Жанр: Научная фантастика
Атлант расправил плечи 2. Или - или
...гу. Это чудовищная несправедливость - отдать мир на растерзание
бандитам; немыслимо жить под их властью. Я не могу ни уйти, ни вернуться. Не
могу жить без работы и не могу работать, как раб. Я всегда считала, что все
средства хороши, кроме капитуляции. У нас нет права на капитуляцию, и я не верю,
что правильно поступили те, кто ушел. Так не воюют. Уйти значит капитулировать,
остаться - тоже. Я больше не знаю, что правильно.
- Проверь свои исходные положения, Дэгни. Противоречий не существует.
- Но я не нахожу ответа. Я не могу осудить тебя за то, что ты сейчас делаешь,
хотя мне страшно; я чувствую одновременно восторг и страх. Ты, наследник рода
Д'Анкония, который мог бы превзойти своих предков в преумножении дела, обращаешь
свои феноменальные способности на разрушение. А я выкладываю дорожки булыжником
и латаю крышу - когда трансконтинентальная система железных дорог разваливается
в руках отпетых уголовников. Судьба мира была в наших руках. И если мы позволили
ему стать таким, каков он есть, то это наша вина. Но я не вижу, в чем наша
ошибка.
- Да, Дэгни, это была наша вина.
- Мы мало работали?
- Мы много работали, но слишком мало брали за нашу работу.
- Что ты имеешь в виду?
- Мы никогда не требовали того, что общество задолжало нам, и наши лучшие
достижения доставались худшим из людей. Эту ошибку много лет назад совершили и
Себастьян Д'Анкония, и Нэт Таггарт, и все те, кто питал мир, ничего не получая
взамен. Ты больше не знаешь, что правильно? Дэгни, это не война за материальные
ценности. Это кризис морали - величайший из всех, что видел мир, и последний.
Наша эпоха - вершина столетий зла. Мы должны положить этому конец или исчезнуть
- мы, думающие люди, это наша и только наша вина. Мы создали в этом мире
комфорт, но мы позволили врагам навязать миру их моральный кодекс.
- Но мы никогда его не принимали. Мы жили по своим правилам.
- Да, и платили за это! Платили нашими достижениями, силой нашего духа -
деньгами, которые наши враги получали, не заслужив этого права, и честью,
которую мы заслужили, но не получили. В этом наша вина - мы согласились платить.
Мы поддерживали жизнь общества и позволяли ему презирать нас и боготворить наших
могильщиков. Мы позволяли боготворить невежество и жестокость любителей
поживиться за чужой счет. Приняв кару не за свои грехи, но за свои заслуги, мы
изменили нашему кодексу и вдохнули жизнь в их кодекс. Дэгни, их мораль - это
бандитские понятия. Твои добродетели - орудие в их руках. Они знают, что ради
работы, полезной работы ты стерпишь все, потому что знаешь: моральная ценность
человека выражается его достижениями, без них он жить не может. Твоя любовь к
добродетели - это любовь к самой жизни. Они рассчитывают, что ради своей любви
ты выдержишь любой груз, что никакие усилия не покажутся тебе чрезмерными.
Дэгни, враги уничтожают тебя, используя твою же силу. Твоя щедрость и терпение -
их единственное оружие. Единственное, на чем они играют, - это твоя
односторонняя порядочность. Они знают это. Ты - нет. И они боятся того дня,
когда ты это узнаешь. Ты должна научиться понимать их. Пока не научишься, ты от
них не освободишься. А когда научишься, дойдешь до таких высот праведного гнева,
что предпочтешь уничтожить "Таггарт трансконтинентал", лишь бы не оставлять
дорогу в их руках.
- Но оставить ее им, - простонала Дэгни, - бросить дорогу... Бросить "Таггарт
трансконтинентал", когда она почти как живой человек...
- Была. Теперь нет. Оставь ее им. Им это не поможет. Брось ее. Она нам не нужна.
Они не сумеют оживить ее. А мы сумеем. Мы проживем без нее. Они - нет.
- Но нас довели до того, что мы отреклись от наших принципов и капитулировали!
