Жанр: Научная фантастика
Лучи жизни 1-2
...руга в эксплуатации народа.
Поразительное однообразие!
- Однообразие? - иронически повторил Эрнест. - Коммунисты, как бы ни
критиковали капитализм, все же считают его закономерной исторической
формой, а неужели вас, Грехэм, удовлетворяет гениальная историческая
концепция наших идеологов, согласно которой коммунисты - лишь кучка
проходимцев, но таких ловких, что они захватывают страны с многомиллионным
населением? Где же тут однообразие?
- Ну, это ретивые борзописцы...
- А что выставляют не борзописцы? Ничего. Или то же самое, но более
утонченно...
- Но, в конце концов, не в теоретических спорах дело, не они решают. Мне
кажется, Чьюз, что я больший оптимист и даже больший революционер, чем вы.
Чего вы боитесь: правда свое возьмет! И споры тут ни при чем. Правда
всегда переживает тех, кто ее отрицает.
- Этого мало! Надо, чтобы до правды доживали те, кто за нее борется, -
возразил Эрнест. - Ваш оптимизм, Грехэм, - это оптимизм зрителя, верующего
в благополучную развязку. Вам безразлично, будет ли она в третьем акте или
в пятом, лишь бы была. В этом случае вы даже готовы во втором акте, как
неизбежное, принять атомную бомбу - ведь все равно дело кончится
счастливыми колоколами! Правда, этого благовеста не услышат те, с кем
расправилась бомба. А почему бы самому не подняться на сцену, чтобы
помешать злодеям, - ведь злодеи-то не театральные! Кстати, они не
безопасны и для оптимистов из зрительного зала. Да, пожалуй, вы правы,
Грехэм: если наша судьба зависит от таких оптимистов, я - пессимист!
Грехэм вспыхнул:
- Кажется, я не давал оснований! Я подписал воззвание.
Эрнест осторожно взял Грехэма под руку.
- Не будем спорить! - сказал он мягко. - Ни пропагандировать вас, ни
ссориться с вами я не намерен. Думаю, вы сами не усидите в зрительном
зале. Да, кстати, знакомы вы с Филрисоном? Нет? Я вас познакомлю. Он
расскажет вам о первой атомной бомбе. Поучительная история! А сейчас
пойдемте в столовую. Вы обещали Джо досмотреть картинки. Не думайте, что
он забыл. Он у нас упрямый. В деда. Может быть, и в меня. - Эрнест
улыбнулся. - Впрочем, не пугайтесь: ему скоро спать, вас не замучит. Между
прочим, сегодня любопытная премьера по телевизору. Предвижу недурную
иллюстрацию к нашему разговору.
Эрнест Чьюз и Грехэм вошли в столовую. За столом с Луизой сидел гость -
худой высокий человек средних лет, но с лысиной почти во всю голову.
- А, Билл! Здорово, дружище! Давно приехал? - приветствовал его Эрнест.
Билл Слайтс был его другом со школьной скамьи. Жил он в провинции, изредка
наезжал в столицу и всегда навещал своего школьного товарища. Эрнест любил
его, был рад его приездам, но в этот раз подумал, что визит его, пожалуй,
некстати. Билл, с юности завоевавший себе репутацию "человека кристальной
честности", избрал юридическую карьеру, но со своей честностью пришелся не
ко двору, потерпел крушение и стал озлобленным неудачником, ничего не
прощающим своим ближним. Он страстно ненавидел наивность во всех ее
проявлениях - вот почему Эрнест боялся, что он может прицепиться к
Грехэму, а тогда Билла не остановишь.
И действительно, едва хозяин представил гостей друг другу, Билл,
иронически прищурившись, сказал:
- Господин Чарльз Грехэм? Как же, как же, имею честь знать. Читал вашу
речь. Очень забавно!
Грехэм удивленно посмотрел на Слайтса.
- Почему забавно? - спокойно спросил он.
- Видите ли, в молодости я тоже походил в донкихотах... Теперь забавно
видеть других в этой роли.
- В чем же мое донкихотство? - все так же спокойно спросил Грехэм.
