Жанр: Научная фантастика
Страшные вещи лизы макиной
...ие, что я тусуюсь не с девчонкой, а с
женщиной возраста моей матери, так рассудительно и спокойно она себя вела. Но от этого мне
не стало хуже, я даже сам немножко успокоился. Да, денек выдался обалденный, ничего не
скажешь! Представляю, как Гоша глаза бы выкатил, расскажи я ему про выставку!
- Чувство прекрасного и чувство гармонии, - продолжала Макина, словно лекцию
читала. - Мне непросто это выразить словами, но это очень важные составляющие для
внутренне свободной личности. Здесь, в Москве... - тут она запнулась. - Я пока встретила
лишь трех человек, способных адекватно оценить и внятно передать чужие эмоции...
- Ты будешь поступать в художественное училище?
- В училище?.. - невнятно переспросила она. Я уже несколько раз замечал за ней такое
вот торможение, когда Лиза вслух повторяла вопрос. - Нет, когда папа закончит работу, мы
уедем...
- Сейчас приду, - сказал я и отправился в туалет. Мне нужно было слегка очухаться. В
уборной я перекурил, посмотрел на часы и убедился, что мы кантуемся уже пять часов. Лиза
трижды отказалась от угощения: и мороженое ей предлагал, и шаверму, и в кафе зашли. Ну, это
ладно, видать, на самом деле худеет, подумал я. Но она ни разу не сбегала в туалет...
А еще от нее совсем не пахло - ни чуточки. Так ведь не бывает, чтобы человек пришел
на свидание и ничем не побрызгался. Кулема такая, хочет вроде пацана склеить, а ведет себя
как деревенщина...
Я выглянул из-за угла и поглядел на нее издали. Нет, ну как можно быть такой жирной? Я
бы, наверное застрелился! Будь она хоть чуточку пофигуристей, мне не было бы так неловко.
Макина сидела за столиком у окна, там, где ее оставили, и, в отличие от других девчонок, не
рылась в сумочке, не поправляла прическу и не красила губы. Просто сидела, очень ровно,
держала руки на коленях и смотрела в темное окно. Сейчас она, наоборот, походила не на
взрослую тетку, а на младшую сестренку, которой приказано не сходить с места. Я попытался
представить, как она выглядит голая, и... решил, что не так уж все ужасно. Интересно, ее ктонибудь
пробовал раздеть?
Мы поехали домой и опять шли на расстоянии, не прикасаясь друг к дружке. Хорошо, что
я прыгал на костыле, а то бы Лиза, наверное, догадалась, что я дергаюсь из-за ее близости. И от
этого я снова распсиховался, а ближе к дому разболелась голова, и попрощались мы, в
результате, как-то нескладно.
Сережа смотрел свой футбол, мать трындела по телефону. Я сунул гудящую башку под
подушку и подвигал челюстью. Ощущение было такое, словно под нашим домом роют метро
или десять тысяч стоматологов одновременно сверлят кому-то зубы. Очень далеко, но очень
надоедливо. Перед тем как заснуть, я думал про Лизу. Я решил, что сам напрашиваться не буду,
но если она еще в какое-нибудь интересное местечко позовет, пойду. До сегодняшнего дня я и
не знал, что для меня может оказаться Интересным. Вот только я не представлял, как быть, если
Макина захочет подержать меня за руку или подставит свои бесцветные губы для поцелуя...
Я еще долго не мог уснуть. Вчера мне казалось, я ошибаюсь, но сегодня это стало еще
сильнее.
Зубы едва заметно вибрировали.
6
ЖИТЕЛИ СЕЛА ТИМОХИНО
Вся эта мерзость началась в среду. Во вторник мне забацали снимок и поломали гипс.
Нога стала смешная, белая, как у размороженного куренка, и почти отвыкла ходить. Но я уже в
среду полетел к Витюхе за телефонами. Желающих на место курьера и без меня было выше
крыши, потому пришлось поканючить, чтобы урвать пару заказов. Но Гоша за меня вступился,
сказал, что нельзя обижать передовиков, и все такое...
