Жанр: Научная фантастика
Атлант расправил плечи 3
...ило общее собрание, и до Атлантиды,
скрытой в долине Скалистых гор, до торжествующей насмешливости его зеленых глаз,
полных высочайшего интеллекта, глаз рабочего, стоявшего в толпе перед башней;
оно включало в себя и гордость от осознания, что именно ее он выбрал, чтобы она
стала его отражением, чтобы именно ее -тело дарило ему полноту жизни, так же как
его тело дарило полноту жизни ей. И все это вбирали в себя ее ощущения - при
этом она понимала, что ощущает только прикосновение его руки к своей груди.
Он сорвал с нее накидку, и она почувствовала стройность собственного тела,
потому что ее обнимали его руки, как будто весь он был лишь инструментом, с
помощью которого она смогла наполнить свою душу торжествующим осознанием самой
себя, но, в свою очередь, и она сама словно превратилась в инструмент для
осознания его личности. Как будто она достигла предела своей способности
чувствовать, и все же то, что она чувствовала, было подобно крику нетерпеливого
желания, которое она все еще не могла точно определить, понимала лишь, что оно
такое же энергичное, как и вся ее жизнь, такое же неутолимое, как жажда получить
от жизни все лучшее.
Он откинул ее голову назад, чтобы заглянуть ей в глаза и чтобы она тоже увидела
его глаза, чтобы дать ей осознать полное значение того, что они делают, словно
освещая светом сознания встречу их глаз в это мгновение наивысшей близости,
превосходящей ту близость, которую им суждено будет испытать в следующий миг.
Затем она почувствовала, что ее плечи царапает грубая мешковина, и поняла, что
лежит на рваных мешках с песком, увидела блеск своих чулок. Она почувствовала,
что его рот коснулся ее лодыжки и мучительно продвигается вверх по ее ноге, как
будто запечатлевая ее контуры губами; она ощутила, что ее зубы впились в плоть
его руки, затем его локоть отстранил ее голову и его рот овладел ее губами еще
более мучительно и сильно, чем ее; и когда у нее перехватило горло, то, что она
ощущала как восходящее движение, вдруг освободило и сплавило ее тело в единый
порыв наслаждения; и она уже больше ничего не воспринимала, только вздрагивание
его тела и жажду обладания, которая все росла и росла, как будто она перестала
быть собой и превратилась в одно чувство бесконечного стремления к
невозможному, - и она поняла, что невозможное возможно, и, глубоко вздохнув,
осталась лежать спокойно, понимая, что ничего большего желать невозможно.
Галт лежал возле нее на спине, глядя на темный гранитный свод над ними, и она
увидела, как он раскинулся по неровностям рваной мешковины, будто его тело,
расслабившись, стало текучим, она увидела черный треугольник своей накидки,
отлетевшей на рельсы у их ног; на сводах тоннеля поблескивали капельки сырости,
они медленно смещались, скрываясь в невидимых трещинах, подобно огонькам машин
на дальних дорогах. Когда Галт заговорил, его голос звучал так, будто он
спокойно договаривал фразу в ответ на теснившиеся в ее голове вопросы, будто ему
больше нечего было скрывать от нее, и теперь он уже не имеет права не обнажить
перед ней свою душу, - так же просто, как он мог теперь обнажить перед ней свое
тело:
- ...вот так я и следил за тобой в течение десяти лет... отсюда, из-под земли под
твоими ногами... зная о каждом твоем шаге там, наверху, в твоем кабинете, но я
никогда не видел тебя, не видел так, как хотел... Десять лет, ночи которых я
провел, надеясь увидеть тебя хоть на минуту здесь, на платформе, когда ты
садишься в поезд... Всякий раз, когда приходил приказ прицепить твой вагон, я
всегда знал об этом и ждал, чтобы увидеть, как ты спускаешься по лестнице, и
хотел, чтобы ты шла не так быстро... Как она идет тебе, твоя походка. Я ни с чем
ее не спутаю... твою походку и твои ноги... Я всегда видел сначала твои ноги,
спешащие по лестнице, проходившие мимо меня, пока я глядел на них с запасного
пути, там, внизу, в темноте... Думаю, я мог бы отлить их в бронзе. Я помнил их не
глазами, а ладонями - когда ты проходила мимо... когда я шел на работу... когда
возвращался домой перед рассветом, намереваясь поспать часа три, - только я не
мог уснуть...