Внутренне он уже начинал сердиться: не пригласил ли Эрнест Чьюз этого
господина, чтобы попытаться оказать на него давление?
Эрнест Чьюз вмешался в разговор:
- Послушай, Билл, не затевай дискуссии. Мы только что по душам поговорили
с господином Грехэмом. Хорошенького понемножку. А вы не обращайте
внимания, Грехэм. Уверяю вас, Билл - прекраснейший человечище, но есть
слабый пункт: послушать его, кругом одни донкихоты...
- Мерзавцев больше, - спокойно возразил Слайтс. - Каждый донкихот кормит
тысячу мерзавцев.
- Выходит, не было бы донкихотов - перевелись бы и мерзавцы? - смеясь
спросила Луиза.
- Можете быть уверены... - коротко отрезал Слайтс. Просьбе хозяина он
внял: спора не продолжал. Гость занялся с Джо: видимо, они были друзьями.
Мальчик, забыв о Грехэме, показывал Слайтсу свои книжки.
Остаток вечера Грехам провел в обществе Эрнеста, Луизы и странного гостя,
который теперь молчал. Луиза, к огорчению Грехэма, вскоре ушла к себе:
премьера "Телекомпании" пришлась ей не по душе. Собственно, и Грехэму с
первых же кадров премьера стала противна, но Эрнест предложил досмотреть
ее в "познавательных" целях. Постановка, именуемая "Мы вас спасем!",
показывала, как "кучка коммунистов" разными кознями и хитростями захватила
весь мир, кроме Великании, но Великания освободила покоренный коммунистами
мир, разбомбив все атомными бомбами. В финале одичавшие люди бродили по
земному шару в поисках пищи, разрывая руками и зубами трупы людей.
Когда это, как выразился Эрнест, "загрязнение эфира" кончилось, он сказал
Грехэму:
- А вы говорите "однообразие"! Уж поверьте мне: два месяца ездил по их
стране - ничего подобного не видел.
- Да... - задумчиво протянул Грехэм. - Обидно за человечество, когда
посмотришь такую, с позволения сказать, картину.
8. Сюрприз инженера Грехэма
- Гм... такую теорию нельзя преподнести народу в качестве конкретной
платформы...
- ...Если человек в состоянии понять эти... непреложные общественные
законы, надо думать, что у него хватит ума не говорить о них вслух.
Т.Стриблинг. "Мегафон"
Профессор Уайтхэч, послав генералу Реминдолу заявление об отставке и
покинув лабораторию ј1, безвыходно сидел в своем кабинете. Он отказался
даже принять Грехэма: он чувствовал, что ему было бы стыдно смотреть в
глаза своему ученику. Уже само по себе открытие Ундрича в то время, когда
он, Уайтхэч, еще не успел сделать ничего существенного в области лучистой
энергии, было чуть ли не оскорблением, отказ же сообщить Уайтхэчу сущность
открытия явился публичной пощечиной. И так как все это было устроено
ненавистным военным министром, то другого выхода, кроме отставки, он не
видел. Рушилась вся его ученая карьера, все мечты о славе, десятилетия
труда, жизни были погублены напрасно, он потерял даже ту известность,
какой прежде пользовался в ученом мире и которую, конечно, расширил бы,
если бы не связал себя секретной работой. Это был полный крах. И все же -
отставка, только отставка! Хоть отчасти она смоет позор оскорбления. Пусть
поработают теперь без него! Да, у них есть лучи Ундрича, но разве это то,
к чему они стремились, чего, вероятно, скоро достигли бы?! Пусть
поработают без него!..
А Грехэм? Ведь он сможет открыть... Но неужели он согласится работать?..
Согласится после такого оскорбления своему учителю, да и ему самому?
Сколько ни ломал голову Уайтхэч, он не мог прийти к твердому выводу, как
именно поступит Грехэм. Поговорить бы с ним... Нет, невозможно. Всякий,
даже отдаленный намек на эту тему, конечно, будет воспринят как желание
подсказать решение вопроса, более того - как просьба... Какая жалкая
картина: старый профессор, обиженный одним учеником и умоляющий о помощи
другого!.. При этой мысли Уайтхэч содрогался от возмущения и гнева. И
когда Уайтхэчу доложили о том, что его хочет видеть Грехэм, он отказался
принять его, отговорившись тем, что болен. Он действительно чувствовал
себя отвратительно даже физически.
