Жанр: Научная фантастика
Пастухи вечности 1. Пастухи вечности
... что я дома и что я слушаю, он всегда про меня знает. Но он не сказал ни
слова, а наоборот, шепнул мне, чтобы я не высовывался. Не на словах, конечно, шепнул, а
так, как делают это взрослые Фэйри. Мужчин было двое, оба длинные и оба нездоровые
внутри. Тот, что старше, с лысиной, мучался желудком, потому что много курил. А
второй, который главнее, не любил никого. Еще когда он вышел из машины, я по
шарканью почуял, что у него болят мозоли на ноге и, кроме того, болит старая пулевая
рана. Но если лысый сразу прошел в дом, то главный остановился. Я не видел его, потому
что прятался на втором этаже. Но я слышал, как заскрипел песок под его сапогами, когда
он повернулся вокруг себя. Мне совсем не понравилось, как он это сделал, точно
высматривал что-то. Только оглядевшись, принюхавшись, хромой поднялся на веранду.
Он был похож на заводного охотничьего пса, на такую игрушку, которую включили и
забыли остановить. Коварный охотник.
Я сразу понял: случилось что-то, как говорит мама, отвратительное.
- Представьтесь, пожалуйста.
- Филипп Луазье.
- Это ваше полное имя?
- Филипп Эвальд Луазье.
- Простите нас за беспокойство, но мы вынуждены опрашивать всех людей в округе...
- Ничего, я понимаю.
- Позвольте несколько вопросов. Насколько нам известно, у вас трое детей. Почему с
вами живет только один сын, а обе несовершеннолетние дочери - где-то отдельно?
- Они живут у моей сестры. Часто приезжают.
- У вас проблемы с детьми?
- Нет, просто в нашей семье принято девочек воспитывать отдельно.
- Вы принадлежите к пресвитерианской ветви?
- Нет.
- Вы методист?
- Офицер, вы вряд ли слышали о нашей религии. Уверяю вас, никакого сатанизма и
никакого идолопоклонства.
- Скажите, ваши... эээ... религиозные убеждения запрещают отдавать детей в школу?
- Мой сын учится в школе. Простите, а какое это имеет отношение к вашим поискам?
- Возможно, самое прямое. Нам необходимо точно представлять, по каким маршрутам
здешние жители, в особенности дети, передвигаются в одиночку. Мы навели справки. Ваш
сын не посещает ни одну из школ графства, как впрочем, и ваши дочери.
- Учителя посещают ребенка на дому.
- Это недешево. Осмелюсь спросить, ваш сын болен?
- Видите ли, офицер, это специфический вид нервного расстройства. Мой сын не
способен находиться в коллективе. Если это вас так занимает, я могу дать телефоны
учителей, спросите их насчет успеваемости...
Другой голос:
- Извините моего коллегу за резкость. Мы пытаемся собрать хоть какие-то
свидетельские показания, но на двадцать миль вокруг свидетелей просто нет. Кроме того,
если мальчик предоставлен сам себе, мы должны предупредить вас...
- Благодарю вас, офицер. С моим сыном ничего дурного не случится. Он вырос в этих
краях.
- Могу я задать несколько вопросов вашей жене?
- Ее сейчас нет. Она уехала к сестре.
- Надолго? Мы можем подождать.
- Ее не будет несколько дней.
- Послушайте, Луазье! Я понимаю, что полиция частенько вызывает раздражение у
вполне определенных слоев населения. Но вы-то уже по своей должности должны быть с
нами... скажем так, по одну сторону баррикады.
- Офицер, если я что-то услышу, немедленно вам сообщу.
- Мы хотели бы поговорить с вашим сыном.
- Его также нет дома.
- Понимаете, наверное, я не скажу ничего нового, но дети порой намного
наблюдательнее нас. Возможно, мальчик встретил кого-то или случайно слышал...
- Я уже говорил с ним. Вчера и позавчера Бернар был дома, никуда не выходил. Мы
вместе читали и повторяли его задания.
- Но как раз сегодня ваш сын ушел?
- Да, он гуляет в лесу. Согласитесь, это не преступление.
