Жанр: Научная фантастика
Тигр, тигр, светло горящий!
... они обычно
начинались и кончались скандалами, вплоть до обмена нецензурными словами и
рукоприкладства с приглашенным лицом. Поэтому вся планета собиралась у
экрана и заключала пари, чем закончатся эти теледебаты, сколько грязного
белья будет показано и сколько любовниц главного героя придут в студию (
однажды Пэм для одного "счастливца" организовала встречу с его внебрачными
детьми прямо в студии. Было очень забавно).
- Готов?, хищно осклабилась Сука Пэм, сердечно тряся руку Кирилла,
словно пытаясь вырвать ее из плеча, проверяя на прочность этого Желтого
Тигренка, которого она живо усмирит на арене перед миллиардами зрителей и
заставит ходить на задних лапах, прыгать через огненное кольцо, ездить
верхом на пони и брать из рук сахарок под неистовые аплодисменты.
- Угу, - только и выдавил из себя Кирилл, не испытывая никакого желания
разговаривать с этой Ходячей Машиной По Вытряхиванию Грязного Белья, и
инстинктивно нащупывая висящий под мышкой двенадцатизарядный скорчер.
Глава третья. ГУРМАН. Паланга, ноябрь 69-го
Я обернулся и чуть не упал со стула, опрокинув при этом неосторожным
движением руки хрустальную рюмку с недопитым зельем из занесенных в "Зеленую
книгу" подснежников, которые местные мальчишки с молчаливого согласия
некоторых весьма известных людей города на свой страх и риск собирали по
весне в местных лесах, а предприимчивые трактирщики перегоняли в
феноменальное пойло, ценящееся здесь на вес золота. Зеленоватый ручеек
весело побежал по стойке, пластик под дерево запузырился, выдавая свое
нефтяное прошлое, а Гедеминас стал автоматически вытирать самтрестовскую
кислоту своим передником с рюшами и цветочками, не отрывая глаз от
прекрасного видения.
Это не было видением, но все равно - оно было прекрасным.
Хотя мы встречались с Одри при свете дня и мне тогда показалось, что я
ее хорошо рассмотрел - девчонка как девчонка, невысокая, с длинными ногами и
неплохим бюстом, в общем ничего такого, что могло бы задеть до глубины души
мужчину сорока лет от роду, в свое время отменно порезвившегося на просторах
Солнечной системы и повидавшего на своем веку и хрупких селениток, и
темнокожих венерианок, и рыжих марсианок с "оперной грудью", и землянок всех
племен и народностей. Короче говоря, ничего выдающегося я в ней тогда не
узрел. Вполне вероятно, что виноват в этом досадном проколе был не я, со
своими энциклопедическими знаниями в области женской этнографии и топологии,
и не моя избалованность женским вниманием, а ее ржавый гиппопотам, по
странному стечению обстоятельств слившемуся с образом этого невинного ангела
и придавшему ее чистым чертам некоторый налет ржавчины и привкус бензина.
Хотя и мое меланхолическое настроение, одолевающее меня из года в год каждой
дождливой осенью, как одолевает по весне шизофреника приступы
нетрадиционного взгляда на мир, сыграло здесь не последнюю роль.
Надо честно сознаться, что меня как мужчину в женщине привлекает прежде
всего наличие некой изюминки, некого изъяна, эдакой червоточинки в яблоке,
служащей свидетельством его экологической чистоты и знаком качества.
Небольшой дефект выделяет именно это творение из ребра Адама в сонме
прочих блондинок и брюнеток, высоких и маленьких, худых и пухленьких,
зеленоглазых и кареглазых, придавая им неповторимый шарм и милую
закомплексованность.
Я не люблю идеально красивых женщин - до восемнадцати лет я вообще
сомневался в их существовании в реальной жизни, считая идеал уделом лишь
полотен художников, да фантазий режиссеров, но потом, повзрослев и все-таки
встретив их, сразу в них разочаровался.
Нет ничего банальнее и скучнее, чем просто красивая женщина и я до сих
пор не разобрался почему это так. То ли мы так развращены нашим обществом и
нашим ненормальным бытием, что идеалы оставляют нас равнодушными, а то и
вовсе раздражают. То ли это объективная закономерность и если
перефразировать Толстого - все красивые женщины похожи друг на друга, а все
некрасивые - красивы по своему. Точно не знаю.