В таком состоянии его застал телефонный звонок военного министра. Это был
третий день самобичевания. Реминдол очень любезно просил профессора
Уайтхэча прибыть к нему для разрешения "прискорбного недоразумения".
Уайтхэч сердито ответил, что он болен, прибыть не может, да и не считает
нужным: все, что только можно терпеть, он от министра выслушал и все, что
можно сделать, уже сделал, подав заявление об отставке.
- Вы гордитесь, господин министр, своей прямотой, позвольте и мне быть
прямым! - И Уайтхэч с грохотом обрушил телефонную трубку на рычаг.
Но когда через час Уайтхэчу доложили, что к нему прибыл генерал Реминдол и
просит его принять, Уайтхэч заколебался. Отказать в приеме министру,
явившемуся на квартиру, было бы, пожалуй, уже слишком. Он велел сказать,
что не может встать с постели, но если министр извинит его, то он готов
принять. Укрывшись пледом, он прилег на диван.
- Лежите, лежите, профессор! - с этими словами Реминдол вошел в комнату,
хотя Уайтхэч и не сделал попытки привстать. - Врач у вас был? Надеюсь,
ничего серьезного, через денек-другой будем иметь удовольствие видеть вас
в лаборатории?..
- Вы, генерал, говорите со мной, точно с ребенком...
- Но... но... но, профессор! - Реминдол осторожно присел на край дивана. -
Я все понимаю... Вы больны, раздражены... Если хотите, отложим разговор...
Когда вы выздоровеете...
- Нет, уж давайте покончим...
- И отлично. Только будем говорить как деловые люди. Прямо, без
экивоков... Ну, чего вы обиделись?
- Вы понимаете...
- Понимаю... И все-таки вы неправы. Будто все это сделано для того, чтобы
вас обидеть. Вы же понимаете, что решение это общее, всех касается, не
мной даже принято, а объединенным совещанием начальников штабов. Правда,
тут обстоятельства особые... Ну что ж, если открытие Ундрича действительно
необходимо для вашей будущей работы, то я готов... Но мне казалось, что
лучи Ундрича совсем из другой области... Впрочем, я не специалист...
- Что вы готовы? - переспросил Уайтхэч.
- Готов поставить вопрос перед совещанием начальников штабов. Если
совещание убедится, я не сомневаюсь в решении...
Уайтхэч был задет. Заявить перед всеми этими надутыми генералами, что он
не сможет добиться успеха в своей работе, если ему не будет раскрыт секрет
открытия Ундрича, значило бы просто клеветать на себя. Что он, в самом
деле, без Ундрича не справится? Ведь работы Ундрича действительно совсем
из другой области - это даже Реминдолу ясно.
- Вы отлично понимаете, генерал, что открытие Ундрича мне не нужно, -
сердито сказал Уайтхэч. - Вопрос принципиальный...
- Иногда приходится поступаться своими принципами: государственные
интересы выше...
- Вы думаете, государство пострадало бы, если бы мой ученик рассказал мне
о своем открытии?
- Ах, профессор, - укоризненно-ласково сказал Реминдол и осторожно положил
руку на плечо Уайтхэчу, - вы опять говорите так, как будто это придумали
специально для вас...
- Однако напомню вам, генерал, что лаборатории разделили вы. Если бы не
это...
- Ну и что ж, я оказался прав, - подхватил Реминдол. - Без этого,
возможно, не было бы и лучей Ундрича. Ваш авторитет давил...
- Очень хорошо! После моей отставки никому мой авторитет мешать не будет.
- Напрасно так говорите, профессор! Все надежды именно на вас. Лучи
Ундрича эффектны, ничего не скажешь. Но вся эта газетная писанина - чушь,
чепуха!.. - Генерал перешел на подчеркнуто напыщенный тон, словно
передразнивая кого-то: - Ах, чудо двадцатого века! Ах, испепеляющие лучи!
Абсолютное оружие! - генерал захохотал. - Чушь! Чепуха! Не то нам нужно.