- И когда он вернется?
- Боюсь, не скоро. Он может гулять всю ночь.
- И вы не боитесь отпускать сына одного в лес?
- Это же наш лес.
Скрип половиц на веранде, хлопанье дверей автомобиля. Из салона их машины несло
затхлостью. Похоже, никто не удосужился хоть раз проветрить коврики и отмыть пол. В
задней части джипа, которая была отделена решеткой, кого-то недавно вырвало, и
вдобавок, там пролили спиртное. Из пепельницы воняло сырым табаком. Главный, тот,
что злой внутри, в машину не сел, обернулся к отцу:
- Слушайте, Луазье, это правда, что на территории графства проживало пять поколений
вашей семьи?
- Это так, - голос отца с улицы слышно неважно, но у меня начинает стучать сердце.
Потому что он боится. Пока еще это не настоящий страх, это скорее похоже на
натянувшуюся вибрирующую струну у него в груди. Я помню только один случай, когда
отец боялся по-настоящему. В то лето мою старшую сестру укусило плохое насекомое, и
все решили, что придется везти ее в больницу. А в больницу нам лучше не ездить. Но все
обошлось, приехала тетя Берта, и вдвоем с мамой они вытянули из Каролины яд...
- И все ваши предки, дед и прадед также работали в лесничестве?
- Отец не работал.
- Лес, что идет от южной границы заказника и до автострады, целиком находится в
вашем частном владении? Более шестидесяти акров?
- Это так.
Полицейские пошептались, затем лысый ответил кому-то по рации.
- Будьте осторожны и дайте нам знать, если вдруг...
- Не сомневайтесь. Я сразу свяжусь с вами.
Лысый закурил, завел мотор, и машина тронулась. Пахло отвратительно. Я понял, что
теперь запомню вонь от выхлопа их авто надолго. У нас две машины, но обе в порядке, и
обе ходят на газу. Кроме того, гараж далеко от дома, иначе не вытерпеть. Когда маме не
надо в город, отец ездит на лошади.
Так вот, полицейские поехали, продолжая бубнить между собой. Папа стоял и слушал,
пока они не скрылись. А потом он поднял глаза к тому окошку, где моя комната. Я понял
- он знает, что я тоже слышал их болтовню, гадости, которые они говорили про нас.
Конечно, я слышал, а как иначе с моей гривой?
- Этот твой Луазье - тот еще тип!
- Почему он "мой"?
- Извини, Марти, сколько ты на этом участке? Пять лет? А я не успел сюда
перевестись, а уже скоро свихнусь от ваших чокнутых! Вся округа - сплошь ненормальные,
разве не так? Ты раньше бывал у него в доме?
- Раза четыре с ним встречался, но в дом не приглашали.
- Вот именно! Он нам не подал руки, это раз. Кроме того, ты заметил, как он держался?
Все время на расстоянии, и сел на другом конце стола.
- Гм! Ну, эти лесничие - нелюдимый народ.
- До того нелюдимый, что не посещают парикмахера? А жена его, она тоже такая
дикая? Сдается мне, никуда она не уезжала, спряталась от нас. Чего ради честным людям
прятаться от полиции, скажи мне?
- Ну... Кстати, жена у этого Луазье - очень ничего! Уинфорд Бронски раз пытался
подкатиться к ней, когда она привозила дочерей на цирковое представление...
- Насчет дочерей. Передай Луизе - пусть поднимет мне всю информацию по этой
семейке.
- Но за ними ничего нет! Луазье живут здесь сотни лет...
- Марти, мы знакомы еще с академии! Что с тобой стало? Ты закис, ты потерял хватку.
Я ведь помню, у тебя была хватка, черт подери! От этой семейки за версту попахивает
чем-то ненормальным. Если люди на твоей территории ничего не натворили, это еще не
значит, что надо сидеть и ждать, пока не случится какая-нибудь гадость. Скажи Луизе -
мне нужны все данные. Все, что она найдет насчет болезней детей и двоюродных
бабушек. И пусть не стесняется заглянуть в сводки. Даже если что-то случалось тут сорок
лет назад!..
