наиболее надежным. Ах,
если б кончилась эта окаянная нелепица! Но, черта с два, все продолжалось в
том же духе, а значит, положение мое никак не менялось.
Затем тут же оказалась вдруг и Сесиль. Она выглядела такой же прелестной,
как и всегда, волосы ее падали длинной волной прямо на грудь, маленькое
личико сердечком смотрело на меня с выражением, которое я принял за жалость,
хотя оно могло оказаться всего лишь следствием перенесенной диспепсии.
- Огден! - она назвала имя, которое я когда-то носил, но потом счел
неподходящим для себя, с учетом тогдашних моих обстоятельств, о которых я
скажу позднее. Но, послушайте, вполне возможно, я сейчас отлично подхожу к
нему?
- Ты выглядишь так, будто был болен. Ну просто смех! Разве можно
выглядеть иначе - если валяешься в постели, над тобой рычит вентилятор, а
температура поднимается - как больным, очень больным, больным, можно
сказать, беспредельно? По-моему, дела обстояли именно так. Но беда в том,
что я все же сомневался в происходящем.
Спокойствие. И самообладание. Держать язык за зубами.
- А я тут уже давно? - спросил я.
- Надо думать, тебе разговаривать вредно, - ответила Сесиль. - Ну-ка,
поешь супчику.
Одной рукой она приподняла мою голову, а другой налила мне в рот супу с
помощью длинной вместительной ложки. Супчик был хорош - куриный бульон, но я
совершенно не понимал, зачем должен его есть. Неужели существование живых
существ должно искусственно поддерживаться даже в том месте, которое
предназначено для меня? Или тут нечто вроде перевалочного пункта?
Спрашивать, впрочем, было как-то неудобно. Несмотря на старание, с которым я
пытался казаться спокойным, особой уверенности я не испытывал.
- А теперь, Огден, - продолжала она, - тебе надо взять себя в руки.
Неразбериха скоро кончится. Это то, что тут называют замкнутым кругом
путаницы. Я знаю, ты меня плохо слышишь, но постарайся все же извлечь смысл
из моих слов.
Сесиль всегда была милочкой, даже когда встречалась с Эдгаром. Я вспомнил
дни нищеты, крошечную квартирку в Вест-Виллидже, кофейни, песни бродячих
менестрелей, некоторые из них восходили чуть ли не к Франции XII века.
Хорошие были деньки, хотя тогда они такими не казались. Хотелось бы мне
сейчас снова оказаться там... где бы ни было это местечко.
Но потом я припомнил, что те воспоминания, хоть они и совершенно реальны,
вернее всего, принадлежат вовсе не мне. Нет ничего нового в том, что такие
путешественники, как я, прежде чем покинуть надежные берега интенсивного
самоанализа, где все, что вы можете делать, сводится к размышлениям о себе,
чем вы и поддерживаете собственное существование, занимают, арендуют или
даже покупают набор или наборы чьих-то воспоминаний, отправляясь в
путешествие в незнакомые края, чтобы иметь возможность посетить каких-то
людей, когда доберутся туда. Воспоминания о человеке практически равносильны
хорошему знакомству с ним, даже если вы физически с ним не встречались.
Я поднял глаза. Над головой мигнул свет. Записанный на пленку голос
сообщил: "Часы посещений истекли".
И тут Сесиль стала таять.
- Не покидай меня, - кричал я. - Ты мой последний оазис нормальности в
мире, который мне полностью чужд!
Но она продолжала таять, улыбаясь своей легкой улыбкой. Неожиданно
возникли стены, покрытые желтой штукатуркой, и я решил, что незнание куда
лучше знаний и еще лучше терзаний... Когда я снова открыл глаза, я был уже в
другом месте. Бывают же такие истории!
- Хелло, вы там! - крикнул я. Ответа не было. Полная неразбериха.
Замкнутый круг путаницы, о котором я упомянул выше. Ну что тут можно
сказать? Но надо было обязательно говорить, чтобы найти выход, и уже через
несколько минут инстинкт самосохранения заработал и нужные слова стали
толпиться и толкаться где-то в моей глотке. Целые фразы всплывали одна за
другой, но я никак не мог обнаружить способ выразить их вслух. Я понимал,
что снова впадаю в былое. Но во что былое? И каков темный смысл
происходящего со мной? Куда я все же направляюсь?
Пришло время выработать план действий. В воображении я представил себе
посох из железного дерева, крепкий, натуральный, великолепная штука, на
которую можно было опереться.