Разве только временно... В ожидании ваших лучей... Лучи Уайтхэча! Вот
чудо!.. Истинное чудо! - Глаза генерала засверкали, он заговорил с
энтузиазмом: - Убивать, только убивать! Не разрушая, не сжигая!.. Куда там
лучам Ундрича, атомной бомбе далеко им до вашего изобретения! Все
целехонько и попадает нам в руки! Идеальное оружие! И гуманное...
Мгновенная смерть, как от молнии... Без ранений, без боли... Заткнем рот
всем этим сторонникам мира!
Уайтхэч слушал все более внимательно. Хорошо, конечно, что господа
генералы видят разницу между лучами Ундрича и тем, что ищет Уайтхэч в
течение многих лет. Впрочем, это ясно... Даже генералам-банкирам ясно.
Лучи Уайтхэча! Да, это было прекрасно... И вполне возможно. Но при одном
условии: не покидать лабораторию.
Но едва Уайтхэч приходил к этой мысли, как чувство обиды с новой силой
поднималось в нем. Реминдол мог тысячу раз повторять свои аргументы - все
же Уайтхэч чувствовал, что с ним поступили по-свински.
- Все это хорошо, генерал, - как можно тверже сказал он, - но все это не
может изменить моего решения. Если вы действительно так относитесь к моим
работам, тем более странно ваше отношение ко мне лично.
- Опять вы свое: лично, лично! - уже раздражаясь, воскликнул Реминдол. -
Простите, профессор, мне кажется, вы сами все раздуваете. И, в конце
концов, дело действительно примет неприятный для вас оборот, если вы
уйдете.
- Почему это?
- Ваше имя достаточно известно, уход ваш не останется незамеченным. А как
объяснить его? На вас произвела такое впечатление вся эта история с
Ундричем, а ведь она известна лишь в нашем узком кругу. А вы убеждены, что
она не всплывет, если вы уйдете?
- Ну, знаете, это зависит от порядочности некоторых людей, - возразил
Уайтхэч.
- Допустим, этого не случится. Найдут другое объяснение, не менее
неприятное. Подумайте, в какое время вы оставляете работу? Хотите, чтобы
вас причислили ко всему этому чьюзовскому окружению, которое призывает
ученых бросить военную работу? Вы были на их собрании?
- Я получил приглашение... Но я болен... Впрочем, и здоровым не пошел бы...
- Но вы знаете, что там произошло?
- Вы видите, - Уайтхэч неопределенно показал на свои ноги, укутанные
пледом. - До газет ли тут...
- Как, ничего не знаете? Ну, тогда понятно, почему вы продолжаете
упорствовать.
И Реминдол, не скупясь на подробности, принялся расписывать все ужасы
этого собрания. Уайтхэч слушал и все более задумывался. Реминдол, пожалуй,
прав: положение действительно сложилось бы двусмысленное, если бы он
сейчас оставил свою лабораторию. Конечно, пойдут слухи: Уайтхэч
"забастовал". А как опровергнуть? Жалобой на то, что его обидели?
Совершенно невозможно...
- Ваш Грехэм тоже отличился, - продолжал между тем Реминдол, расхаживая по
комнате. - Не слышали? Как же! Публично, демонстративно подписал
коммунистическое воззвание против атомной бомбы. Тут же, на собрании...
- Грехэм? Не может быть! - в волнении воскликнул Уайтхэч. Он даже
приподнялся и сел.
- Не может быть? - иронически переспросил Реминдол, останавливаясь посреди
комнаты. - А по-моему, этого и следовало ждать. Достаточно я наслушался от
него разных фантазий!
Уайтхэч молчал. Он никак не мог прийти в себя от неожиданности. Итак,
Грехэм все-таки сделал то, чего так боялся Уайтхэч. И когда! В то время,
как он, Уайтхэч, воображал, будто его ученик терзается по поводу
оскорбления, нанесенного его учителю, Грехэм выступил на публичном
собрании... Но, может быть, он и сделал это под влиянием обиды?..
- Что же, он отказался работать? - спросил Уайтхэч, глядя исподлобья на
Реминдола.