Короче, я полетел к едрене фене, туда, куда никто ездить не хотел, - в Люберцы.
Ближний свет, нечего сказать, и маршрутки эти долбаные! Пока нужную нашел, от холода чуть
копыта не отбросил. Скинул товар и подсчитал, что на вторую ходку уже не успеваю. Но и три
сотни на дороге не валяются; главное, чтобы Витька завтра про меня не забыл. Я пригрелся в
метро, заклевал носом и размечтался, как к лету накоплю на дивидишный видак и на плоский
экран к компу...
И вдруг увидел Лизкиного отца. Я сидел в набитом вагоне, а он шел по станции, так же,
как Лиза, отмахивая граблями, и так же, как она, слишком прямо держа голову. Толпища на
станции была жуткая, и я его видел короткое мгновение, потому что мне как раз на ногу
уронили лыжу. Не знаю, какая муха меня укусила, но я вскочил и рванулся к выходу.
Макин пропал.
Я покрутил башкой налево-направо, еле увернулся от ватаги бухих студентов, потом
решил пройтись в ту лее сторону, куда он пошагал. Часы показывали половину пятого, Макин
никогда не возвращался домой раньше семи, по крайней мере в будни. Неожиданно я подумал,
что так и не спросил Лизу, чем занимается ее папаша. Пока мы с ней об искусстве трепались,
как-то позабылось, а прежние идейки насчет наркоманов я выкинул из головы. И вот я давился
навстречу потоку в самый час пик и спрашивал себя, за каким чертом мне не сиделось в вагоне.
Тут я углядел его спину и прибавил шаг. Это было не так-то просто: казалось, что люди
озверели, нарочно кидаются на меня грудью и норовят оттоптать ноги. Словно отходил
последний поезд, и опоздавшим предстояло заночевать прямо тут, на рельсах.
Макин был одет, под стать своей дочке, в какую-то убогую дутую куртку, черные штаны,
черную шапочку и черные ботинки. Но ростом Лиза явно пошла в мать или еще в кого, а Макин
дотянул до среднего, примерно метр семьдесят пять. И вообще, он весь был какой-то средний.
Не толстый и не тонкий, круглое лицо, носик пуговкой, маленькие глазки, и далее походка
средняя...
Макин был единственным, кто никуда не торопился. То есть он придерживался общей
скорости - иначе невозможно, затолкают, - но что-то мне подсказывало, что он не сядет в
поезд. Так и случилось. Он не сел и в следующий, а продолжал размеренно удаляться к
переходу на другую станцию.
Я поплелся за ним, как привязанный.
Лучше бы я этого не делал.
Макин не просто гулял - он бродил по кругу. Сперва я решил, что это у меня крыша
едет, но после того, как мужик пропустил две электрички и повернул к эскалатору, на
исходную точку, я уже не знал, что и думать. То, что это Лизин отец, я не сомневался: это их
фамильная черта, что рожу никак не запомнить. Макин не глазел по сторонам, не застревал у
киосков, он шлепал себе и шлепал, как заяц на батарейках. Таким макаром мы отфигачили еще
два круга. Я держался метрах в двадцати позади, почему-то мне совсем не хотелось попасться
ему на глаза, хотя, по идее, он меня вообще не мог узнать...
Возможно, он забил тут кому-то стрелку, но перепутал место встречи? Или договорился
встретиться на ходу, не останавливаясь, получить что-то из рук в руки. Я начал думать, что
Гоша прав, и дело пахнет криминалом.
Короче, я опять вспотел, но ничего не мог придумать, а с другой стороны, не мог себя
заставить уйти.
Что-то должно было произойти.
А пока я потел, Макин вдруг изменил маршрут и резко свернул в открывшиеся двери
вагона.
Мне надо было плюнуть и забить болт! Иногда, когда моя мать не ругается, она выдает
умные вещи. Например, она говорит, что любопытство не доводит до добра... Ясен перец,
вместо того чтобы порулить домой, я запрыгнул в следующий вагон. Следующие два часа мы с
Макиным играли в очень странную игру. То есть он играл в свои игры, а я, как придурок,
старался не упустить его из виду.