- Я тебя люблю. - Она говорила спокойным голосом, почти без выражения, в нем
звучала только хрупкая нотка юности.
Он закрыл глаза, будто давая звуку ее голоса пройти сквозь разделявшие их годы.
- Десять лет, Дэгни... и лишь раз мне выпало несколько недель, когда ты была
передо мной, я видел тебя совсем рядом, и ты никуда не спешила, когда я мог
просто оставаться на месте и смотреть, как на освещенную сцену; это походило на
спектакль для меня одного... и я смотрел на тебя часами много вечеров подряд... в
освещенном окне офиса компании под названием "Джон Галт лайн инкорпорейтэд"... И
как-то вечером...
Ее дыхание почти замерло.
Так это ты приходил тем вечером?
Ты что, видела меня?
Я видела твою тень на тротуаре... Она мелькала туда- сюда... Это выглядело как
борьба... как... - Она замолчала, она не хотела произносить слово "мучение".
Так и было, - спокойно подтвердил он. - В тот вечер я хотел прийти к тебе,
посмотреть на тебя, поговорить... Тем вечером я едва не нарушил свою клятву, когда
увидел, как ты дремлешь за своим столом, увидел, что ты почти раздавлена той
ношей, что взвалила на себя...
Джон, тем вечером я думала именно о тебе... только я не знала...
Но, понимаешь, об этом знал я.
...не знала, что это ты, и вся моя жизнь, все, что я де лала, и все, чего я
хотела...
Я знаю.
Джон, самое трудное было не тогда, когда я простилась с тобой в долине... а когда...
Когда ты, вернувшись, выступила по радио?
Да! А ты слушал?
Конечно. Я рад, что ты это сделала. Это было совершенно великолепно. А я... я знал
это.
Знал... о Хэнке Реардэне?
До того, как увидел тебя в долине.
- Ты... Когда ты узнал о нем, это оказалось для тебя неожиданностью?
- Да.
Было ли?.. - Она запнулась.
...мне тяжело? Да. Но только несколько первых дней. В следующую ночь после этого...
Хочешь, я расскажу тебе, что делал в ту ночь, когда узнал об этом?
- Да - Я никогда не видел Хэнка Реардэна, только его фото графии в газетах. Я
узнал, что в тот вечер он поехал в Нью- Йорк на какое-то совещание крупных
промышленников. Мне захотелось взглянуть на него. Я отправился в отель, где
проходило совещание, чтобы подождать его у входа. Подъезд был ярко освещен, но
вокруг стояла темнота, по этому я мог все видеть, оставаясь невидимым. У входа
шаталось несколько зевак, а мелкий дождик заставлял прохожих держаться поближе к
стенам домов. Участников совещания, выходивших из отеля, легко было узнать по
одежде и манерам - сверхроскошная одежда и сочетание властности и робости - как
будто они изо всех сил притворялись и из-за этого чувствовали себя виноватыми.
Тут находились водители, ожидавшие их в автомобилях, несколько репортеров,
пытавшихся остановить их, чтобы задать свои вопросы, и непрошеные поклонники,
жаждущие услышать от них хотя бы слово. Эти промышленники оказались измученными
людьми почтенных лет, рыхлые, лихорадочно стремящиеся скрыть свою неуверенность.