Отец посмотрел на мое окошко, прямо на занавеску, за которой я сидел. И снова я
почувствовал, как внутри него звенит страх. Я знал, что папа ничего дурного не натворил.
И Марти этого я помнил. Не так-то много у нас полиции, чтобы не знать всех на сорок
миль вокруг. У папы нет с ними общих дел. Раза три он ловил браконьеров и каждый год
ловит городских поджигателей. То есть они не нарочно поджигают лес, просто шляются
пьяные и забывают погасить костры. Когда у папы возникали сложности, он звонил в
полицию, подписывался в документах, вот и все. Он ни разу не применил оружия. Папа не
пьет вина, у нас никто не пьет, поэтому он не бывает в барах и не дружит с городскими.
Но случилось так, что хромого назначили главным как раз перед тем, как пропала
девчонка. Нечто отвратительное пришло в наш дом вместе с хромым. От хромого не пахло
злом, но он был коварным хищником.
Ему нравилось выслеживать.
Вечером мы ходили втроем тянуть деревья. Я долго ждал, пока папа и мама не
закончили, мне жутко не терпелось, но мужчина никогда не показывает лишней
торопливости. Я не сказал ни слова и даже не пошелохнулся, пока они вдвоем тянули, и
мама меня похвалила. А потом она, как всегда, легла немножко отдохнуть, ведь тянуть из
деревьев силу совсем нелегко.
Деревья дают здоровье и покой.
В нашей семье никогда нет больных, и никто еще не умер раньше девяноста лет. По
крайней мере так поется в песнях северного рода.
А папа сказал, что настала моя очередь, но не больше трех минут, и это было для меня
много. Впервые он разрешил три минуты. Мы обняли вдвоем с ним теплый ствол и
схватились за руки. Стыдно рассказать, но трех минут я не выдержал, уснул. Но никто не
ругался, в тот вечер меня, наоборот, гладили, как маленького.
Когда мы пошли назад, стало совсем темно. Я очень люблю ночь, но не просто
темноту, а ночь в нашем лесу. Теперь можно сказать, что любил; здесь лес тоже неплохой,
но совсем не такой, как дома...
Я бежал впереди них, и мне хотелось взлететь. Так всегда бывает после того, как
тянешь деревья. Я бежал с закрытыми глазами, перепрыгивал через все знакомые ямы,
тоже с закрытыми глазами. В тот вечер я отыскал целых три узла слияния сил. Там, где
нашел, я топнул ногой, а мама позади рассмеялась. Я знал, им обоим очень приятно, что я
становлюсь взрослее. Я ни разу на них не оглянулся, но знал, что они идут обнявшись и
иногда целуются. Наверное, это был последний спокойный вечер, после которого все
испортилось. Потому что струна в груди у отца не ослабла, и я чувствовал, что дома
предстоит разговор.
- На соседнем участке, - сказал папа, когда мы вернулись за стол. И тут, я понял, что
меня не выгоняют спать, как маленького. От этого, я еще больше испугался. Отец впервые
не брал на себя целиком решение, он оставил меня на семейный совет! - На соседнем
участке, миль пятнадцать к западу. Это земля Харрисона.
- Харрисоны - не Фэйри! - сказала мама. - Ты не станешь с ними говорить!
- Это и плохо, - понурился отец. - Позавчера видели двоих мужчин, по описаниям, те
самые.
- А с ними?.. - не договорила мама. Я все никак не мог взять в толк, о чем шла речь.
Тогда родители переглянулись и папа рассказал.
Полгода назад в городке пропала девушка. Потом ее нашли, всю порезанную и
мертвую. Это произошло далеко от нас, на окраине Билт-Уэлс, среди домов, что идут под
снос. И папа сам услышал об этом старом деле только вчера из телевизора. В городах
убивают полно людей, ничего удивительного.
Обычные не могут жить, не убивая друг друга.
Дело в том, что, спустя два месяца, совсем в другом месте обнаружился новый женский
труп. Полиция никак бы их не связала между собой. Вторую выловили в реке, и она была
совсем не молоденькая, а, кроме того, ела наркотики. Сначала полиция и не сомневалась,
что наркоманку утопили ее же дружки. Они поймали и допрашивали кучу народу, а потом
всех разом отпустили. Потому что...