Поэтому видя женщину с большим носом (особенно этим грешат англичанки),
плоской грудью (этим грешат все нации), или если у женщины косит один глаз,
а ноги демонстрируют на практике кривые второго порядка, сходящиеся в начале
координат (ну это я загнул конечно - всему есть свой предел), я смело сушу
весла, запихиваю пистоли за пояс и, сжимая в зубах кортик, а в руке саблю,
смело иду на абордаж вражеского корабля.
Кстати, взять тех же греков - спроси сейчас любого мелкообразованного
человека об античной скульптуре и он, пусть с большим трудом, потея и пуская
слюни от напряжения, скрипя заплывшими жиром мозгами, но все-таки вспомнят
безрукую титькастую бабу по кликухе Венера (больная, что-ли), да безголовую
девку в балахоне (жаль не голая), с дурацкими крыльями за спиной. А не отбей
в свое время Венере Милосской руки, а Нике Самофракийской - голову, кто бы о
них сейчас помнил?
Итак, мы в четыре глаза разглядывали в темноте бара сверкающую Одри в
сумасшедше дорогом, даже по моим меркам, платье-растении, выращиваемые всего
лишь по несколько десятков штук в год на плантациях "Флора-Генетикс", в
данный момент принявшем вид классического "маленького тюльпана" ослепительно
белого цвета и с живой актинией на левом плече.
Могу поспорить на что угодно, а такая королева еще никогда не посещала
здешнюю забегаловку и мне внезапно стало стыдно за этого балбеса Гедеминаса
с его потной лысиной и Сен-Сансом, и за самого себя - за испитую, обрюзгшую
рожу, дурно отглаженную рубашку, за свою меланхолию, за свои четыре десятка
бездарно прожитых лет, за свои попытки спасти человечество и за свое желание
сделать это, став если не вторым Мессией, то хотя бы третьим Иоанном
Златоустом, за все, за все, в том числе и за свое таращенье на эту смазливую
рожицу, будто я с младых ногтей воспитывался в мужском монастыре, а женщин
видел только на скабрезных рисунках в тамошнем сортире.
Разглядывая вот так Одри - с жадностью, с удивлением, с виноватым
восхищением, я внезапно понял почему она стала так мне нравиться. И дело тут
было конечно не в ее наряде - слава Богу, я уже научился и встречать и
провожать людей по уму. В ней все-таки был изъян - тщательно скрываемый,
замаскированный и превращенный даже в некоторое достоинство, как это ни
парадоксально звучит. Несомненно, Одри читала классический рассказ Эдгара По
и она выбрала наилучший способ скрыть свой недостаток - она стала им
бравировать, выставлять напоказ и можно было подумать, что для нее это
только притворство, маска, имидж, а не сама сущность.
Конечно, это был не телесный дефект - не родинка безобразных размеров,
не бородавка с торчащими из нее жесткими волосами, не родимое пятно на щеке
- кожа одриного лица была гладкой и матовой, не было это и искусственной
рукой или костяной ногой - с конечностями у нее тоже было все в порядке -
округлы, прямы и изящны.
Это был не телесный, а психологический недостаток.
Я не держу себя за великого психолога-практика, наподобие М. Леви, и не
считаю, что с одного взгляда на человека могу поставить ему диагноз, как З.
Фрейд, но я многое повидал на этом свете, а к тому же в моей бывшей
профессии умение проникать в потемки души человеческой и, находя там слабые
места, манипулировать ими, было одним из самых важных, после наглости.
Одрин бронетранспортер, ее живое платье и неуверенность в глазах
подсказали мне, что передо мной просто слабая, нежная и ранимая от рождения
женщина, которая очень тщится стать сильной. Может для других это и не
является недостатком, может некоторые женщины воспринимают свою слабость как
нечто само собой разумеющееся и даже очень привлекательное, так как многие
мужчины очень не любят, когда противоположный пол хоть в чем-то равен им
или, того хуже, превосходит их, но для Одри это было трагедией.
И она выбрала худший вариант преодоления своей "ущербности" - она стала
бороться со своим характером. Все эти путешествия по Европе пешкостопом,
посещение третьеразрядного бара в одеянии, стоящем не одно состояние, по
приглашению малознакомого мужчины, опухшего от попоек и бессонницы, все это
было внешним проявлением, отголоском Великой Борьбы С Самой Собой. Хуже нет
этого пути, на нем люди уподобляются, говоря словами Бассе, дубу, несгибаемо
противостоящему обильному снегопаду и ломающему свои ветви, не выдерживая
тяжести снега, вместо того, чтобы подобно иве уступить, поддаться, стряхнуть
тяжесть с гибких ветвей и вновь выпрямиться навстречу новым стихиям.