А потом я увидел его. На нем был дорогой плащ и надвинутая на глаза шля па. Он
шел быстрым шагом, с уверенностью, которая должна быть заслужена, и он ее
заслужил. Кое-кто из знакомых промышленников набросился на него с вопросами, и
эти киты индустрии, разговаривая с ним, ничем не отличались от снующих тут же
прилипал. Я взглянул на него - он сто ял с поднятой головой, взявшись одной
рукой за ручку дверцы своей машины. Я увидел беглую улыбку под надвинутой на
глаза шляпой, улыбку уверенного в себе человека, нетерпеливого и слегка
забавляющегося. А затем на какое- то мгновение я сделал то, чего никогда не
делал раньше, чем грешит большинство людей, портя этим себе жизнь: я увидел этот
момент вне его контекста, я увидел мир таким, каким он заставил его выглядеть,
как будто он стремился привести его в соответствие с собой, как будто он
олицетворял его. Я увидел мир свершений, неукрощенной энергии, дороги без
препятствий, ведущей через годы к радостям награды за свой труд; я увидел, пока
стоял под дождем в толпе зевак, что принесли бы мне мои годы, если бы такой мир
существовал, и почувствовал отчаянную тоску, ведь он был воплощением того, чем
должен был быть я... имел все, что надлежало иметь мне... Но это длилось лишь долю
секунды. Затем я увидел все то же самое, но уже в реальном виде и истинном
значении - я увидел, какую цену он платит за свои блестящие способности, какие
мучения он переносит, в молчаливом изумлении пытаясь понять то, что я-то уже
понял. Я увидел мир, к которому он стремится, но который еще не создан и не
существует, я вновь увидел его, но уже тем, кем он являлся - символом моей
борьбы, героем, не получившим вознаграждения, за которого я должен отомстить и
которого должен освободить; и тогда... тогда я принял то, что узнал о тебе и о
нем. Я увидел, что это ничего не изменило, что мне следовало этого ожидать... так
оно и должно быть.
Он услышал ее слабый стон и мягко рассмеялся:
- Дэгни, это не значит, что я не страдал, это значит, что я знаю, что с болью
надо бороться и надо отбросить ее. нельзя принимать ее как составную часть своей
души, как постоянный шрам своих представлений о жизни. Не надо меня жалеть.
Страдание сразу же оставило меня.
Она обернулась и молча взглянула на него, он улыбнулся, приподнявшись на локте,
чтобы увидеть ее лицо, а она лежала замерев, не в силах пошевельнуться. Она
прошептала:
- Ты был путевым рабочим здесь... здесь!.. Двенадцать лет...
- Да.
- Сразу же после...
Сразу же после того, как оставил "Твентис сенчури мотор".
В ту ночь, когда ты увидел меня в первый раз... ты ведь уже работал здесь?
Да. А в то утро, когда ты захотела наняться ко мне в прислуги, я все еще
оставался твоим путевым рабочим, находящимся в отпуске. Теперь ты понимаешь,
почему я так смеялся.
Она все еще смотрела на его лицо; улыбка на ее лице выражала страдание, а его
улыбка излучала чистую радость.
Джон...
Говори. Только говори все.
- Ты был здесь.. И все эти годы...*: -Да -...все эти годы... когда погибала железная
дорога...! когда я искала людей с интеллектом... боролась, пытаясь удержать всякого,
в ком оставалась хоть капелька ума, и если находила...
- ...когда ты прочесывала страну в поисках изобретателя моего двигателя, когда ты
кормила Джеймса Таггарта и Висли Мауча, когда ты назвала свое высшее достижение
именем врага, которого хотела уничтожить.
Она закрыла глаза.
- Я был здесь все эти годы, - продолжал он, - сов сем рядом, в твоем царстве,
наблюдая твою работу, твое одиночество, твои устремления, наблюдая, какова ты в
битве, которую, как ты считала, ведешь вместо меня, в битве, в которой ты
поддерживала моих врагов и постоянно проигрывала; я находился здесь, укрытый
только недостатками твоего зрения, как Атлантида была укрыта от тебя рукотворным
миражом. Я находился здесь в ожидании дня, когда ты прозреешь, когда ты поймешь,
что согласно кодексу того мира, который ты поддерживаешь, все ценимые тобою вещи
обречены попасть на самое темное дно подземелья и что именно там тебе придется
искать их. Я находился здесь. Я ждал тебя. Я люблю тебя, Дэгни. Я люблю тебя
больше своей жизни, и это я, который учил людей, как любить жизнь. Я также
всегда учил их никогда не рассчитывать получить что-то, не уплатив, - и то, что
я сделал сегодня ночью, я сделал с полным сознанием, что мне придется за это
расплатиться и что ценой может оказаться моя жизнь.