Это оказалось совсем не просто. Когда мне надо на рынке найти кого-то из пацанов, я не
бегаю по контейнерам, а представляю человека, на секундочку, и ноги сами несут меня к нему.
И никакая толпа не мешает. Наверное, это интуиция такая, или другая хренотень, или просто
зрение хорошее. Ведь когда людей много, они мелькают перед глазами, перепутываются между
собой. Гоша меня как-то со спаниелем своим сравнил, тот тоже его в любой тусовке находит,
по запаху...
Я терял Макина из виду раз семь и находил чудом. Он дал два круга в тоннелях
"Таганской", затем повторил маневры на "Пушкинской" и вдруг рванул на кольцевую. Я давно
хотел жрать и отлить и ногу зверски натер, но упрямо преследовал человека в черной лыжной
шапочке. Приходилось все время быть начеку, потому что с ним не проходил такой же номер,
как с моими знакомыми. Я его не чувствовал и полагался только на зрение. В конце концов
глаза разболелись, и шея начала ныть, а еще мне приходилось постоянно подпрыгивать.
Макин так ни с кем и не встретился, но спокойнее мне от этого не стало, скорее, наоборот.
Я упустил его на "Комсомольской" - там черт ногу сломит. Макин поднялся на развилку
к вокзалам, но не пошел наверх, а так лее неторопливо свернул на галерею, в обратную
сторону. Я отстал совсем немножко, путь загородила колонна торговок-челночниц с сумками,
набитыми китайскими Дешевками. Они побросали барахло посреди дороги и столпились,
разглядывая карту. Когда я через них просочился, Лизиного папаши нигде не было.
Впереди расстилался почти пустой кафельный коридор, и свернуть ему было некуда,
разве что спрыгнуть вниз с пятиметровой высоты прямо на головы людям. Навстречу шли двое
парней с рюкзаками, потом загорелый мужик в очках и сером плаще, и две женщины несли
тяжелую торбу. Я пробежался до самого конца коридора. Там лысый парень продавал дипломы
и санкнижки. В углу сидела нищая старуха в лохмотьях и показывала всем картонку. У ее ног
копошились двое смуглых пацанят в тюбетейках. Еще дальше разгуливала чернявая девица в
восточном халате, на груди она таскала спящего младенца. Голые пятки ребенка торчали из
платка, а головка свесилась набок и тряслась в разные стороны. Изо рта его капала слюна.
Я посмотрел назад. Сутулый старик катил тележку, его обогнал бритый мэн с мобилой, за
ним, раздувая пузыри жевачек, шли три чувихи примерно моего возраста. Женщины с
хозяйственными сумками начали осторожно спускаться по лестнице. Впереди них неторопливо
отмерял ступеньки тот очкастый тип, в сером плаще.
Макин исчез, растворился в воздухе. Я не добился ничего путного, шатаясь по станциям.
Однако меня не оставляло ощущение, что я видел нечто важное, только не сумел понять.
Домой пришлось ехать стоя. Я трясся в вагоне и проклинал себя за тупость. Какое мне
дело до того, чем занят ее отец? Может, он в контрразведке служит, может, у него поручение
такое - террористов в метро высматривать? Почему бы и нет? Ближе никого не нашлось,
перевели человека из Красноярска, чтобы он в рабочее время шнырял по электричкам...
Чем больше я себя убеждал, тем яснее понимал, что гоню пургу. И если Лиза снова
позовет меня на вернисаж или еще куда, я не смогу вести себя с ней как раньше. Ко мне
вернулись все давнишние сомнения. Не выдвинув для размышлений ни одной свежей версии, я
выбрался наружу, в темень и вьюгу, втиснулся в маршрутку и покатил домой.
За два квартала до нашей остановки началась привычная головная боль. Теперь она стала
еще сильнее, чем вчера, а вчера я разговаривал по телефону с Дудичевой. Дудичева строит из
себя жутко умную и сразу осчастливила, что у меня в мозгу опухоль. Я ей в ответ тоже пожелал
заиметь опухоль, совсем в другом месте. Я ей сказал, что в черепе у нее опухоль не приживется
- ей там зацепиться будет не за что. Мы посмеялись немножко и договорились в следующую
субботу сходить на каток. Дудичева ведь не обижается, она говорит, что на дураков обижаться
глупо.