- Дэгни, мы те, кого эти враги духа человеческого называют материалистами, и мы
единственные, кто знает, как мало значат материальные блага сами по себе,
поскольку ценность и смысл им придаем мы. Мы можем себе позволить ненадолго
отказаться от них, чтобы позднее создать что-то более ценное. Мы - душа того
организма, телом которого являются железные дороги, медные рудники,
металлургические заводы и нефтяные скважины; они работают день и ночь, как
сердце, во имя священной цели поддержания человеческой жизни, но только до тех
пор, пока они остаются нашим телом - выражением и результатом наших достижений.
Без нас тело - труп, производящий лишь яд, яд разобщенности, превращающей людей
в стаю охотников за падалью. Дэгни, научись понимать сущность своей силы, и ты
поймешь парадоксальность ситуации, в которой оказалась. Ты не зависишь от
материальных ценностей, они зависят от тебя - ты их создала, тебе принадлежит
неповторимый механизм их создания. Где бы ты ни оказалась, ты сумеешь создавать.
А эти бандиты, по их собственной теории, оказались в постоянной отчаянной нужде,
в слепой зависимости от материи. Почему бы тебе не поймать их на слове? Им нужны
фабрики, железные дороги, шахты, двигатели, создавать которые и управлять
которыми они не умеют. Что они будут делать с железной дорогой без тебя? Кто
сможет следить за ее работой, поддерживать ее жизнь?
Кто спасет ее в очередной раз? Может, твой брат Джеймс? А кто кормил его? Кто
кормил бандитов? Кто производил для них оружие? Кто дал им средства, чтобы
задавить тебя? Невероятный фарс - ничтожные безграмотные оборванцы властвуют над
творениями гения! Кто сделал его возможным? Кто поддерживает твоих врагов, кто
выковал твои цепи, кто уничтожил твои достижения?
Дэгни с застрявшим в горле криком рванулась вперед. Франциско вскочил на ноги,
резко, как тугая пружина, выпрямился и продолжал с безжалостным торжеством:
- Ты начинаешь прозревать? Дэгни, оставь им остов железной дороги, все эти
ржавые рельсы, гнилые шпалы, разломанные двигатели, но не оставляй им свой
разум! Не оставляй им свой разум! Судьба мира зависит от твоего решения!
- Дамы и господа! - Панический голос диктора прервал звуки симфонии. - Мы
прерываем передачу специальным выпуском новостей. Крупнейшая катастрофа в
истории железных дорог произошла сегодня рано утром на магистрали "Таггарт
трансконтинентал" в Уинстоне, штат Колорадо! Разрушен знаменитый тоннель
Таггарта!
Дэгни закричала так, как, наверное, кричали люди в тот страшный момент в
тоннеле. Этот крик звенел в ушах Франциско до конца передачи - они вместе
бросились в дом, к приемнику, и стояли рядом, объятые ужасом. Она не отрывала
глаз от приемника, а он - от нее.
- Подробности сообщил Люк Биал, помощник машиниста скоростного поезда компании
"Таггарт трансконтинентал" - "Кометы". Он найден без сознания сегодня утром у
западного портала тоннеля и, по-видимому, является единственным оставшимся в
живых свидетелем катастрофы. Из-за грубейшего нарушения правил техники
безопасности, причины которого устанавливаются, экспресс "Комета", шедший в СанФранциско,
вошел в тоннель, влекомый паровозом. Тоннель Таггарта, длиной в
восемь миль, прорублен сквозь хребет Скалистых гор и как инженерное сооружение
считался далеко опередившим свое время. Он был построен внуком Натаниэля
Таггарта в эпоху чистых, бездымных дизельэлектровозов. Вентиляционная система
тоннеля не была предназначена для очистки воздуха от задымленности и пара,
создаваемых паровозами. Это знали все служащие дороги, и послать состав в
тоннель с паровозом означало обречь всех на смерть. "Комете", однако, был дан
приказ проследовать через тоннель. По словам помощника машиниста Биала,
последствия задымленности начали ощущаться, когда поезд углубился в тоннель
примерно на три мили. Машинист Джозеф Скотт полностью открыл клапан пара в
отчаянной попытке набрать скорость, но изношенный старый двигатель еле тянул
тяжелый длинный состав на подъеме. Борясь с усиливавшейся задымленностью,
машинист и помощник машиниста все же заставили изношенные паровые котлы выдавать
сорок миль в час, но в это время один из пассажиров, начав задыхаться, поддался
панике и рванул ручку стоп-крана. Резкий рывок при остановке разорвал воздушный
шланг, и двигатель остановился. Из вагонов послышались крики, пассажиры начали
разбивать окна. Машинист Скотт, тщетно пытавшийся запустить двигатель, потерял
сознание, наглотавшись дыма. Помощник машиниста соскочил с паровоза и побежал.