- Нет, надо отдать ему справедливость: даже других призывал не бросать
военной работы. Он не из "забастовщиков". Но все равно: пришлось
отстранить...
- Отстранить?.. Грехэма отстранить? - Уайтхэч забыл, что он болен: встав с
дивана, он вплотную подошел к Реминдолу. У него все кипело внутри от
негодования.
- Ну, он еще счастливо отделался, - поспешно сказал Реминдол. - Но
невозможно допустить, чтобы директор секретной лаборатории так вызывающе
держал себя. Приходится в назидание другим...
- На что ж вы, собственно, надеетесь? Я ухожу, Грехэма выбросили, кто же
вам найдет лучи?
- Вы не уйдете, - упрямо сказал Реминдол.
- Нет, уйду! Именно теперь уйду! - закричал Уайтхэч. Он чувствовал, что
еще мгновение - и он перестанет сдерживать себя. - Выбросить Грехэма! Да
знаете ли вы, что он собой представляет? Я за него сотни ваших Ундричей со
всеми его секретами не возьму! Грехэма надо удержать, во что бы то ни
стало удержать.
- Что ж, прикажете нам потакать ему? - недовольно сказал генерал. - А
глядя на него, и другие начнут подписывать коммунистические прокламации!
Много развелось среди ученых вольнодумцев, радикалов и прочих...
- Эх, генерал, говорите, много развелось, а не замечаете, что своей
политикой еще больше разводите... Конечно, плохо, что Грехэм подписал, а
вот то, что вы его выбросили, - в тысячу раз хуже! Не беспокойтесь: он
хоть и подписал, а продолжал бы преспокойно работать и очень нам помог бы.
Глядя на него, и другие работали бы. А теперь скажут: уж если такого, как
Грехэма, выбросили, значит, и впрямь нельзя работать. Вы думаете, за вами
пойдут? За мной пойдут? Черта с два! Нам с вами веры нет. Мы милитаристы.
И за Чьюзами не все пойдут: слишком красные. А вот за Грехэмом пошли бы. А
вы... - Уайтхэч с досадой махнул рукой. - И Грехэма прямо в объятия к
Чьюзам толкаете. Да что там говорить!.. - Уайтхэч с такой силой опустился
на диван, что пружины зазвенели.
Генерал Реминдол несколько опешил от такого натиска старика.
- Ну, вы уж слишком... - только и сумел ответить он.
- Да, господин генерал, ученые все-таки не сержанты, - язвительно сказал
Уайтхэч. - А научные лаборатории, даже военные - не казарма. При ваших
методах вам скоро придется самому заниматься изобретениями...
Реминдолу больше всего хотелось ввернуть старику что-нибудь пообиднее,
вроде того, что и от его изобретений толку не видно, но приходилось
терпеть и ухаживать за брюзжащим ученым. И как можно миролюбивее Реминдол
сказал:
- Право, профессор, вы переоцениваете вашего ученика. Лично я нисколько не
жалею о его потере, когда есть такой учитель...
Реминдол и не подозревал, что этот комплимент приведет в ярость Уайтхэча.
Он снова вскочил с дивана.
- Не будет Грехэма - не будет и меня! Вот вам мое последнее слово! -
хрипло крикнул Уайтхэч. Он стоял посреди комнаты в темном халате, с
открытой лысой головой, глаза его метали молнии - он наконец решился.
Сейчас он действительно напоминал средневекового монаха-инквизитора.
Прокричав свой ультиматум, Уайтхэч вернулся на диван, лег, укрылся пледом
и повернулся лицом к стене.
Эта сцена произвела впечатление на Реминдола. Но он не хотел уступить.
- Вот я и оказался прав! - воскликнул он с наигранным оживлением. -
Выходит, вы бросаете работу из солидарности с Грехэмом. Так все это и
поймут. Да так оно и есть.
Уайтхэч даже не обернулся.
- Да, папаша и сынок Чьюзы могут себя поздравить: взять в плен Уайтхэча -
дело не маленькое.
Уайтхэч лежал все так же неподвижно, лицом к стене. Реминдол в недоумении
несколько раз прошелся по комнате.
- Профессор!
Уайтхэч не ответил.