Знал бы я, на какой каток мне предстоит попасть...
Дома ждала записка от матери с перечнем звонков. Я маму натренировал, чтобы сразу
записывала, кто звонит, а то у нее в уши влетает и наружу вылетает. Ей ведь кажется, что мне
по делу звонить не могут. Ясный перец, вот если с подругой битый час обсуждать, кто с кем
развелся, - это важно, а на мои звонки можно забить!
Я отчитался Витьке, что живой. Он сказал, что меня потерял, и завтра надо ехать в
Одинцово. Потом пришлось перезвонить нашей "классной". Серафима, наш классный
руководитель, - это полная Аура, и не лечится. Она сразу начала вопить, почему я разгуливаю,
а не иду в школу - ей, видать, уже Донесли, что я без гипса. Я промямлил, что освобождение
закончится в понедельник, и повесил трубку. От ее визгов затылок загудел еще сильнее.
Я сожрал таблетку цитрамона, потом подумал и добавил еще одну. Мамин Сережа, как
обычно, пребывал в горизонтали и, как обычно, выел почти все мясо из флотских макарон.
Я размешивал на сковородке макароны, тер вьетнамским бальзамом затылок и
перечитывал мамину записку. "Звонил Гоша, есть информация от его двоюродного брата...
Снова звонил Гоша, ищет тебя. Очень важное, но ничего плохого...
Звонила Лиза, соседка сверху. Приглашает тебя в театр, на утренний спектакль, в
воскресенье. Перезвони ей..."
Бот так, "перезвони". Значит, теперь мы берем трубки и не прячемся? Стараясь не качать
головой, я отнес тарелку с макаронами к себе, врубил телик и набрал Жирафа.
- Наконец-то! - зачастил Гоша. - Куда ты провалился? Я говорил с брательником, он
все узнал. Коньяк ему от тебя не нужен. Просил передать, что заскочит на рынок, чтобы ты ему
сборку из русского рока подарил, только не Чичерину и не Земфиру, а то...
- Слушай, Гошик, не паси муму, - взмолился я. - Будет ему сборка, ты по делу
можешь?
- А по делу - очень просто. Есть такое Тимохино, и есть там такой Макин, Андрей
Петрович, шестьдесят второго года рождения...
- Ну?! - Мне вдруг расхотелось есть. - А дальше?
- А что дальше? Ты просил - он узнал. Говорит, проще на тот свет дозвониться, чем
туда, в паспортный стол. У соседки твоей, Ярыгиной, документы в порядке. Хату им сдала по
закону, через договор с агентством. Чего тебе еще не хватает?
- Вот, блин... - до меня дошло, что попали мы в ту же точку, из которой шли. - А про
дочку что-нибудь сказал? И кем он там работает, почему в Москву перевелся?
- Малина, ты не слишком оборзел? - запыхтел Гоша. - Делать больше нечего, как про
дочек расспрашивать. Ну, если тебе невтерпеж, можешь сам его попросить, когда на рынок
придет. Только я сомневаюсь, что он будет опять тобой заниматься.
- А фотографию оттуда нельзя получить? - безнадежно спросил я.
- Охренел? Какая фотография? Они там факса в глаза не видели. Деревня глухая, и связь
через коммутатор.
- Спасибо, Гоша, - сказал я и положил трубку. Потрогал вилкой остывшие макароны и
начал натягивать свитер.
Кое-что я мог проверить и сам...
В клубе мне обрадовались, а Мишка даже сказал, что если я не передумаю, то могу
приходить на подмену, ночным администратором. Я ему напомнил про инспекторшу из
комнаты для несовершеннолетних, которая спит и видит, как бы меня подловить на ночных
вылазках. После той драки, возле клуба, когда я вступился за Грачиху, эта тетка из ментовки
уверена, что знает, кто совершил последние сто убийств по Москве. Честно говоря, мне вообще
не следовало возле кафе отсвечивать, но закончилась карта, да и модем дома слабоват.