Он был уже недалеко от западного входа в тоннель, когда услышал взрыв, -
последнее, что он запомнил. Остальные подробности мы узнали от служащих дороги
на станции Уинстон. Оказалось, что следовавший в том же направлении специальный
грузовой состав сухопутных сил, груженный большим количеством боеприпасов, не
получил предупреждения о стоявшей на путях "Комете". Оба состава двигались с
нарушением графика и нагоняли упущенное время. Армейскому эшелону была дана
команда проследовать в тоннель, несмотря на предупреждающий сигнал, так как
сигнальная система тоннеля вышла из строя. Как оказалось, несмотря на
ограничение скорости из-за частых неполадок в вентиляционной системе тоннеля,
неписаным правилом всех машинистов было давать в тоннеле полный ход. Как удалось
установить, "Комета" остановилась в точке, где тоннель идет на подъем. Скорее
всего, к этому времени все на "Комете" были мертвы. Вряд ли машинист армейского
эшелона, проходившего подъем со скоростью восемьдесят миль в час, мог заметить
заднее окно последнего вагона "Кометы", которое было ярко освещено, когда она
отходила от Уинстона. Армейский эшелон врезался в "Комету". Сила взрыва выбила
стекла на ферме в пяти милях от места катастрофы и вызвала обвал в горах.
Спасатели все еще не могут пробиться ближе чем на три мили к месту взрыва. Вряд
ли кто-либо остался в живых, и вряд ли тоннель Таггарта будет восстановлен.
Дэгни стояла не шелохнувшись и смотрела перед собой так, будто видела место
катастрофы. Потом она резко повернулась за своей сумкой, как будто сейчас это
была единственная важная вещь, схватила ее, бросилась к двери и выбежала из
дома. Ее порывистые движения обрели бессознательную четкость лунатика.
- Дэгни, - крикнул Франциско, - не возвращайся!
Но его крик не достиг ее, как будто он звал ее с гор Колорадо.
Франциско бросился за ней, догнал, схватил за руки и закричал:
- Не возвращайся туда, Дэгни! Ради всего святого, не возвращайся!
Она смотрела на него, словно не узнавая. Обладая недюжинной физической силой, он
без труда мог бы сломать ей руки. Но Дэгни с отчаянной силой человека,
борющегося за жизнь, резко вырвалась, на мгновение выведя его из равновесия.
Когда Франциско поднялся на ноги, она уже бежала вниз по дороге, бежала, как
когда-то он бежал на вой сирены на заводе Реардэна, - бежала к своей машине.
Прошение об отставке лежало на столе перед Джеймсом Таггартом, и он смотрел на
него, парализованный ненавистью. Ему казалось, что его враг - этот клочок
бумаги, не написанные на нем слова, а бумага и чернила, в которых
материализовались эти слова. Он всегда считал мысли и слова неубедительными, но
их материальное воплощение являло собой именно то, чего он всю жизнь стремился
избегать - определенность, не подлежащую обжалованию.
Таггарт еще не решился на отставку; пока нет, думал он; он написал это прошение
по причине, которую определил для себя как "на всякий случай". Прошение было для
него формой защиты; он еще не подписал его - это была уже защита от защиты.
Ненависть была направлена на непреодолимое чувство, что дольше тянуть он не
сможет.