- Но, черт возьми, не можете же вы требовать, чтобы мы сами пригласили
Грехэма! - раздраженно сказал Реминдол, остановившись против дивана и
недовольно рассматривая спину Уайтхэча. - Приглашать после всего, что
случилось!
Уайтхэч по-прежнему молчал.
Реминдол опять зашагал по комнате. Затем снова остановился у дивана.
- Если бы он отказался от своей подписи...
Уайтхэч полуобернулся:
- Я с ним поговорю...
- Ну что ж, пожалуй... - согласился Реминдол. - В конце концов, зачем нам
терять прекрасного работника? Конечно, он просто фантазер, не больше...
Если вы сумеете наставить его на путь истины...
После отъезда Реминдола Уайтхэч долго лежал все в том же положении, лицом
к стене. Он старался разобраться в своих чувствах. Это было совершенно
необходимо, прежде чем начать решительный разговор с Грехэмом.
Сообщение о Грехэме потрясло его. Потрясло ничуть не меньше, чем история с
открытием Ундрича. Да что там не меньше - больше, гораздо больше! Почему?
Может быть, просто потому, что второй удар ощущается сильней первого: ведь
он падает уже на пораженное место. Но нет, во всей этой истории с Грехэмом
что-то такое его пугало даже больше, чем то, что случилось после открытия
Ундрича. В чем же дело?
И вдруг он понял: тут уже ничего не зависело от его воли. Даже подав свое
заявление об уходе, он все-таки оставался волен отказаться от него. Он
знал, что его будут упрашивать... Ну что ж, можно было немного потянуть...
Может быть, даже и Грехэм отказался бы от работы... Это было бы
эффектно... А потом все-таки сменить гнев на милость... И Грехэма
уговорить. Все было в его воле. Стараясь до конца разобраться в своих
чувствах, Уайтхэч должен был признаться себе, что, пожалуй, он так бы и
поступил. Не губить же, в самом деле, свою ученую карьеру! А теперь все
зависело не от него, а от Грехэма...
Мысль о том, что Грехэм уйдет, была для него невыносима. Допустить, чтобы
этот молодой талантливый ученый, его ученик, погиб, исчез, ничего не
сделал, не прославил своего имени - нет, это невозможно, это невероятно! И
все же Уайтхэч должен был признаться себе, что к этому искреннему чувству
примешивались и эгоистические соображения: а как же он без Грехэма?
Наедине с самим собой он понимал, что ультиматум, предъявленный им
Реминдолу: "не будет Грехэма - не будет и меня!", был больше ультиматумом
судьбы: не будет Грехэма - не будет и "лучей Уайтхэча - Грехэма".
Может быть, напрасно он уступил Реминдолу? Следовало бы требовать
безоговорочного возвращения Грехэма. Но на это они не пошли бы... Отказ от
подписи - это минимум. Да это нужно и для Грехэма. Это поставит точку,
иначе он будет катиться дальше...
Но удастся ли уговорить Грехэма? Уайтхэч был далеко не уверен в этом.
Самое плохое заключалось в том, что он никак не мог по-настоящему понять
психологию всех этих ученых, которым вдруг почему-то стало стыдно работать
на войну. Уайтхэч считал это просто недостойным уважения, слабонервностью
и сентиментальностью; подчас он готов был даже видеть за этим какие-то
скрытые побуждения - это было бы ему понятней. Но Грехэма нельзя было
заподозрить в таких побуждениях, а это только усложняло задачу.
Ну как объяснишь ему, что так история шла испокон веков: люди воевали в
тридцатилетних и столетних войнах, воевали сначала мечами, потом ружьями,
наконец пушками и танками, а теперь будут воевать лучами и атомными
бомбами - что тут нового и необычного? Это азбучные истины, кто их не
знает, а вот, поди ж ты, люди все-таки сентиментальничают. Ученый должен
быть бесстрастен, как полководец: что было бы, если бы Наполеон бледнел
при мысли о пролитой в его сражениях крови? Всем этим слабонервным ученым,
вроде Грехэма, мерещатся наяву кошмары: реки крови, горы трупов... А
ученый должен к этому относиться так же спокойно, объективно, как, скажем,
к цифрам убитых в столетнюю войну... Кого они теперь волнуют? Собственно,
ученого даже и эти цифры не должны интересовать: виноваты ли ученые в том,
что человечество не может жить без войн?