Бассе мне все-таки ближе.
Я не удивился, если бы оказалось, что моя новая знакомая имеет
отношение к спецслужбам или террористам.
Все эти размышления пронеслись в моей голове за доли секунд - думать
быстро еще одна полезная привычка, вынесенная мной из прошлой жизни, я понял
как надо себя вести и бодро ответил:
- Привет, Одри. Забирайся на стул и я познакомлю тебя с нашим хозяином.
Одри забралась на табурет, нисколько не заботясь о приличиях и сверкая
белым и ажурным бельем, протянула ладошку Гедеминасу и представилась:
- Одри, путешественница.
- Гедеминс, трактирщик, - буркнул Гедеминс, трактирщик, пожимая руку
девушке. Он вытер стойку, выставил новые стаканы и налил в них "подснежку"
68-го года издания.
- За знакомство, - сказал он и пояснил, - конечно же за счет заведения.
- Можно и за мой, - ответил я, поднимая стакан и пытаясь не плеснуть
себе на кожу.
- Понеслись, как говорил мой дедушка, толкая заглохшую машину, -
засмеялась Одри и выпила дьявольскую настойку не поперхнувшись и не
поморщившись.
Мы с уважением посмотрели на ветерана спиртового фронта и бросились
вдогонку.
Бар постепенно заполнялся народом и как не ныл Гедеминас о своих
убытках, но вскоре все столики оказались занятыми, а у стойки толпился
народ, требуя горячительного и закуски. Хозяин извинился перед дамой и ушел
обслуживать клиентов - местных бичей, студентов, дальнобойщиков и их
подружек.
Народ здесь теперь обретался все более мелкий, неизбалованный достатком
и культурой и поэтому на Одри пялились как давеча мы с Гедеминесом, наверное
прикидывая, как эту ночную бабочку из столицы занесло к нам и сколько может
стоить всего лишь минута с такой королевой.
Женской половине народа такое внимание к разодетой шлюхе не могло не
показаться оскорбительным и в атмосфере "Вешнаге" стала стремительно
собираться гроза и запахло озоном. Кто-то с кем-то выяснял отношения,
утверждая что все мужики - козлы, кому-то залепили пощечину, а мордобой был
уже на подходе.
Нет, все-таки нет ничего забавнее и поучительнее, чем наблюдать за
провинциальными нравами, это еще древние классики поняли. Что отличает
провинцию от метрополии, по моему убеждению, так это потуги первой не
отстать от второй. И, как обычно в таких случаях, получается более или менее
смешное обезьяничество - таков удел всякого подражательства, плагиата и
графоманства.
Местные провинциалы изо всех сил стремились быть сексуальными как
парижане, интеллигентами как петербуржцы, раскрепощенными как тайцы,
философичными как пекинцы, спокойными как эстонцы и еще черт знает кем как
черт знает кто. Но в своих устремлениях они сильно перебарщивали и при
каждом удобном случае незаметно для самих себя откатывались на
патриархально-провинциальные позиции.
Ну спишь ты с мужиком (и не одним) без венчания, ну ходишь с ним (с
ними) по всяким злачным местам, так почему тебя раздражает, что он (они)
заглядывается(-ются) на чужую бабу? Давайте будем последовательными до
конца, дорогие пони-кобылы! В Париже так себя не ведут!
Одри сидела на стуле, махала изящными ногами, смакуя коктейль, и не
обращала внимания на окружающих. Ее "генетикс-флора" медленно изменялась,
повинуясь пожеланиям хозяйки и становясь все меньше и все откровеннее,
открывая самые соблазнительные места.
Гедеминас и Марюс мелькали в поле нашего зрения, выполняя заказы,
сбивая коктейли и подвернувшихся под ноги клиентов и ведя светские беседы со
всяким желающим излить душу бармену-проповеднику.
Посетителей сегодня было подозрительно много, что опровергало весь мой
рассказ о падении "Вешнаге", но из разговоров я понял, что по метеоусловиям
(снег, мороз) были запрещены полеты и вся летная братия по такому
замечательному случаю гудела по всему балтийскому побережью.