Он получил сообщение о катастрофе в восемь часов утра; к полудню он приехал в
офис. Инстинкт, природу которого он знал, хотя изо всех сил старался не знать,
подсказал ему, что он должен быть здесь.
Люди, бывшие его краплеными картами в той игре, которой он владел мастерски,
затасовались. Клифтон Лоуси прикрылся диагнозом врача, который нашел у него
сердечное недомогание, не позволявшее его беспокоить. Один из помощников
Таггарта якобы уехал прошлым вечером в Бостон, а другого вызвали в неизвестную
больницу к отцу, о котором раньше никто и слыхом не слыхивал. Дома у главного
инженера никто не поднимал трубку. Никто не мог найти и вице-президента по
связям с общественностью.
По пути в офис Таггарт видел большие черные заголовки газет. Проходя по
коридорам здания "Таггарт трансконтинентал", он слышал голос диктора по радио,
голос, который был бы уместнее в трущобной пивной: он вопил, требуя
национализации железных дорог.
Шаги Таггарта звучали гулко, чтобы все знали - босс на месте, и достаточно
торопливо, чтобы никто не останавливал его и не лез с вопросами. Он закрыл дверь
кабинета, приказав секретарю никого не пускать, на телефонные звонки не отвечать
и говорить всем, что мистер Таггарт занят.
Затем он сел за стол, оставшись наедине со своим страхом. Ему казалось, что его
заперли в склепе и ему не выбраться. И в то же время ему казалось, будто он
выставлен напоказ всему городу, и он надеялся, что никому не удастся взломать
замок. Он должен быть здесь, в этом кабинете, сидеть тихо и ждать - ждать
неизвестно чего, что снизойдет на него и подскажет дальнейшие действия. Он
боялся и того, что за ним придут, и того, что никто не приходит и не говорит
ему, что делать.
Телефонные звонки из других кабинетов звучали криками о помощи. Он со злобным
торжеством смотрел на дверь, думая, что все эти голоса разбиваются о безобидную
фигуру его секретаря, молодого человека, поднаторевшего в искусстве обходить
острые углы, которое он практиковал с ловкостью человека, безнравственного от
природы. Звонки, думал Таггарт, идут из Колорадо, из каждого пункта сети дорог
Таггарта, из каждого кабинета в этом здании. Пока он не снимал трубку, ему ничто
не угрожало. Все его чувства сконцентрировались в плотное, тяжелое, непрозрачное
ядро, он подумал, что люди, управляющие сетью дорог "Таггарт трансконтинентал",
не смогут их затронуть; эти люди - враги, которых надо победить хитростью. При
мысли о членах совета директоров приступы страха обострились, но прошение об
отставке было его личной пожарной лесенкой - а они пусть остаются в горящем
доме. Больше всего пугали мысли о людях из Вашингтона. Если позвонят оттуда,
придется отвечать; его ловкий секретарь знает, чьи голоса весомей распоряжений
босса. Но из Вашингтона не звонили.
Страх спазмами пронзал все тело, во рту пересохло. Таггарт не знал, чего боится.
Он знал, что это не угрозы диктора, услышанные по радио. То, что он пережил,
услышав сообщение по радио, было больше похоже на привычный служебный страх,
который появился, когда он только занял этот пост, с которым он сжился, как с
хорошо сшитым костюмом или застольными речами. Но слова диктора внушали ему и
вкрадчивую надежду, юркую и незаметную, как таракан. Если она обретет форму, то
решит все проблемы, спасет его от рокового решения - от подписания прошения... Он
больше не будет президентом "Таггарт трансконтинентал", но и никто им не будет...
никто больше им не будет...
Он заглянул в свой стол, ни на чем не сосредоточиваясь. Он будто погружался в
туман, стараясь, чтобы ничто в этом тумане не обрело четкости очертаний. Все
существующее узнаваемо, но Таггарт отказывался узнавать окружающую его
реальность, она словно не существовала для него.