- Нет!
Он улыбнулся и кивнул:
Да. Ты же знаешь, что на этот раз ты победила меня, что я нарушил собственное
решение, но я сделал это сознательно, зная, к чему это ведет. Я сделал это не
увлеченный моментом, не вслепую, а полностью понимая все последствия и готовый
принять их на себя. Я не мог позволить себе упустить это мгновение, оно
принадлежало нам, любовь моя, мы его заслужили. Но ты еще не готова порвать со
всем и присоединиться ко мне - не надо возражать, я это знаю, - и если я
предпочел взять то, что еще не полностью принадлежит мне, я должен за это за
платить. У меня нет возможности узнать, когда и как это будет, но я знаю, что,
если поддамся врагу, буду сам отвечать за последствия. - Он улыбнулся в ответ на
ее ищущий взгляд: - Нет, Дэгни, ты мне не враг по разуму, это-то и привело меня
к тому, что произошло, но ты мой враг фактически, по своим действиям, хотя ты
этого и не пони маешь, зато я хорошо понимаю. Мои сегодняшние враги не
представляют для меня опасности. Ты - представляешь. Ты единственная, кто сможет
помочь им отыскать меня. Они никогда не смогли бы узнать, кто я, но с твоей
помощью - узнают.
Нет!
Намеренно, конечно, нет. И ты вольна пересмотреть свои действия и действовать
по-другому, но пока ты про должаешь в том же духе, ты не вольна избежать логики
собственных действий. Не хмурься, выбор сделал я - и я выбрал опасность. Я
делец, Дэгни. Я хотел тебя, но был не властен изменить твое решение, мне
оставалась только возможность справиться о цене и решить, смогу ли я заплатить
ее. Смогу. Моя жизнь принадлежит мне, и мне решать, тратить ее или вложить во
что-либо, а ты, ты для меня, - и жестом, как бы продолжавшим его рассуждения, он
приподнял ее и поцеловал в губы, а она продолжала лежать, отдаваясь его силе,
откинув назад голову в струящемся каскаде волос, удерживаемую на весу только
губами, прижавшимися к его губам, - ты для меня единственная награда, которую я
мог получить и которую избрал. Я хотел тебя, и если цена этому - моя жизнь, я
отдам ее. Мою жизнь, но не мой разум.
Он сел, в глазах его внезапно появился жесткий отблеск; он с улыбкой спросил:
Хочешь, чтобы я присоединился к тебе и отправился работать? Хочешь, я исправлю
систему сигнализации?
Нет! - Ее крик последовал почти тотчас же, словно в ответ на ее видение - она
увидела мужчин, сидевших за отдельным столом в банкетном зале отеля "ВэйнФолкленд".
Он рассмеялся:
Отчего же нет?
Я не хочу, чтобы ты работал на них!
А сама?
Я считаю, что их дни сочтены, победа останется за мной. Я смогу еще немного
продержаться.
Верно, ты сможешь еще немного продержаться, но не до победы, а до прозрения.
Я не могу допустить, чтобы все пошло прахом! - Это был крик отчаяния.
Пока не можешь, - спокойно возразил он.
Он поднялся, и она послушно встала следом за ним, все еще не в силах продолжить
разговор.
- Я останусь здесь, на своей работе, - сказал он. - Но не пытайся меня увидеть.
Тебе придется вынести то, что вынес я и от чего хотел избавить тебя, ты должна
жить дальше, зная, где я, желая меня, как буду желать тебя я, но не позволяя
себе приблизиться ко мне. Не ищи меня здесь. Не приходи в мой дом. Не позволяй
им увидеть нас вместе. А когда достигнешь конца, когда будешь готова уйти, не
говори ничего им, просто возьми мел и начерти знак доллара на пьедестале
памятника Нэту Таггарту, где ему и надлежит быть, а потом отправляйся домой и
жди. В течение суток я приду к тебе.