Через Скандинавию и Прибалтику шел мощный грузовой поток из
Американского Союза. Везли кофе, пшеницу, мясо, компьютеры, интеллектронику,
туннельные двигатели, деньги, наркотики, собак, джинсы, джин, медведей и
прочую дребедень в Плисецк, Байконур и Ашоку, откуда это забрасывалось на
высоту 200 километров и распределялось по всему Внеземелью. Евро-Азиатский
Когломерат был монополистом в снабжении планет и спутников земными товарами,
что в сущности и позволяло ему держать в ежовых рукавицах всю Систему.
Братия решила сегодня повеселиться на славу и поставить на уши
хладнокровных прибалтов. Созерцать их веселые рожи и слушать
зубодробительные истории про очередную аварию на Северном полюсе и схватку с
белым медведем и черно-белыми пингвинами мне не хотелось и я стал
высматривать свободный столик. К тому же следовало спешить - пищевые запасы
Гедеминаса, по моим оценкам давно уже не приспособленные к такому количеству
посетителей, вскоре должны были иссякнуть, а я все еще не угостил Одри
хорошим ужином.
Я поймал за рукав спешащего куда-то Гедеминаса и зловещим голосом
напомнил:
- За тобой должок, понис. Завтра эта братия сгинет без следа, а я
останусь. О постоянных клиентах заботиться надою
- А вон и столик освободился, - весело воскликнула Одри и, наконец-то
почувствовав себя неуютно под взглядами пропахших пивом, луком и табаком
дальнобойщиков, с большим энтузиазмом сдернула меня со стула (или как он там
называется этот неудобный толстенький кругляк, насаженный на двухметровый
железный штырь, намертво привинченный к полу, чтобы в пылу дискуссии на
послужил весомым аргументом) и потащила через танцующую толпу куда-то в
глубь бара, скрытую завесой табачного дыма и винных испарений, сшибая по
пути как кегли оборзевших алкоголиков, пытающихся хлопнуть ее по аппетитной
попке, и крича кому-то в темноте:
- Эге-гей, ребята! Это наш столик и не надо его лапать своими грязными
ногами!
Что больше всего меня бесит в моем организме, так это его реакция на
алкоголь. По долгу службы я часто посещал официальные и неофициальные
приемы, тусовки, междусобойчики, презентации, свадьбы, сейшены, похороны,
крестины, где жажду предпочитали утолять водкой, запивая ее пивом, и то, что
ниже 60 градусов вообще не считали за выпивку, где люди напивались до
поросячьего визга и белой горячки, где все были зачаты по пьяному делу и с
большим удовольствием поддерживали эту семейную традицию, но более сложного
случая, чем мой, я не наблюдал.
Некоторые, выпив, глупеют, у других развязывается язык и они треплются
почище, чем на исповеди или после инъекции "сыворотки правды" (таких хорошо
иметь информаторами и я их имел), третьи в прямом смысле сходят с ума -
лезут в драку, причем стремясь к злостному членовредительству - ну там
оттяпать тебе руку столовым ножом или выковырять вилкой твой глаз, и
угомонить их можно только отправив в накаут. Четвертые принимаются нудно
плакаться тебе в жилетку и периодически туда же сморкаться. Пятые...
Шестые... Седьмые... Короче говоря, каждый спивается по-своему.
Я же, к своей гордости, полностью сохраняю ясность мысли и, при
известных обстоятельствах, могу вести вполне внятные философские беседы, не
плача и не стремясь съездить визави по физиономии, что бы он с более
приличиствующим выражением лица выслушивал мои тезисы. Но, к моему стыду, у
меня полностью отключается вестибулярный аппарат. И если налить, в том числе
и на стол, и закусить, взяв черную икру прямо руками, я, пусть и не с первой
попытки, но с третьей-то уже точно, смогу, то как ходить я забываю
полностью. Дурацкое ощущение - ноги есть, голова легка, мысли ясны, а
встаешь и падаешь, в лучшем случае прямо на пол, а в худшем - в объедки на
своей тарелке.
На людей неискушенных это производит неизгладимое впечатление.