И немедленно оказался вне больничной палаты. А может, я в ней вообще
никогда не был? Или... что за жуткая мысль!.. я и сейчас торчу в ней? Но в
таком случае что же делаю я тут - на дороге в другие края?
Мой дом никогда не был таким - такие слова бились в моем мозгу. И все же
это был он АНАНДА. Старинный большой дом, закрытое крыльцо, благоухающее
обшивкой из кедровых досок, огромное дерево, тянущее к небу толстые ветви -
"тайники одиноких мечтаний", как назвал их Сидней Ланье, и все это на фоне
старинного каменного дома на Грин-Айленде, на который, в свою очередь,
накладывались другие здания из других городов, собранные вместе, чтоб в
последний раз поглядеть на меня, на этот умирающий пережиток прошлого. Нет,
виноват, окончание фразы выскочило у меня совершенно случайно. Вам все это
представляется какой-то невнятицей, да? Но здесь отсутствует желание вас
запутать. Все эти модели моего былого Дома накладывались друг на друга, как
прозрачные страницы календаря, листаемые с бешеной скоростью ветрами
времени, которые надувают наши паруса и уносят нас вдаль. Итак, я достиг
точки, откуда все начиналось.
- Привет всем! Я наконец вернулся! - Шорохи в кухне. Запах яблочного
пирога. Все ласкает слух, все присуще этому месту.
- Ох! Никак это Огден?! - говорит ма. Видно, я попал на страницы забытой
книги. Но как радостно, что ты можешь возвращаться назад снова, и снова, и
снова... Во мне возникло внезапное желание посетить апартаменты предков. Все
они были там - даже те, о существовании которых мы не помнили. Факсимиле
тех, кто жил до того, как процесс возвратной атрибуции позволил
восстанавливать вырванные страницы памяти в полной целости. Там были и дядя
Сет, и дядя Дэн, и дядя Джордж, и дядя Чарлз, там были все тетки, чинно
сидевшие вдоль стены покоя, каждая занята своим любимым делом - одна
вклеивала марки в альбом, другая чистила серебро, третья сметала пыль с
коллекции старинного американского стекла.
- А ты тут как оказался? - спросил дядя Сеймур. - Я думал, ты отправился
путешествовать.
- Так оно и было, - ответил я. - Я и теперь путешествую. Но невероятные
развороты и повороты этой нашей жизни снова привели меня сюда.
Он ласково мне улыбнулся. Тот факт, что он не живой, не разрешал ему
покидать эти апартаменты. Я полагал, что это обстоятельство ему здорово
мешает. Но мы все же обязаны проводить различия между живыми и мертвыми,
иначе зачем вообще Небеса?
Мама окликнула меня из другой комнаты и спросила, не хочу ли я выпить с
ней чашечку кофе. Я поспешил присоединиться к ней в комнате, оклеенной
желтыми обоями, где ничем не примечательные деревья Нью-Джерси бросают на
тебя свои вечнолюбимые тени. Мне всегда не все было ясно в моей матери, и
можно было подумать, что сейчас возникнет возможность выяснить некоторые,
скрытые от меня события того, что было моим детством, и я ею воспользуюсь.
Но не всегда получаешь то, что хочешь. Сработали некие фигуры умолчания.
Наша семья, наша мужественная семья разрослась до таких невероятных размеров
с тех пор, как антиплатоновские доктрины получили общественное признание,
что вы могли ожидать...
О, я не знаю, чего ожидали вы. Эта невероятно разросшаяся семья
распространилась сквозь пространство и время, и теперь она вся ждет вашего
появления, а вы - появления их. Мои собственные дети прибывают, чтоб
доставить меня домой. Но пока, откровенно говоря, толку от всего этого мало,
счастья тоже не прибавилось, зато путаницы - хоть отбавляй, причем путаницы
не в моей собственной жизни, которая как бы движется сама по себе, а в
рассказах о том, что, где и как происходит.
Ибо как я могу объяснить, что благодаря петле - неожиданной, но
неизбежной, - я сделал сальто-мортале в попытке попасть в Фокис, вернулся в
свое детство и теперь принужден двигаться через провалы времени и памяти?
Вот я говорю об этом, но крайне неубедительно, и гипотетический человек
(скажем, с Марса) решительно ничегошеньки не поймет. Я сижу в кухне,
распивая кофе с матерью, но на периферии поля зрения вижу тропу, которая
ведет обратно - туда, куда я намеревался попасть с самого начала. Какую
пользу я могу из этого извлечь? Всегда, когда вы выпадаете из мысленного
образа собственного прошлого, наступает мгновенное нарушение порядка. Все
удивляются... Извин
...Закладка в соц.сетях