Она склонила голову в молчаливом обещании.
Но когда он повернулся, чтобы уйти, внезапная дрожь пробежала по ее телу,
подобно первому толчку пробуждения или последней предсмертной судороге, и все
кончилось непроизвольным возгласом:
Куда ты идешь?
Поработаю фонарным столбом, пока не рассветет, это единственная работа, которую
позволяет мне твой мир, и единственная работа, которую он от меня получит.
Она схватила его за руку, чтобы остановить, слепо последовать за ним, бросить
все, лишь бы видеть его лицо:
- Джон!
Он взял ее за руку, подержал и выпустил.
- Нет, - произнес он.
Потом он вновь поднял ее руку, поднес к губам, поцеловал, и прикосновение его
губ было более чувственным и красноречивым, чем любые слова, которые он мог
выбрать для признания. Затем он зашагал прочь вдоль исчезающей вдали линии
рельсов, и ей показалось, что рельсы и его удаляющаяся фигура одновременно
покидают ее.
Когда она добрела до платформы терминала, первый перестук катившихся колес уже
отдавался в стенах здания, как внезапное биение сердца после остановки. Храм
Натаниэля Таггарта был пуст и тих, негасимый свет струился на опустевший
мраморный пол, несколько оборванцев слонялись по нему, почти растворившись в
этом свете. На ступенях пьедестала под памятником, исполненным торжества, дремал
оборванный бродяга, отказавшийся от всякого сопротивления, подобно птице со
сломанным крылом, которой негде приткнуться, кроме случайного местечка на
карнизе.
Дэгни рухнула на ступеньки пьедестала, подобно еще одному покинутому всеми
страдальцу, запахнувшись в пыльную накидку, и тихо сидела, опустив голову в
ладони, не в силах ни плакать, ни чувствовать, ни двигаться.
Ей все время казалось, что она видит силуэт человеческой фигуры с факелом в
руке, которая иногда принимала очертания Статуи Свободы, а иногда напоминала
мужчину с кудрями солнечного цвета, протягивавшего навстречу ночному небу руку с
фонарем, красные стекла которого останавливали движение мира.
- Что бы там ни было, не принимайте это близко к сердцу, леди, - произнес
бродяга тоном, к которому примешивалась капля сострадания. - Все равно ничего не
поделаешь... Да и вообще, к чему все это, леди? Кто такой Джон Галт?
Глава 6 . Песнь свободных
Двадцатого октября совет профсоюза сталелитейщиков "Реардэн стал" потребовал
увеличения зарплаты.
Хэнк Реардэн узнал об этом из газет; никаких требований к нему не поступало,
считалось, что вообще нет необходимости информировать его об этом. Требование
направили в Стабилизационный совет, не приложив никаких объяснений, почему ни
одной из других сталелитейных компаний не предъявлены подобные требования. Он не
мог понять, выражает это заявление интересы рабочих или нет, постановления
Стабилизационного совета о выборах в профсоюзах содержали такие формулировки,
что разобраться в них не представлялось возможным. Он понял только, что группа
состоит из тех новичков, которых совет протащил на его завод в течение последних
нескольких месяцев.
Двадцать третьего октября Стабилизационный совет отклонил требования профсоюза,
отказавшись поддержать повышение зарплаты. Если какие-то слушания по этому
вопросу и состоялись, Реардэн ничего о них не знал. С ним не консультировались,
его не информировали и не ставили в известность.