Действительно, сейчас только этот человек, хоть и изрядно принявший, вел
себя вполне прилично, высказывал вполне связные и умные мысли, а стоило ему
подняться из-за стола, хоть и с большим трудом, опираясь на столешницу
трясущимися от напряжения руками, с виноватым выражением на лице и холодным
потом на лбу, и тут он, хлоп, падает как подкошенный. И человеку,
собеседнику писателя (журналиста) Малхонски, сразу приходит в голову мысль
об инфаркте, спазме коронарных сосудов, кровоизлиянии в мозг и отравлении
цианидами, а также возможные эксклюзивные интервью и бешеные гонорары на
тему "Моя последняя беседа с Кириллом Малхонски" или нудные разборки в
полиции и суде на не менее животрепещущую тему "Зачем вы убили Кирилла
Малхонски". И он со всех ног бежит к телефону и звонит в "Скорую помощь",
полицию, "Геральд Трибьюн", Рейтер, "Правду" и "Черный поясок". И когда все
заинтересованные лица уже в сборе: щелкают вспышки, записываются показатели
свидетелей и устанавливается система искусственного сердца, санитары бережно
переворачивают тело журналиста-алкоголика, тело открывает глаза и совершенно
трезвым голосом говорит: "Привет, ребята! Нельзя ли меня проводить в туалет?
".
Неудобно, согласитесь. Но со временем я выработал способы борьбы со
своим недугом. Самый простой и примитивный заключался в том, что бы вообще
не пить, или пить очень умеренно. К сожалению, в наше время и в нашей
профессии это практически невозможно. Кто тебя допустит в круг, кто будет
делиться с тобой сокровенным, если ты не докажешь, что ты такой же
рубаха-парень, пьешь горькую наравне со всеми и не будешь строить из себя
подозрительного трезвенника с гомосексуальными наклонностями, проявляющимися
в вежливости речи и неизмятости костюма?
Более изощренный метод - знать свою меру и не превышать ее. Но в
вышеуказанных компаниях (а к ним относились девяносто из ста посещаемых мной
тусовок) мера еще худший грех, чем трезвость. Твои собеседники-собутыльники
просто не могут чувствовать себя спокойно, когда ты, после такого хорошего
начала в поддержку завязавшегося знакомства, втянув новоиспеченных друзей,
которые, в общем-то, проповедуют трезвый образ жизни и в рот спиртное берут
лишь когда в церкви причищаются, но ради такого приятного собеседника как
вы, Кирилл, пошедшие на чудовищное нарушение своих правил, на скользкую
дорожку пития, бросаешь на полпути спаянный и споенный коллектив, предаешь
команду и... кроче, пшел вон, писака!
К тому же, даже зная свою норму, удержаться на этой грани очень трудно
- все-равно, что перестать заниматься любовью за секунду до оргазма.
Последний и наиболее удачный во всех отношениях способ - пей сколько
влезет, но обильно закусывай, и из-за стола до полного отрезвления даже в
туалет не вставай ни в коем случае.
Об этом вскоре тоже пошли легенды - мол, Кирилла никто перепить не
может, а из-за стола он встает всегда последним, трезвым как стеклышко, хотя
остальные, кто от него не отставал в потреблении горячительного, давно ловят
чертей на стенах платного вытрезвителя.
До прихода Одри в "Вешнаге" мы с Гедеминасом выпили не много, но крепко
(стандарт "подснежки" - семьдесят и не градусом меньше), да когда Одри села
еще добавили. В общем, отключения гироскопов еще не произошло, но система
уже начала прецессировать. И когда моя новая подружка столь темпераментно
сдернула меня с насиженного места, я от неожиданности полторы- две сотни
метров пробежал довольно прилично, но на третьем круге сбросил темп, сбил
дыхание и обрушился на подвернувшийся столик. Случилось бы страшное, но меня
подхватили вовремя под белые рученьки и усадили на стул.
В поле зрения появилось озабоченная Одри в строгом черном платье до пят
и цветущей орхидеей на груди, и стала достаточно профессионально выслушивать
мое сердцебиение по методике шиацу - с еле заметными надавливаниями,
содыханием и полным погружением в диагностику.
- Со мной все в порядке, - сказал я и Одри быстро убрала свои пальцы,
похожие на подушечки кошкинах лапок - такие же мягкие и упругие
одновременно.
Она повернулась к суетящемуся рядом Гедеминасу (я с облегчением
заметил, что задний вырез платья превосходит все мои самые смелые ожидания,
доходя чуть ли не до середины аппетитных, черт побери, ягодиц) и сказала:
- Не беспокойтесь, это не сердце. Он просто поскользнулся.
- Действительно, - поддержал я Одри, - поскользнуться человеку нельзя.
Сначала насорят, намусорят, а потом говорят - сердце у человека слабое.