Я легко раскопал все сайты Красноярска, а вот с областью пришлось повозиться.
Тимохиных оказалось целых два, но в первом случае это было одно название -
железнодорожный разъезд и будка обходчика. Второе Тимохино меня вообще сбило с толку. Я
отрыл, что на момент прошлой переписи там кучковалось две тысячи душ, и население
постоянно уменьшалось. Железных дорог рядом не водилось, по карте тянулся пунктир
проселка, и, судя по всему, в распутицу дорогу затапливало.
Я отыскал даже историческую справку. В тех краях по своей воле не селились. Первые
тимохинские были ссыльными кулаками, из тех казаков, кого не перестреляли в революцию. В
одной статейке указывалось, что ненависть к советской власти местные жители охотно
передавали детям и внукам. Там даже присутствовала парочка древних снимков, сделанных
еще до войны.
Кудрявые темноволосые мужики и женщины в платках. Смотрят в объектив угрюмо,
точно ждут команды наброситься на фотографа и перегрызть ему горло...
И в этой прелестной деревне, где половина домов стояла забитыми, где не было
Интернета, сотовой связи и газовых плит, выросла Лиза Макина, знаток живописи и театра...
Из клуба мы вышли вместе с администратором Мишкой. Он позвал меня в "Кассиопею",
это их главный конкурент в районе, но играми они обмениваются исправно. Пока шли до
универсама, я слушал Мишку вполуха и все думал о деревне Тимохино. А еще я думал, почему
у меня опять прошла голова. Я даже шапку снял, несколько раз наклонился, точно шею
разминал. Не болит - и все тут, как новенькая! Эдак, если так дальше пойдет, мне что, лучше
домой вообще не показываться?
- У тебя в комнате геопатогенная зона, - авторитетно заявил Мишка. - Я читал про
такое. Надо согнуть проволоку и поискать самое опасное место.
- И что потом? - Снег бил в рожу, и приходилось почти кричать. Пока мы дотопали до
"Кассиопеи"" превратились в двух снеговиков.
- А потом передвинь кровать, - сказал Мишка.
- Мне некуда ее передвинуть! И вообще, ты туфту гонишь... Раньше не было зоны, а
теперь объявилась?
- Тогда попробуй спать головой в другую сторону!
Я решил, что так и сделаю, потому что не видел никакого кайфа ворочать диван.
Пришлось бы и стенку двигать, и технику...
На обратном пути я решил идти медленно. Вдоль девятиэтажки все шло как по маслу, но
стоило завернуть к общаге, как снова заломило в затылке. Возле универсама уже нехило
звенело в висках, а стоило углубиться к нам во двор, так будто гирю внутри черепа прицепили.
Я погрелся в подъезде и побрел в другую сторону, к школе. Старался переступать очень
медленно и считал шаги.
На шестьдесят втором шаге гиря в черепе растворилась, а за детским садиком осталась
только ноющая боль в затылке. К школе я подошел здоровым человеком, если не считать
натертой ноги.
Дудичева, конечно, дура, но, сказать по правде, немножко меня напугала насчет опухоли.
Так что я даже повеселел. Не думаю, что бывают опухоли, пропадающие возле школы. Если бы
я верил в чертей и привидения, то решил бы, что во всем виновата сволочь Серафима. Она,
наша "классная", и внешне на ведьму смахивает. Похожа на жабу, и голос, как у жабы, и
волосы из носа торчат. Так что я бы не удивился, если Серафима меня таким путем в школу
приманить хочет.
И представил я такую жуткую картину. И жить, и спать мне придется теперь в школьном
гардеробе выйти наружу больше не смогу, поскольку из ушей тотчас пойдет кровь, и глаза
начнут выкатываться, и вены вспухнут. Буду я спать на матах в спортзале или на тряпках за
вешалками, будут ко мне приезжать врачи и простукивать молоточками. Иногда будет мать
навещать, поседеет совсем от горя, а Серафима, на людях, тоже станет плакать и меня жалеть.