Двадцать пятого октября газеты страны, контролировавшиеся теми же людьми,
которые контролировали и Стабилизационный совет, начали кампанию солидарности с
рабочими "Реардэн стал". Они печатали истории об отказе повысить зарплату, не
упоминая о том, кто отказал или кто обладал исключительными полномочиями решать
такие вопросы, рассчитывая на то, что читатели забудут о юридических тонкостях
под воздействием историй, повествующих о том, что настоящая причина всех
несчастий рабочих- их работодатель. Появилась статья, описывающая тяжелую жизнь
рабочих "Реардэн стил" сейчас, когда стоимость жизни в стране возросла, а рядом
другая, перечисляющая доходы Реардэна пятилетней давности. Появилась статья о
жизни жены рабочего заводов Реардэна, обходившей пешком лавку за лавкой в
тщетных поисках продуктов, рядом - статья о бутылке шампанского, разбитой о чьюто
голову на пьяной гулянке, устроенной неназванным "королем стали" в модном
отеле; этим "королем" был Орен Бойл, но в статье не упоминались имена.
"Неравенство все еще царит среди нас, - писали газеты, - и лишает нас всех благ
просвещенной эпохи". "Лишения переполнили чашу терпения народа. Ситуация
близится к критической точке. Мы опасаемся взрыва насилия", - повторяли газеты.
Двадцать восьмого октября группа новых работников "Реардэн стил" напала на
мастера и повредила трубопровод, подающий воздух в домну. Два дня спустя они
разбили нижние окна правления. Один из новичков сломал приводное устройство
крана, и изложница с расплавленным металлом опрокинулась в двух шагах от пятерых
рабочих. "Полагаю, что я психанул, беспокоясь о своих голодных детях", - сказал
он при аресте. "Сейчас не время теоретизировать, кто прав, а кто виноват, -
прокомментировали этот случай газеты. - Нас беспокоит главное - тот факт, что
волнения угрожают выпуску стали в стране".
Реардэн молча наблюдал. Он выжидал, будто постепенно, по крупице, постигал
происходящее и понимал, что этот процесс нельзя ни замедлить, ни остановить.
Нет, думал он, глядя в окно своего кабинета на ранние сумерки осеннего вечера,
нет, я не равнодушен к судьбе своих заводов; только чувство, которое некогда
было страстью к живому существу, теперь превратилось в грустную нежность,
которую ощущаешь к памяти умершего любимого. Особый оттенок этому придавал,
считал он, тот факт, что какие-либо действия уже невозможны.
Утром тридцать первого октября он получил уведомление, что на всю его
собственность, включая текущие и депозитные счета, наложен арест в связи с
обвинительным заключением, вынесенным судом по делу о недоимке в уплате
подоходного налога трехлетней давности, Это было официальное уведомление,
оформленное в строгом соответствии с законом, если не считать, что никаких
недоимок никогда не существовало, а судебное разбирательство и вовсе не имело
места.
Нет, - сказал он задохнувшемуся от негодования адвокату, - не расспрашивайте их,
не отвечайте, не возражайте.
Но это фантастика!
А все остальное - не фантастика?
Хэнк, вы хотите, чтобы я ничего не делал? Смириться и лечь, задрав лапки?
Нет, стоять. Я имею в виду именно стоять. Не двигаться. Не действовать.
Но они оставили вас беззащитным.
Разве? - мягко улыбаясь, спросил он.
У него в кошельке осталось всего несколько сотен долларов, не больше. Но его,
подобно рукопожатию далекого друга, согревала мысль о том, что в тайнике его
сейфа в спальне лежит тяжелый слиток золота, полученный им от золотоволосого
пирата.
На следующий день, первого ноября, ему позвонили из Вашингтона. Звонил чиновник,
голос которого, казалось, скользил по телефонному проводу на коленях, извиваясь
в оправданиях и извинениях.
Это ошибка, мистер Реардэн! Всего лишь весьма не приятная ошибка! Это
уведомление... оно предназначалось не для вас. Вы знаете, как это сегодня
происходит, когда все учреждения так скверно работают и у нас так много всяких
правительственных распоряжений. И вот какой-то идиот спутал все данные и выкопал
это постановление против вас - а это вас совсем не касается, в действительности
речь шла о мыловаре! Пожалуйста, примите наши извинения, мистер Реардэн, наши
глубочайшие личные извинения на самом высоком уровне. - Голос изобразил мягкую,
выжидательную паузу. - Мистер Реардэн?..