Но Уайтхэч отлично знал, что аргументировать таким образом - значит только
раздражать противника. Оставался один-единственный аргумент, который
производил впечатление: мы должны готовиться к войне, потому что на нас
готовятся напасть. Но вот этим-то единственно действенным аргументом
Уайтхэч и не умел пользоваться. В своих рассуждениях о неизбежности войн
он был совершенно искренен, такова была его вера, а лишь доходило до
утверждений о том, что "Коммунистическая держава готовится к агрессии",
Уайтхэч начинал кривить душой, в споре же с Грехэмом это не годилось. Тот
вопрос, который для Грехэма являлся решающим: кто агрессор? - Уайтхэчу
казался не только несущественным, но и глупым. Боже мой, да не все ли
равно, кто начал? Существуют две системы - значит, между ними должна быть
война. Это была тоже азбучная истина, и поэтому, как только Уайтхэч
пробовал доказывать, что нападать готовится Коммунистическая держава, а не
Великания, ему казалось, что он доказывает, что Великания глупа, а
Коммунистическая держава умна. Ему чудилось, что противник видит это, он
терялся... Не принадлежа к числу профессиональных политиканов, Уайтхэч не
владел их искусством скрывать истины, в которые веришь, и выдавать за
истину то, во что не веришь...
Уайтхэч думал, ворочался с боку на бок, диван под ним скрипел, но ничего
другого надумать он не мог. Надо было говорить с Грехэмом, а как дело
покажет. К такому выводу он приходил каждый раз, когда решал беседовать с
Грехэмом "по душам". Очевидно, все дело было в том, что обманывать Грехэма
он не мог, обратить же его в свою веру тоже было невозможно - более того,
приходилось скрывать от него свой символ веры.
Он встал с дивана и, кряхтя и вздыхая, несколько раз прошелся по комнате,
прежде чем решился подойти к телефону. С неприятным предчувствием неудачи
он позвонил Грехэму и пригласил его немедля приехать. Затем, так же
кряхтя, снова улегся на диван и принялся ждать.
Часа через полтора ему доложили о приезде Грехэма. Уайтхэч остался лежать:
и плохо чувствовал себя, да, пожалуй, Грехэм будет осторожней и уступчивей
в споре с больным.
- Чарли, Чарли, рад вас видеть! - приветствовал гостя Уайтхэч,
приподнимаясь и опираясь на локоть.
- Что с вами, учитель? Я был у вас - меня не приняли.
- Сейчас лучше, Чарли. Правда, если бы не этот случай, я вас еще не вызвал
бы. Чарли, послушайте, как вы могли?..
- Вы о чем? О воззвании?
- Конечно.
- Вы спрашиваете, как я мог. А я вам скажу: не мог иначе.
- Но, Чарли, вы же понимаете, что это значит? Конец, конец всему, вашей
научной деятельности, мечтам о крупном открытии... Вы заслуживаете
лучшего, Чарли. Заслуживаете славы, Чарли, поверьте мне, старику.
- Бог с ней, со славой, если такой ценой... И потом вы же сами, учитель,
собирались уходить...
- Я другое дело. Моя жизнь кончена... Да и то, когда хорошенько
пораздумал, понял, что глупо уходить из-за личной обиды.
- У меня не личная обида.
- Понимаю... И все-таки... - Уайтхэч упорно избегал переходить на зыбкую
почву принципиального спора: этот задушевно-интимный тон скорее мог
подействовать на мягкого Грехэма. - Словом, Чарли, вы просто горячая
голова, вспыхнули, загорелись... Я понимаю... И все понимают... Я берусь
дело уладить. Реминдол отменит свой приказ...
- Зачем?
- То есть как зачем?
- Да, зачем? Чтобы я вернулся в лабораторию, искал "лучи смерти", а
Реминдол и прочие генералы лучами уничтожали людей?..
Уайтхэч поморщился: кажется, без
...Закладка в соц.сетях