Короче, отыскался в полиции умник, проверил по электронной базе и выяснил, что
ножевые раны такие же, как и в первом случае. Одна и та же рука, короче. Вот так. Хотя,
без малого, сотня миль. Там, где нашли эту наркоманку, видели машину - синий
фургончик, а какой-то пьяный описал двоих парней. Те, будто бы, заходили в лавку
купить спиртного и еды. Он их потому и запомнил, что не местные. Но если люди
покупают еду и ездят на синей машине, это еще не значит, что они убийцы. Пьяницу
допросили, и на этом дело закрылось.
Запахло серийным убийством.
Может, где-то еще раньше зарезали женщин, - об этом папа не слышал. Но три дня
назад сообщили, что исчезла девушка, и совсем недалеко отсюда. Когда мы говорим
"земля Харрисона", это не означает, что он там хозяин. Он также работает в лесничестве,
и папа иногда с ним видится. Я знаю обоих его детей, но дружить с ними не стоит. Они
старше, пьют пиво и курят.
То есть папа мне не запрещает, но парни Харрисона слишком чужие. Я и сам не хочу.
Я только один раз встречал обычного мальчика, который хоть что-то видел. Который
видел не туманное облачко вокруг повисшей над цветком пчелы, а различал ее машущие
крылышки. Он различал восемнадцать оттенков заката. Маловато, но лучше, чем ничего!
И он не убивал ползущего по тропинке жука, как это всякий раз с удовольствием
проделывают Мик и Джон Харрисоны. О чем можно говорить с людьми, которые
испытывают радость от убийства? А с тем парнем было интересно поболтать, но потом
его родители переехали в столицу. Оказалось, что мальчика считали слегка тронутым.
По мне так он был самым что ни на есть разумным.
Мама говорит, что это нормально.
Они частенько обзывают самых разумных сумасшедшими. Раньше таких людей жгли на
кострах, а теперь отправляют в закрытые лечебницы. Поэтому я не хожу в школу.
Мама не хочет, чтобы меня отправили к психиатрам.
В городке, что стоит на границе земли Харрисона, каждую пятницу и субботу в баре
крутят музыку. Туда съезжается вся молодежь из обеих школ и колледжа. В субботу, после
дискотеки, пропала Элинор Ригон. Ей было шестнадцать лет.
В этом месте папа немножко запнулся и переглянулся с мамой, а затем они вместе
посмотрели на меня. Я понял, что последует дальше, но я совсем не был уверен, что хочу
про такое слушать. Потому что папа впервые заговорил при мне о взрослых вещах.
Конечно, я смотрел телевизор и читал и к одиннадцати годам не вырос совсем уж
простофилей, но телевизор - это нечто другое...
До воскресенья Элинор Риган не искали, думали, что она уехала со своим парнем. Но к
обеду выяснилось, что ее друг понятия не имеет, куда она подевалась. Он сам вскочил на
мотоцикл, собрал компанию, и они обшарили все адреса, где девушка могла пропадать.
Возможно, если бы полисменам сообщили сразу, субботней ночью, они успели бы взять
след. Но подружки этой самой Риган знали ее как порядочную вертихвостку, и,
обнаружив, что она исчезла после вечеринки, не придали этому большого значения.
Папа не сказал "вертихвостка", он употребил совсем другое бранное слово. Никто в
семье раньше таких слов не произносил, при мне-то уж точно. Не потому что я, как
девчонка, а просто мы не ругаемся. Проявление злости - это проявление слабости. Стало
быть, раз папа сорвался, произошло нечто совсем неприятное...
У нас тут не Нью-Йорк и не Москва. Ее подруги даже посмеялись над парнем Элинор,
мол, он ждет ее на сеновале, а девчонки и след простыл. Все это выяснилось позже, когда
на следующий день родители обратились в полицию. Друг Элинор объездил всю округу и
сам к ним пришел. Сообразил, что случилась беда. А старики-то были уверены, что дочка
с ним. Затем парень вместе с дружками показал констеблю обрывок ткани. Кусок ее
блузки.