На некоторую несвязность фразы окружающие внимание не обратили, но то,
что я заговорил, на всех произвело не меньшее впечатление, чем поющая
кобыла. Гедеминас стал расталкивать растущую толпу своим толстым брюхом и
орать Римке, что бы тот пошевеливался в смысле музыки. Римка зашевелился и
музыка грянула, все пустились в пляс и мы остались в старом составе - трио
на балалайках.
Я прочно утвердился на спасительном стуле, дама уже расположилась
напротив, а официант находился рядом. Я щелкнул пальцами и небрежно бросил:
- Официант, нам все самое лучшее, что есть в вашей забегаловке.
Гедеминас обиделся и удалился, не менее небрежно бросив напоследок:
- Яичница сейчас будет, сэр.
Я включил "глушилку" и мы отгородились от бушующей вокруг нас
свистопляски, погрузившись в уютный мирок тишины, покоя и полумрака. Голова
у меня еще кружилась, но алкоголь уже начал выветриваться из крови,
разлагаясь и разлагая печень, осаждаясь в мозгах и нагружая почки. Можно
было пить дальше.
Поверхность нашего столика немного шалила и по ней разбегались радужные
узоры, как в детском калейдоскопе, бросая отсветы на наши лица. Одри сидела,
поставив локти на стол и положив подбородок на сплетенные пальцы, и смотрела
на меня. Ее платье предприняло очередную эволюцию, превращаясь в строгий
серый костюм и наблюдать за этим было довольно странно, если не неприятно.
- Очень проголодалась?, - сочувственно спросил я.
- Очень, - согласилась девушка, - и...
Докончить она не успела, так как из стола полезли стаканы, бутылки,
тарелки, соусницы, горшочки, ножи, щипцы, вилки, половники, еда, еда и еда.
Гедеминас не подвел меня и я начал раскаиваться в своем поведении. Не знаю,
как такого специалиста занесло в эту богом забытую Палангу, но это была
настоящая "высокая кухня", как говорят французы, правда с некоторым
привкусом провинциальности и моря. Бал здесь правила рыба.
Мы, как водится, начали с холодных закусок, запивая икру, лососину,
копченого угря, селедку с горячей картошкой и лучком, маринованные грибы,
отварной язык и свиную шейку прекрасным сухим "Кестлем" и редчайшим
новосветским "Брютом".
На Одри приятно было смотреть - она уминала за обе щеки и не
отказывалась от добавок. Я же, прикинув про себя всю предстоящую марафонскую
дистанцию, решил, что с закусками малость переборщил. Поэтому пришлось (мне)
отказаться от рыбной солянки и осетрины в кокильнице в пользу супов.
Среди супов выбор был так же обширен и я остановился на борще, а Одри
начала с мясной солянки и кончила крем-супом из шампиньонов.
- Удивительная вещь - это наслаждение. Ни с чем так усиленно не
боролась человеческая цивилизация, ни что так не хотела поставить под
контроль, как возможность, способность и желание человека наслаждаться, -
сказал я перед первой переменой блюд, откинувшись на спинку стула и стараясь
как можно незаметнее распустить ремень и освободить дремлющие резервы своего
организма.
Одри покончила с шампиньонами и тоже была не прочь пофилософствовать.
- Когда человек наслаждается, он полностью всем доволен и его не
заставишь уже идти на войну, рыть котлован под сталелитейный завод, ходить в
школу, - высказала она гипотезу, - Цивилизация есть проявление нашего
недовольства нашим же положением. Будь наши волосатые предки сыты,
причесаны, согреты, не заедай их блохи, тигры и медведи, не замораживай
морозы, да разве пришла бы им в голову такая безумная идея, как борьба за
существование, как цивилизация, как право наций на самоопределение и
равенство мужчин и женщин!
Я перехватил эстафету:
- Когда человек доволен, он и пальцем не пошевельнет, чтобы что-нибудь
сделать. Вся наша история - это история нашего недовольства. Если хочешь
заставить эту безволосую обезьяну свернуть горы, сделай ее недовольной.
Диктаторы всех времен и народов это очень хорошо понимали. И причина краха
нашего либерализма в том, что демократия считала своим долгом в первую
очередь думать о человеке, о том, чтобы жилось ему хорошо и по его кухне не
ползали тараканы (- Кто? Кто? - переспросила Одри. Пришлось прерваться и
просветить отсталое создание, во всех красках живописуя таракана
обыкновенного, вечного спутника холостяцких кухонь, солдатских столовок и
внеземных поселений. После чего заметно побледневшая Одри передернула голыми
плечиками и призн
...Закладка в соц.сетях