Он не проверял фактов произошедшего в Колорадо, не старался выяснить его причин,
не задумывался о последствиях. Он не думал. Плотный ком эмоций давил на него
почти физически, заполнял его сознание, освобождая от необходимости думать. Ком
состоял из ненависти - ненависть была его единственной реакцией, единственной
реальностью; ненависть не имела цели, причины, начала и конца, она перерастала в
вызов всей вселенной, оправдание, право, абсолют.
Телефонные звонки продолжались. Таггарт знал, что эти крики о помощи адресованы
не ему, а некоей величине, внешний облик которой он похитил. И вот теперь звонки
сдирали с него эту личину: звонки превращались в удары по голове. Объект его
ненависти обрел форму - ее создавал звук звонков. Плотное ядро внутри взорвалось
и заставило его действовать - бездумно, бессмысленно.
Выбежав из кабинета, он, избегая взглядов, быстро пересек залы отдела управления
и вошел в приемную вице-президента по грузовым и пассажирским перевозкам. Дверь
в кабинет была открыта, через окно за пустым столом виднелся кусочек неба. Затем
Таггарт заметил в приемной служащих, а за стеклянной перегородкой - белокурую
голову Эдди Виллерса. Он направился прямо к нему, распахнул стеклянную дверь и с
порога крикнул:
- Где она?
Эдди Виллерс медленно поднялся с места и стоял, уставившись на Таггарта со
странным любопытством, будто тот был еще одним непонятным явлением в ряду
беспрецедентных событий, творившихся у него на глазах. Он молчал.
- Где она?
- Я не могу сказать.
- Слушай, ты, ублюдок, у меня нет времени церемониться! Если ты хочешь убедить
меня, что не знаешь, где она, то я тебе не верю! Ты знаешь, и ты скажешь, или я
заложу тебя Стабилизационному совету. Я скажу, что ты знаешь это, и попробуй
доказать обратное!
В голосе Эдди проскользнула нотка удивления:
- Я никогда не утверждал, что не знаю, где она, Джим. Я знаю. Но тебе не скажу.
Крик Таггарта перешел в визг. Он понял, что просчитался.
- Ты понимаешь, что говоришь?
- Разумеется.
- Повтори при свидетелях. - Он обвел рукой комнату. Эдди слегка повысил голос и
четко произнес:
- Я знаю, где она, но тебе не скажу.
- Ты признаешь, что покрываешь дезертира?
- Называй как хочешь.
- Но это преступление! Преступление против народа. Разве ты не знаешь?
- Знаю.
- Это противозаконно! -Да.
- Это вопрос национальной безопасности! Ты не имеешь права на личные секреты! Ты
утаиваешь жизненно важные сведения! Я президент этой дороги! Я приказываю тебе
сказать! Ты обязан подчиниться приказу! Это пахнет тюрьмой! Понял?
- Да.
- Ты скажешь?
- Нет.
Годы тренировки выработали у Таггарта привычку незаметно наблюдать за
аудиторией. Он видел вокруг ничего не выражающие напряженные лица. Это не были
лица союзников. Все они выражали отчаяние - кроме лица Эдди. Верный раб "Таггарт
трансконтинентал" казался единственным человеком, которого трагедия не
коснулась. Он смотрел на Таггарта безжизненным, но ясным взглядом - как
школьник, которого заставляют заниматься предметом, который он не хочет изучать.
- Ты понимаешь, что ты предатель? - заорал Таггарт.
- И кого же я предал? - спокойно спросил Эдди.
- Народ! Укрывательство дезертира - государственная измена! Подрыв экономики
государства! Твой долг - служить народу, это превыше всего! Так говорят все
ответственные лица! Ты что, не знаешь? Не знаешь, что с тобой сделают?
- Разве ты не видишь, что мне на это наплевать?
- Э-э, нет! Я доложу в Стабилизационный совет. У меня есть свидетели, которые
подтвердят, что слышали от тебя.
- Не беспокойся о свидетелях, Джим. Не подставляй их. Я изложу все, что сказал,
в письменном виде, подпишу свои показания, и ты отнесешь их в Стабилизационный
совет.