Зато ночью прокрадется потихоньку в школу через окно или через люк, обернется
гигантским пауком и будет сосать у меня кровь... И никому я не смогу доказать, что она ведьма,
пока не оторву ее паучью лапу и не придет она в класс с перевязанной рукой...
Такая вот херня в башку полезла...
Я нарезал круги вокруг дома, пока не перестал ощущать ног и окончательно не околел.
Серафима, может, и ведьма, но не настолько. И со стороны школы, и от остановки, и от общаги
получалось равное расстояние.
Шестьдесят два шага, за которыми в башке вырастала гиря. И еще шагов сорок в сторону,
пока не исчезнет заноза в затылке. Тогда я перелез через ограду садика и, проваливаясь в
сугробы, потопал вдоль кустов. Я шел зигзагами: пять шагов влево до проволочной ограды и
пять шагов вправо до стены. Там гуляли бабки с болонками, видать, приняли меня за психа,
похватали своих вонючих шавок и свалили. Я их не стал переубеждать, потому как и сам себе
казался ненормальным. В конце забора я снова перелез и продолжал дальше, зигзагами, топтать
снег. Ботинки промокли насквозь, брюки отяжелели, зато спина вспотела, точно штангу
таскал...
Спустя сорок минут, оглянувшись на свои следы, я получил готовый результат. И он меня
вовсе не порадовал. Почти ровный круг, с центром у моей парадной, радиусом сорок метров
или около того, внутри которого головная боль нарастала рывком, а снаружи была почти
терпимой...
Я вернулся домой, положил синие пятки на батарею и позвонил Лизе. Она сразу взяла
трубку, и мы договорились пойти в театр. Жители города Тимохино очень любят водить
москвичей по театрам...
А потом я прожевал анальгин и лег спать, головой в другую сторону, но ничего не
помогало. От анальгина у меня только челюсть онемела. Я не поглядел на часы и позвонил
Дудичевой.
- Малинка, ты рехнулся? - сонным голосом спросила Танька. - Я тебе нарочно еще
позже позвоню!
- Ну извини, я забыл, что ты еще маленькая, - сказал я. - Ты можешь у матери
спросить, что бывает, если ртуть разлить?
- Ты ртуть разлил?! - мигом проснулась Дудичева. У нее вся семья врачебная, и мать в
санэпидемстанции работает. Ей скажи, что соседский спаниель невесело хвостом повилял, так в
момент всю округу в карантин по бешенству отправит.
Танька растолкала свою мать, та взяла трубку, тоже сонная, послушала меня и уверила,
что никакой ртути у нас в подвале нет. Иначе всем бы было худо, а не мне одному. После этого
она сказала, чтобы я зашел к ним и проверился, а ночью не названивал.
Тогда я расстелил одеяло на паласе и попробовал спать на полу, а матери сказал, что
болит спина. Зубы дребезжали еще сильнее, чем прежде. Я попробовал уснуть с открытым
ртом, но рот упорно закрывался. Тогда я повернулся на спину и стал прикидывать, сколько
дней эта фигня продолжается. По всему вышло так, что до больницы ничего не звенело, и после
тоже началось не сразу. Но я тогда прозябал в гипсе и никуда не вылезал, поэтому не мог
сравнить, Я тогда сидел, задрав ногу, жрал чипсы, смотрел телик, играл на компьютере и
поглядывал в окно...
Изучал новых соседей...
Перед тем как меня сморило, я вспомнил. Башка начала гудеть на третий день, как только
в тридцать восьмой квартире появились новые жильцы.
МАКИНА ПЕРЕХОДИТ В АТАКУ
- Вот так театр! - выдавил я. - Они хоть словечко скажут?
- Существуют же разные способы выражения мыслей, - сказала Макина. - Например,
балет...
- Ну, ты сравнила, блин! Балет - там понятно, там танцуют.
- А в данном случае слова заменяют пантомима и мимика. Разве тебе не интересно?
- Почему же... - Я чуть не брякнул, что мне просто интересно с ней, а глазеть на толпу
раскрашенных клоунов особой тяги нет, но вовремя сдержался. Мне вообще постоянно
приходилось с ней сдерживаться - в плане, чтобы не наболтать лишнего.