Туда поехали с собаками и нашли по пути еще кусок блузки и лифчик. "Туда" - это по
дороге номер четыре, к границе нашего участка и участка Харрисона. Тогда стали
допрашивать всех подряд, и двое рабочих, что расчищали просеку, сказали, будто видели
синий фургончик. И будто бы в нем сидели двое незнакомых парней. Четвертая дорога -
это вам не трехрядное шоссе, там за день может всего пара машин проехать. И все друг
друга знают, это
уж точно.
- Робинс сделал все правильно, - сказал папа, - но слишком поздно.
Робинс - это тот самый хромой, наш новый полицейский начальник. Он вызвал
подкрепление. Они оцепили квадрат и к вечеру нашли синий фургончик, а в нем - следы
борьбы и куски одежды Элинор Риган. Там лежала одна туфля и сережка, а еще была
кровь на сиденье. Фургончик скатился прямо под мостик. Мостик через ручей в том месте
не нужен, можно перепрыгнуть, он скорее для красоты. Мотор еще не остыл, и полиция
сделала большую ошибку. Они решили, что машину бросили в последний момент, потому
что злодеи обнаружили за собой погоню. По следам стало понятно, что двое здоровых
мужчин тащили девушку волоком, а затем вошли в воду. Садисты не собирались убивать
ее в машине. Наверняка у них имелся на примете заброшенный дом или сарай, но они
заметили вертолет. Или девушка заметила погоню и попыталась бежать. Так решили
полицейские. Потому что им показалось, что убийцы торопились. К тому же эксперты
нашли в фургоне нож и сравнили его лезвие со всеми ранениями, что случились в стране в
последние годы. Они поняли, что орудовали те самые, что убили, по меньшей мере, еще
двоих.
Пешком далеко не уйти, да еще и с заложницей, подумали полицейские, и оцепили
достаточно большой квадрат леса. Высадили людей и собак с вертолетов. Но квадрат
оказался недостаточно большой, потому что преступники бросили фургон гораздо
раньше. У них просто-напросто произошла поломка мотора. Убийцам ничего не
оставалось, как бросить машину и пешком уйти в лес. Хотя не исключено, что они успели
добраться до шоссе и остановили попутку. Они могли уйти на участок Харрисона, а могли
свернуть к нам.
- Этот Робинс, он вернется, - сказал папа. - Сейчас они, с собаками, прочесывают
полосу - от четвертой дороги до ручья. В шесть утра я встречаюсь с папашей Дрю и
Харрисоном у развилки. Туда же подтянутся парни с ферм Уэбли и Оллингтона...
Он замолчал. Мама смотрела в окно. Я знал, о чем она думает.
Можно долго прочесывать лес с собаками.
А можно свистнуть.
Глава 31
РОБИНС ВЫШЕЛ НА ОХОТУ
За два года до того, как случилась беда, мама мне тихонько шепнула:
- У папы для тебя отдельный подарок.
Гости почти все разъехались, я сидел у себя наверху и перебирал подарки. Настоящая
пирамида получилась. Так у нас принято, у Фэйри. То есть я не хочу сказать, что обычные
люди не любят своих детей. Любят, конечно, но немножко не так. Я даже видел по
телевизору, как какой-то профессор убеждал, что в древней Спарте слабеньких младенцев
кидали со скалы в море, потому что грекам нужны были только здоровяки. И этот
профессор, совсем не шутя, предложил зрителям присоединиться к дискуссии по данной
теме. Мама тогда переключила канал и сказала, что люди совсем сошли с ума. А папа
ответил, что они сошли с ума не сегодня, а намного раньше. Просто их так много, что они
могут себе позволить убивать собственных детей. Им ведь никто не угрожает, Фэйри и
других они давно истребили. А мама тогда рассердилась, что отец при мне ведет такие
беседы.