Я слушаю.
Не могу выразить, как мы огорчены тем, что причинили вам неприятности и
неудобства. Со всей этой кучей указов, формальностей, с которыми нам приходится
иметь дело, - вы же понимаете, бюрократия! - у нас займет несколько дней,
возможно неделю, чтобы опротестовать ваше уведомление и отозвать его... Мистер
Реардэн?
Я вас слышу.
Мы бесконечно огорчены и готовы сделать все, что в нашей власти. Вы, конечно,
можете потребовать возмещения за причиненные вам неудобства, и мы готовы все
оплатить. Мы не станем ничего оспаривать. Вы, конечно, на правите такой протест
и...
Я ничего не сказал.
Гм? Нет, не сказали... то есть... ну... что же вы сказали, мистер Реардэн?
Я ничего не сказал.
На следующий день из Вашингтона умолял другой голос. Но этот, казалось, не
скользил по телефонному проводу, а подпрыгивал с веселой непринужденностью
канатного плясуна. Он представился как Тинки Хэллоуэй и умолял Реардэна принять
участие в совещании, "маленькое такое совещаньице, нас будет всего несколько
человек - но на самом высоком уровне. Оно состоится в Нью-Йорке, в отеле "ВэйнФолкленд",
послезавтра".
За последние несколько недель произошло столько недоразумений, - заявил Тинки
Хэллоуэй. - Столько не приятных недоразумений - и совершенно ненужных! Мы можем
исправить все это буквально за секунду, мистер Реардэн, если у нас будет
возможность переговорить с вами. Мы страстно желаем встретиться с вами.
Вы можете обязать меня явиться как свидетеля в судебном порядке, когда
пожелаете.
О нет! Нет! - испугался голос. - Нет, мистер Реардэн, зачем вы так? Вы нас не
понимаете, мы очень хотим встретиться с вами на дружеской основе, нам не нужно
ни чего, кроме вашего добровольного сотрудничества. - Хэллоуэй напряженно ждал,
не послышится ли ему слабый звук отдаленного смешка; он ждал, но ничего не было
слышно. - Мистер Реардэн?
- Да.
Конечно, мистер Реардэн, в такие времена, как сейчас, совещание с нами может
принести вам большие выгоды.
Совещание... о чем?
- Вы столкнулись с серьезными трудностями... а мы стремимся помочь вам всем, чем
можем.
- Я не просил о помощи.
- В наши неспокойные времена, мистер Реардэн, на строение общества столь
непредсказуемо и непостоянно... столь опасно... Мы хотим быть в состоянии защитить
вас.
Я не просил о защите.
Но вы, конечно, понимаете, что мы в состоянии быть для вас очень полезными, и
если вы что-нибудь хотите от нас, любую...
Я ничего не хочу.
Но у вас могут возникнуть вопросы, которые вы за хотите обсудить с нами.
У меня нет вопросов.
Тогда... что ж, тогда... - Отказавшись от попыток изобразить, что оказывает
любезность, Хэллоуэй начал откровенно умолять: - Тогда не согласились бы вы
выслушать нас?
Если у вас есть что мне сказать.
Конечно, мистер Реардэн, конечно, у нас есть что сказать! Мы просим только об
одном, - выслушайте нас. Дай те нам эту возможность. Просто приезжайте на наше
совещание. Вы себя ничем не свяжете... - непроизвольно вы рвалось у него, и он
замолчал, услышав появившееся в го лосе Реардэна веселое и насмешливое
выражение, мало что обещавшую интонацию, с которой Реардэн ответил:
Я это знаю.
Ну, я полагаю... то есть... так что ж, вы приедете?
Хорошо, - сказал Реардэн. - Я буду.
Он не вслушивался в изъявления благодарности, отметив только, что Хэллоуэй все
время повторял:
- В семь вечера четвертого ноября, мистер Реардэн... четвертого ноября... - как
будто дата имела какое-то особенное значение.
Реардэн по
...Закладка в соц.сетях