Дурацкое ощущение: и не хочу, а рот сам открывается, и такое несу - ну полный отстой.
Но Лиза ни разу надо мной не стебалась и не перебивала. И базарить с ней мне становилось все
легче. Не надо было ничего доказывать, потому что она и так шарила в театральных штуках в
сто раз лучше меня. Разбиралась, но не капала мне на мозги, дескать, какая я крутая и какой ты
тупой. Наоборот, когда мы в антракт вышли, задавала вопросы, как тогда, на вернисаже, а я
только и знал, что языком чесать...
И вроде как тоже чувствовал себя знатоком этой самой... как ее, пантомимы! А на втором
отделении почти освоился, стало совсем не скучно, а даже смешно, и среди всей бурды я
научился различать сразу несколько сюжетов. Но все равно, больше глядел не на сцену, а
косился на свою соседку.
Может, я не ахти какой театрал, но несколько раз со Светкой ходил на концерты, и с
Грачихой тоже, на спортивных танцах были и на балете. Мне-то по фигу, а Грачихе балет
нравился, вот и пришлось два часа зевать. Хотя совсем я не уснул. Музон неплохой был, только
они все в одинаковых тренировочных костюмах скакали - и греки, и боги ихние; одним
словом, я так до конца и не воткнулся, кто был тот мужик, что полчаса с ножом в груди
кружился, все умереть не мог.
Ну, сидишь в театре, ясный перец, соседей-то слышишь - и как дышат, и все такое, а со
Светкой мы еще потискаться успели, пока на нас карга старая не разоралась...
Макина вела себя в театре как дрессированный манекен. От нее, как и прежде, ничем не
пахло, словно вышла из операционной. В черных брючках, ручки держала на коленках, а
коленки сдвинула вместе и не разжимала до конца действия. Я от нее офигевал. Ну как так
может человек - ни разу не пошевелиться? Даже дыхания не слышно...
После того как одни мимики убежали, а вторые слегка подзастряли, я осмелел и потрогал
Макину за руку. Только чтобы она ничего такого не подумала, будто клеюсь, я сказал, что мне
надо выйти, и все такое... Потрогал за руку, вдоль коленок ее толстых протиснулся - и снова
ни хрена не понял. То ли она такая фригидная, то ли от спектакля так человека прет!
Ее пальцы были неживыми, как сардельки. Лиза приподнялась, пропуская меня наружу, и
мы оказались лицом к лицу, так близко, что любая девчонка бы хоть чуточку, но смутилась. А
Макина - хоть бы хны, стоит спокойненько и ждет, пока я пройду. И трется о меня грудью
четвертого размера. С таким выражением лица можно ждать лифт или пока проедут машины на
светофоре.
- Расскажи мне, что ты понял в спектакле? - спрашивает она, когда мы зарулили в
буфет.
- Так вот, - говорю, - этот толстый чувак, блин, что в белой краске перемазан, очень
хотел той девушке понравиться, которая в полосатом, с прищепками на макушке. Но раз не мог
удержаться на шаре, она его чморила. А она умела, у нее с равновесием в порядке. Вот он и
горевал, что она его засмеет, и ушел. А она его любила, вовсе не равновесия от него ждала...
- Верно, - кивает Лиза. - А почему ты все время вставляешь в речь слово "блин"?
- А что тут такого? Я же не матерюсь при тебе.
- А без меня материшься? - И смотрит без улыбки, грустно так.
- Ну, когда как... - Я почувствовал, что опять потею, и начал заводиться. Вот еще,
выискалась, она теперь меня учить будет, как верно разговаривать? Только этого не хватало -
мать гундит, в школе плешь проели...
- Извини, если я тебя обидела, - говорит вдруг Лиза и по руке меня погладила.
Но не так погладила, - с намеком, а просто, по-дружески, и я тотчас на нее злиться
перестал. Умела она как-то так сделать... Черт, не знаю, как сказать! Вот со Светкой мы вечно
цапались, и с Грачихой тоже, и с другими, потому что бабы - они толком гово
...Закладка в соц.сетях