Таггарт взорвался, будто ему влепили пощечину:
- Кто ты такой, чтобы идти против правительства? Кто ты такой, ты, конторская
крыса, чтобы обсуждать национальную политику и иметь собственное мнение?
Думаешь, страну оно интересует, интересуют твои желания, твоя драгоценная
совесть? Тебе не помешает урок, да и всем вам! Зажравшиеся, наглые клерки,
возомнившие, что все это дерьмо насчет ваших прав - серьезно! Пора вбить вам в
голову, что времена Нэта Таггарта кончились!
Эдди молчал. Все привстали, глядя друг на друга из-за столов. Лицо Таггарта
исказил страх. Эдди был поразительно спокоен. Джеймс Таггарт твердо верил в
существование Эдди Виллерса; Эдди Виллерс не верил в существование Джеймса
Таггарта.
- Думаешь, народу есть дело до твоих или ее желаний? - орал Таггарт. - Она
обязана вернуться! Обязана работать! Нам безразлично, хочет она этого или нет!
Она нужна нам!
- Неужели, Джим?
Инстинкт самосохранения заставил Таггарта на шаг отступить, когда он услышал
тон, которым Эдди произнес эти слова, - очень тихий спокойный тон. Но Эдди не
двинулся с места. Он стоял за своим столом, и поза его напоминала о лучших
традициях цивилизованных деловых учреждений.
- Ты ее не найдешь. Она не вернется. И я рад этому. Можешь сдохнуть с голоду,
можешь закрыть дорогу, упечь меня в тюрьму, пристрелить - какая разница? Я не
скажу, где она. Даже если страна развалится, не скажу. Тебе ее не найти. Ты...
Они обернулись на звук открываемой двери. На пороге стояла Дэгни. На ней было
платье из плиссированной хлопчатобумажной ткани; ее волосы растрепались от езды
на машине. Все уставились на нее. Она осмотрелась, как бы восстанавливая это
место в памяти, ее взгляд, не узнавая окружающих, скользнул по комнате, быстро
отмечая все вокруг. Ее лицо изменилось; оно выглядело постаревшим, но не из-за
морщин, а из-за прямого безжалостного взгляда. Первой реакцией, когда миновал
шок, был пронесшийся по комнате вздох облегчения. Облегчение читалось на всех
лицах, лишь Эдди Виллерс, который минуту назад был совершенно спокоен, вдруг
рухнул на стул и спрятал лицо в ладонях. Он не издавал ни звука, но
подергивающиеся плечи выдавали рыдания.
На лице Дэгни ничего не отразилось. Все выглядело так, словно ее присутствие
было неизбежно и слова излишни. Она направилась прямо к двери своего кабинета,
лишь коротко и бесстрастно, как автомат, бросила, проходя мимо секретаря:
- Попросите Эдди зайти!
Первым, будто боясь упустить Дэгни из виду, опомнился Джеймс Таггарт. Бросившись
за ней, он закричал:
- Я ничего не мог поделать! - А потом, ощутив, как жизнь, привычная для него
жизнь, возвращается к нему, завопил: - Это твоя вина! Ты это сделала! Ты в этом
виновата! Потому что ты ушла!
Он не знал, прокричал ли он все это на самом деле, или это была лишь слуховая
галлюцинация. Лицо Дэгни оставалось спокойным, однако она повернулась к нему;
казалось, ее достигли только звуки - не слова, не их смысл. В этот момент
Таггарт как никогда отчетливо почувствовал, что на самом деле его как будто не
существует.
Затем он заметил перемену в лице Дэгни; она почувствовала присутствие людей, но
посмотрела сквозь Таггарта, отвернулась и увидела вошедшего в кабинет Эдди
Виллерса.
На лице Эдди остались следы слез, но он не пытался их скрыть, будто слезы,
смущение или извинение за них были безразличны и ему, и Дэгни. Она сказала:
- Позвони Райену, скажи, что я здесь, и передай мне трубку. - Райен служил
главным управляющим центрального отделения дороги.