Вот я и сидел, и оглядывал пирамиду подарков, как фараон перед своей будущей
усыпальницей, Мне исполнилось девять лет - очень важный возраст, потому что
меняются уши. Не сильно, но уже начинают болеть и щекотаться. В тот вечер я впервые
застеснялся, когда меня поцеловали девчонки, Конечно, не серьезно, не так, как целуются
взрослые, но мне почему-то стало неловко сидеть вплотную с Джиной за длинным
столом. На праздники нас всегда сажали рядом на один стул, иначе не поместиться.
В числе прочего мне подарили железную дорогу, приставку к телевизору, хотя я в них и
не играл, новые горные лыжи, непромокаемый комбинезон, два спиннинга, да все не
перечислить... Приехали не только Дрю, Эвальды и Лотты, но даже совсем мне не
знакомые. Семья из Франции и две семьи из Южной Америки. А еще трое - из России.
Это было совсем удивительно, и тетя Берта даже расплакалась. Она единственная, кто
помнил и переписывался с ними, потому что раньше из России нельзя было выезжать. То
есть помнили все взрослые, потому что о каждой семье говорится в песнях, но внезапно
оказалось, что это близкая родня. Даже ближе, чем Дрю.
И еще кое-что выяснилось.
Мама с папой шептались, но я подслушал. Мама сказала, что русская семья почти
забыла язык Фэйри, но зато у них есть две невесты чистой крови, и для Бернара, то есть
для меня, это может быть, лучшая партия, чем Джина. Но живут они страшно далеко: есть
такое место, под названием Саяны, там четыре или пять семей. Русские не знали,
остались ли еще Фэйри, потому что после их революции и войны все сильно
перепуталось. В песнях рода говорилось о восьми семьях, переехавших когда-то в Россию,
но никто из них не отзывался.
Ночевать остались только эти трое из Сибири и Эвальды. В полночь отец поднялся на
чердак и кинул в меня курткой. Он даже не спросил, сплю я или нет.
- Собирайся, сынок. У нас вылазка.
- Куда мы идем, папа?
- Мой подарок, сынок.
- А можно?.. Можно позвать Джину?
Отец подумал, а потом улыбнулся и кивнул. На самом деле я догадывался, куда мы
идем, и хотел похвастать перед девчонкой. Взрослые еще водили лазурный хоровод, когда
мы выбрались через заднюю дверь и спустились на васильковый луг.
Я обожаю отца, но никогда ему этого не скажу, потому что я уже не малыш. Когда он
берет меня на пешие обходы, я иду сзади, стараясь попадать след в след. Иногда он
замирает и молча показывает пальцем в глубину леса. Я должен быть начеку, я должен
угадать, что именно он увидел, и тоже успеть заметить. Это совсем не просто - прыгать по
болотным кочкам и одновременно слушать лес. Иногда мне хочется разбежаться и
обхватить папину спину, прижаться так сильно, чтобы слезы брызнули из глаз. Только я
давно не малыш и глупостей таких себе не позволяю.
Тогда мы спустились в темноте вдоль второй просеки, а взрослые продолжали песню
Долины, и все сделали вид, что не заметили, как мы уходим. Джина молчала, но по всему
было ясно - она ужасно гордилась, что мужчины взяли ее ночью с собой. Потом мы
обогнули большой болотистый луг и большой цветочный. Стало совсем темно, но я
угадывал по запахам. Отец уселся на траву, и мы рядом.
- Здесь живет лисенок. Хочешь лисенка?
- Домой?!
- Он болеет. Ему тяжело искать пищу. Может погибнуть, - отец говорил на языке
горных Фэйри.
- Он... он совсем дикий?
Отец посмотрел на меня в темноте.
- Я понял, папа.
Я незаметно вытер мокрые ладони о брюки. Вот так подарочек! Я был уверен, что речь
пойдет о дрозде или, на худой конец, мелком пернатом хищнике...
- Пора, сынок, тебе девять.
- Но ты говорил, что... - Я покосился на Джину, но она нас не слушала. Из вежливости
отодвинулась и глядела на звезды.
- Нет, сынок! - Отец запустил руку в мою гриву и потрогал за ухо. - Уже пора!
Джина заметила этот жест и сжалась в комочек. Даже спиной я чувствовал, как она
напряглась. Девчонка тоже поняла, что мне предстоит, а я на секундочку пожалел, что
взял ее с собой. Если я вдруг не справлюсь, не смогу ей в глаза смотреть! Куда уж там
жениться...