Эдди ответил не сразу, словно давая ей подготовиться, затем произнес тем же
тоном, что и она:
- Райена нет, Дэгни. На прошлой неделе он уволился. Они не замечали Таггарта,
будто он был мебелью. Дэгни даже не выставила его из кабинета. Как паралитик,
неуверенный, что мускулы подчинятся ему, он собрался с силами и выскользнул сам.
Он знал, что прежде всего зайдет к себе и уничтожит прошение об отставке.
Дэгни не заметила его ухода, она смотрела на Эдди:
- А Ноуланд здесь?
- Нет, он уволился.
- А Эндрюс?
- Уволился.
- Мак-Гайр?
- Уволился.
Он продолжал перечислять имена тех, о ком она не могла не спросить, тех, кто был
ей сейчас особенно нужен, - кто-то уволился, кто-то просто исчез за последний
месяц. Дэгни слушала без удивления, без всяких чувств, так слушают перечень
убитых и раненых в течение боя, в котором все обречены, и совершенно
безразлично, чье имя будет названо первым.
Когда Эдди закончил перечислять имена самых нужных ей людей, она ничего не
сказала, лишь спросила:
- Что сделано с сегодняшнего утра?
- Ничего.
- Как ничего?
- Дэгни, первый попавшийся посыльный мог бы распоряжаться здесь с сегодняшнего
утра, и все подчинились бы. Но в наше время даже посыльным известно, что, кто бы
ни сделал первый шаг, будет виноват во всем, что случилось или случится, -
сейчас все сваливают ответственность друг на друга. Такой человек не спас бы всю
дорогу, он потерял бы работу, не успев спасти одно отделение. Ничего не сделано.
Все замерло. Движение хаотично, никто на всей дороге не знает, продолжать
движение или остановить. Некоторые поезда задержаны на станциях, другие
продолжают движение, ожидая остановки, пока они не достигли Колорадо. Все решают
диспетчеры на местах. Управляющий терминалом отменил на сегодня все дальние
рейсы, включая вечернюю "Комету". Не знаю, что сейчас делает управляющий в СанФранциско.
Работают только аварийные бригады. В тоннеле. Они все еще не
добрались до места катастрофы. И думаю, не доберутся.
- Позвони управляющему терминалом и прикажи немедленно восстановить график
движения, это касается и вечерней "Кометы". Потом возвращайся.
Когда Эдди вернулся, Дэгни стояла, склонившись над разостланными на столе
картами, пока он делал краткие пометки:
- Направь все поезда, следующие в западном направлении, на юг от Кирби, штат
Небраска, по объездному пути через Гастингс, затем по путям "Канзас вестерн"
через Лорел, штат Канзас, далее по путям "Атлантик саузерн" в Джаспер, штат
Оклахома. Далее на запад по дороге "Атлантик саузерн" в Флагстафф, Аризона, на
север - по линии Флагстафф - Хоумдейл в Элджин, штат Юта, на север - в Мидленд,
на северо-запад - по линии Уосач - Солт-Лейк-Сити. Железнодорожная ветка Уосач -
заброшенная узкоколейка. Ее надо купить. Колею сделать стандартной. Если
владельцы побоятся продавать, поскольку продажа дорог сейчас запрещена, заплати
им вдвойне. Между Лорелом, Канзас, и Джаспером, Оклахома, - три мили, между
Элджином и Мидлендом, Юта, - пять с половиной миль. Рельсов там нет. Их нужно
уложить. Пусть строительные бригады немедленно приступают к работе, нанимай
местное население, плати в два раза больше, чем разрешает закон, в три раза -
сколько запросят, организуй работу в три смены, но все должно быть кончено к
утру. Рельсы сними с объездного пути в Уинстоне, Колорадо, в Силвер-Спрингс,
Колорадо, в Лидсе, Юта, в Бенсоне, Невада. Если подпевалы Стабилизационного
совета попытаются остановить работу, поручи нашим людям на местах - тем, кому
доверяешь, - подкупить их. Не проводи эти расходы через бухгалтерию, переведи их
на мой счет, я заплачу. Если возникнут препятствия, пусть н
...Закладка в соц.сетях