Сначала я просто сидел и смотрел в темноту, в кусты, а отец меня не торопил. Звезды
раскачивались на черной простыне, а луна распахнула рот в беззвучном крике.
- Закрой глаза, - прошептал папа. - Закрой глаза и зови его.
С этими словами он сел у меня за спиной, достал веревочку и закрепил мне волосы на
макушке. Я не слышал его движений, я слышал тысячи маленьких дрожащих крыльев,
пролетающих надо мной. И я чуял запах холодной стали. Отец достал нож.
Я пробовал раз за разом, но лисенок, наверное, чувствовал мою неуверенность и не
откликался. Джина помочь даже не пыталась, сидела совсем тихонько, но сердце ее
стучало быстрее моего. Музыку я давно выучил, но это совсем не музыка для птиц. Дрозда
и ребенок приручить может, это ерунда! Наконец, отец сжалился надо мной и начал
помаленьку помогать. Как только он вступил, я сразу догадался, где закралась ошибка.
Первые четыре ноты я держал почти чисто, а на пятой съезжал почти на полтона. Отец
помогал в четверть силы, словно подсаживал меня сзади на турник. Я поймал ошибку,
выровнялся, но вступил слишком сильно, не оставил сил на раскачку... И мы пошли по
второму кругу.
Не знаю, сколько прошло времени, - распахнутый рот луны скатился к мохнатым
верхушкам елей, и миллионы травинок собрали миллионы прозрачных капелек из
ползущего тумана. Я почти приручил его. Лисенок выбрался из норы и стоял совсем
рядом. Я уже слышал, как бьется его маленькое сердечко и подрагивает кончик хвоста. Я
повторял музыку раз за разом, мы оба замерли, но дальше дело не двигалось, потому что
мне не хватало главного.
И тут отец сделал это. Одной рукой он крепко взял меня сзади за шею и быстро,
дважды, провел ножом по кончикам ушей. Наверное, в первую минуту мне было очень
больно, сейчас я уже не помню. Одно известно точно: было бы гораздо больнее днем,
если бы я не пел. Папа сделал два коротких надреза на верхушках моих ушей, и я
почувствовал, как горячие ручейки крови покатились за воротник. После этого я ощутил
еще кое-что. Те маленькие горячие бугорки, что так ныли последние месяцы, лопнули, и
снаружи расправились первые щетинки.
Я продолжал петь. Лисенок встрепенулся и почти бегом двинулся ко мне. Я протянул
руку, и он ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Отец разрешил мне погладить Цезаря, так
я его назвал, и подержать на груди. Чтобы он привык к моему запаху. Его мать погибла, и
теперь я должен ее заменять. Еще через минуту мне показалось, будто прорвало огромную
плотину у меня в голове. Джина этого никогда не поймет, у девчонок все не так. Еле
различимые ночные звуки и запахи хлынули сквозь меня кипящим потоком; я слышал, как
возится под землей крот и шебуршится в далеком дупле беличье семейство, как
расправляются навстречу рассвету первые лепестки цветов и собираются на работу
муравьиные полки. Сова вернулась с теплой убитой полевкой к своим детенышам, а на
верхушке клена прочищал горло первый соловей...
Потом отец отнес меня и Джину домой на руках. У меня сил совсем не осталось.
Цезарь ворочался у меня за пазухой, никак не мог устроиться. Он был страшно худой,
костлявый и голодный. Мама ждала нас на крыльце.
- Папа подарил мне музыку лиса... - пробормотал я спросонья.
- Твоему папе хватило ума не дарить музыку волка.
Взрослые засмеялись. Отец отнес Джину в дом, а меня уложил в кресле на веранде и
закутал в одеяло. Сквозь сон я чувствовал, как мама промыла мне ранки. Потом они,
смеясь, взявшись за руки, вышли в сад. Две тонкие гибкие тени. Более высокая и лохматая
тень нагнулась и обняла другую. Поцеловались и снова засмеяли
...Закладка в соц.сетях
